Осколки

Дождь заливал Хокинс. Не летний, тёплый, а холодный, осенний, пронизывающий до костей. Нэнси сидела в машине перед домом Стивена Харрингтона, сжимая блокнот с беспорядочными заметками о барбароссе и Векне. Пальцы дрожали — не от холода. От осознания. От ужаса, который никак не уляжется в стройные строки газетной статьи. От взгляда Джонатана, полного боли и понимания, который говорил ей без слов: «С нами кончено. Мы сломаны об одно и то же». Она завела мотор, но ехать домой, к идеальной гостиной и обеспокоенным взглядам матери, было невыносимо. Она ехала без цели, пока не оказалась у городской смотровой площадки, того самого места, где когда-то курила с Робин, чувствуя себя бунтаркой. Площадка была пуста. Кроме одного «Камаро» металлического оттенка, в стёкла которого хлестал дождь. Нэнси почти развернулась, но потом остановилась. Что-то в этом одиноком автомобиле, запертом в клетке из дождя, резонировало с её состоянием. Она заглушила двигатель и просто сидела, глядя на жёлтые огни города внизу, размытые водяными потоками. Стук в стекло заставил её вздрогнуть. За окном, промокший насквозь, стоял Билли Харгроув. Его голубые рубашка липла к телу, кудри, обычно гордо взбитые, печально облепили лоб. Он не ухмылялся, не строил из себя крутого парня. Он выглядел… пустым. — Уиллер? — его голос пробивался сквозь шум дождя. — Чего торчишь тут одна? Место занято. Она опустила стекло. — Площадка общая, Харгроув. Иди согрейся в своей тачке. — Не работает печка, — отрезал он и, не дожидаясь приглашения, открыл её дверь и упал на пассажирское сиденье, принося с собой запах мокрой кожи, сигарет и чего-то горького — дешёвого виски, может быть. Он сидел, сгорбившись, и трясся мелкой дрожью. В свете фонаря она увидела, что у него на скуле свежий синяк. Не из потустороннего мира. Очень даже из этого. — Что с лицом? — спросила она, и её собственный голос прозвучал устало, без обычной для неё осуждающей нотки. — Проколол шину о дождь. Хулиганю, — буркнул он, но не встретился с её взглядом. Потом тихо добавил: — Отчим. Не сошлись во взглядах на мой музыкальный вкус. Молчание повисло густое, как дождь за окном. Нэнси не знала, что сказать. «Мне жаль»? Ему не нужно было её сожаление. — Ты чего здесь одна? — наконец спросил он, вытирая лицо мокрым рукавом. — Принцесса с правильной стороны города. Не потерпела бы неряху Стива? Или его нового приятеля, который не играет в бейсбол? Он пытался задеть. Но это прозвучало слишком нарочито, как будто он цеплялся за привычную роль, потому что сил на правду уже не было. — Я не могу писать, — вдруг выпалила Нэнси, сама удивившись своей откровенности. — У меня в голове… чертово Извращённое. Тени, крики. Монстры, которые пожирают не тела, а воспоминания. А я должна превратить это в статью для школьной газеты. «Местные подростки пережили стресс». Боже. Билли повернул голову, впервые внимательно глядя на неё. Не как на тело, не как на трофей, а видя её. — А ты что, там была? В этой… разверзшейся адской пасти? — Я была, — её голос дрогнул. — Я стреляла в чудовище. Видела, как оно… И теперь каждую ночь я просыпаюсь от того, что оно за мной снова идет. Билли усмехнулся коротко и беззвучно. — Приветствую в клубе, Уиллер. Только у меня мой монстр — метр восемьдесят ростом, с ремнём и орущей сиреной в голове, которая не даёт спать. И в него не выстрелить из ружья. Она посмотрела на его синяк. На руки, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели. Этот показной мачизм, эта броня из злобы и агрессии — она вдруг увидела в ней трещины. Увидела того самого мальчика, который, по слухам, бегал по пляжу с сестрёнкой на плечах, пока его мир не разбился вдребезги. — Он хочет, чтобы я был как он, — тихо сказал Билли, глядя в лобовое стекло. — Или исчез. — Я знаю это чувство, — прошептала Нэнси. — Только от меня хотят, чтобы я была… идеальной. Улыбающейся. Невидимой в своей правильности. А внутри… я вся в осколках. Словно что-то сломалось в плотине между ними. Они больше не говорили. Они просто сидели в машине Нэнси, двое сломанных подростков, запертых в одном маленьком сухом пространстве посреди вселенского потопа. Дождь стучал по крыше, убаюкивающе. Нэнси не помнила, кто двинулся первым. Может быть, это она потянулась, чтобы разгладить его мокрую прядь на лбу. Может, это он, потеряв последние силы, опустил голову ей на плечо. А потом его губы нашли её ладонь — не поцелуй, а жест отчаяния, проверка на реальность. И она ответила. Не поцелуем принцессы, каким целовала Стива. А поцелуем утопающего — жадным, солёным от дождя и слёз, полным всей той боли и ярости, которые они не могли выразить словами. Это было некрасиво. Неправильно. Он был жестоким задирой с сигаретным запахом. Она — отличницей с разбитым сердцем. Они вцеплялись друг в друга, как в спасательный плот, оставляя синяки на бёдрах и сминая её безупречную блузку. Это был не секс. Это была битва. Попытка через боль в другом человеке доказать себе, что ты ещё жив. Когда всё кончилось, дождь почти стих. Билли лежал, прижавшись лбом к её плечу, его дыхание было горячим и неровным. Она водила пальцами по его мокрым волосам, по шраму на его спине — старому, от ремня. — Это было ужасно, — тихо сказала она в тишину. — Да, — хрипло согласился он. — Повторим? Она фыркнула, и это фырканье перешло в истерический, срывающийся смех, в котором было больше слёз, чем веселья. Он присоединился. Они смеялись, пока не стало больно. Он ушёл к своему «Камаро» на рассвете, когда дождь совсем прекратился. Они не обменялись номерами. Не пообещали увидеться. Не было ни «милого», ни «милой». Это был пакт о взаимном невмешательстве в разруху их жизней. Но когда Нэнси вернулась домой и села за пишущую машинку, пальцы перестали дрожать. Она вставила чистый лист и выстукала заголовок: «Призраки, которых мы носим в себе: Тихая эпидемия в Хокинсе». Она писала не о демогоргонах. Она писала о синяках, которые видны и не видны. О криках, заглушаемых музыкой. О тиранах в собственной гостиной. Она писала правду. Её новое оружие. А Билли, ведя своё «Камаро» по мокрому шоссе, нащупал на пассажирском сиденье забытую ею заколку. Не выбросил её в окно. Зажал в кулаке, пока металл не стал тёплым. У него не было слов, чтобы назвать то, что случилось. Но на один день сирена в его голове стихла. Её сменил тихий, навязчивый звук — стук её пальцев по клавишам машинки, который он унёс с собой. Звук борьбы. И он почему-то давал сил бороться самому. Их пути ещё пересекутся — в школьном коридоре, на парковке, может быть, снова в дождь. Они не будут влюблённой парой. Они будут двумя одинокими маяками в ночи, мигающими друг другу на языке непонятном, запретном и таком необходимом: «Я вижу твою боль. И я тоже ещё жив».