Запретная частота

Их пакт о невмешательстве работал с точностью часового механизма. В школьных коридорах они проходили мимо друг друга, не замедляя шаг. Взгляды Билли скользили по ней с привычной, показной ленивой оценкой, за которой теперь скрывалось что-то острое, знающее. Нэнси отвечала ледяной, безупречной вежливостью. Они были идеальными актёрами. Но у пакта были свои каналы. Тайные и невероятно громкие. Канал первый: музыка. Нэнси никогда не слушала хэви-метал. Теперь кассета с перезаписанным «Ride the Lightning» лежала у неё под сиденьем. Грохочущие гитары и яростный вокал не были музыкой. Они были воплощением той невысказанной ярости, которую она носила в себе. Она включала её на полную громкость, когда одна ехала за город, и кричала вместе с певцом, пока не саднило горло. Это было лучше любого психотерапевта. Билли, в свою очередь, начал слышать в рёве своих колонок новые ноты. Раньше музыка была просто стеной звука, чтобы заглушить всё. Теперь он ловил в ней мелодию. Отчаянную, надломленную, но — мелодию. Он даже поймал себя на том, что мурлычет под нос какую-то попсовую ерунду, которую могла слушать она. И тут же яростно переключал радио. Канал второй: бунт. Статья Нэнси вышла и произвела эффект разорвавшейся бомбы. Не в газете, конечно, её там «подредактировали». Но в самиздатовских копиях, которые ходили по школе. Она говорила о вещах, о которых не принято было говорить: о домашнем насилии, о молчаливом одобрении жестокости, о травме, которую носят, как норковую шубу, стараясь не мять. Её перестали приглашать на «правильные» вечеринки. Мать плакала. Отец хмурился. Нэнси чувствовала себя отрезанной от своего же мира. И это было… освободительно. Билли прочёл статью, раздобыв один из листков. Он сидел в своей машине и перечитывал строчки про «невидимые синяки» и «тиранов в собственной гостиной» снова и снова. Потом скомкал листок, но не выбросил. Спрятал под сиденье. Он ничего ей не сказал. Но в следующий раз, когда Макс срывалась на него, он не огрызался. Просто смотрел на неё, и в его взгляде уже не было прежней злобы, а было что-то усталое и понимающее. Он просто сказал: «Отстань, малявка», — и ушёл. Это был прогресс. Канал третий: случайные встречи. Они не назначали свиданий. Они сходились, как бури — непредсказуемо и разрушительно. Однажды это случилось на заброшенной заправке за городом. Нэнси проверяла там инцидент для новой статьи (подростки, кричавшие о «летающем монстре», оказались просто пьяны). Его «Камаро» стояло позади. Он менял проколотое колесо, весь в грязи, ругаясь сквозь стиснутые зубы. — Нужна помощь? — спросила она, остановившись в трёх шагах. — Что, Уиллер, будешь читать лекцию о феминизме и менять шину? — огрызнулся он, не оборачиваясь. — Я могу просто уехать. Он выругался ещё раз, но сдавленно. — Держи домкрат. Не дай ему съехать. Она молча помогала. Её чистые руки стали грязными, ногти сломались. Они не касались друг друга. Но когда колесо было на месте, он протянул ей тряпку, чтобы вытереть руки. Их пальцы встретились на секунду. — Спасибо, — пробурчал он, глядя куда-то мимо. — Не за что. Она уехала первой. В зеркале заднего вида видела, как он долго смотрел ей вслед, прежде чем сесть в машину. Вторая встреча была на стоянке у супермаркета. Он вышел из магазина с пачкой сигарет и бутылкой дешёвой колы. Она грузила в багажник пачки бумаги для машинки. Увидев его, она замерла. Он подошёл, взял из её рук тяжёлую пачку и бросил в багажник. — Писательница, — произнёс он, и в этом не было насмешки. Был факт. — Громила, — ответила она. Тоже факт. Он кивнул, его взгляд