III

утро было тёплое, липкое. в квартире я был один. мать на работе, Дима тоже, скорее всего. я встал с кровати и побрёл сразу к шкафу. пока я не забыл каждую деталь сна, надо успеть записать. пока его поцелуй не испарился с губ, не смешался со вкусом зубной пасты. скрипящая дверь шкафа открылась. пахнуло нафталином — запахом законсервированного прошлого, в котором нет Димы. ещё нет. между грудами мягких, безликих свитеров лежала она. моя тетрадь в клетку. мои мысли. мои улики. я вытащил её, будто краденое сокровище. прижал к животу, чувствуя, как под обложкой бьётся всё вчерашнее: и тарелка, и его руки во сне, и пар из душа, и его язык у меня во рту. сел на пол, прислонившись спиной к шкафу. солнечный луч, пыльный и тяжёлый, упал на страницу. я открыл её на чистом листе. ручка дрогнула в пальцах.

Дневник

он в душе. вода. он обернулся. он посмотрел. прямо в меня. его глаза мокрые, зелёные, как заболоченное стекло. «ты