упал на её шею. Там, под воротником блузки, виднелся крошечный синяк — след от его зубов в ту дождливую ночь. Его глаза потемнели. Он резко отвернулся. — Береги себя, Уиллер. — Ты тоже, Харгроув. Они расходились, но пространство между ними вибрировало, как натянутая струна. Канал четвёртый, самый опасный: обострение чувств. Нэнси ловила себя на том, что ищет в толпе его затылок. Что её бесит, когда другие девушки обсуждают его, даже с осуждением. Он был её запретным, её отражением во тьме. Она писала, и её героиня теперь была не идеальной, а злой, раненой и невероятно сильной. Билли перестал искать лёгких интрижек. Все девушки казались ему картонными, нелепыми. Они боялись его или хотели его «исправить». Она — нет. Она видела монстра и признавала его право на существование. Более того, она и сама выращивала в себе нечто похожее. Он начал читать её статьи, которые всё чаще стали появляться в городской газете под псевдонимом. Угадывал за строками её ярость, её бесстрашие. Это возбуждало больше, чем любая мини-юбка. Их третья встреча не могла быть случайной. Она была неизбежной. Это случилось поздно вечером в пустой школьной библиотеке. Нэнси засиделась за архивными статьями. Он стоял в дверях, опираясь о косяк, в кожаном куртке, с сигаретой за ухом. — Школа закрыта, — сказала она, не поднимая головы. — Вижу. — Что тебе нужно, Харгроув? — Услышал, ты копаешься в старых делах о пожаре в лаборатории. У меня есть кое-какая информация. Он солгал. Информации у него не было. Но она это поняла. И поняла, что он это понимает. Игра в кошки-мышки была окончена. Она отложила ручку. — Какая? Он вошёл, закрыл дверь на ключ (он знал, где хранится запасной). Звук щелчка замка прозвучал громче выстрела. — Такая, что лучше обсуждать без свидетелей. На этот раз не было дождя, чтобы скрыть звуки. Не было темноты, чтобы спрятать стыд. Было только жёсткое дерево стола под её спиной, холод библиотечных полок и горячее дыхание Билли в её шее. Это был не просто секс. Это был молчаливый диалог. Каждое прикосновение было вопросом: «Ты ещё сломана?». Каждое движение — ответом: «Да. А ты?». Это было ужасно и прекрасно. Они оставляли друг на друге метки — не только физические. Она вырывала из него ту самозащитную скорлупу циника. Он вытаскивал из неё принцессу, оставляя только стальную, несгибаемую Нэнси. Когда они одевались, не глядя друг на друга, Билли сказал: — Тот парень… Байерс. Он тебя любит. — Я знаю, — тихо ответила Нэнси, поправляя юбку. — И Стив любил. Всё ещё любит, наверное. Но они… они хотят склеить те осколки, которые остались. Сделать всё как было. Он повернулся к ней. Его лицо в полумраке было серьёзным, без тени привычной маски. — А я? — Ты… — она подошла и прикоснулась ладонью к его груди, где под кожей билось такое же разбитое сердце, как у неё. — Ты видишь каждый осколок. И не просишь меня не резаться. Он нахмурился, схватил её за запястье. Но не чтобы причинить боль. Чтобы почувствовать пульс. — Это нездорово, Уиллер. — Знаю, — она подняла на него глаза. — Но я устала притворяться здоровой. Он притянул её к себе и поцеловал — не в порыве страсти, а медленно, почти нежно, как будто закрепляя договор. Договор двух больных людей, которые нашли в другом не лекарство, а родственную болезнь. И решили болеть вместе, потому что так было легче дышать. Он ушёл первым. Нэнси осталась одна в тихой библиотеке, поправляя волосы. В окне отражалась её улыбка — не идеальная, не радостная. Сложная. Опасная. И на 100% её собственная. Они не были влюблены. Они были союзниками. И это было в тысячу раз страшнее и сильнее любой любви.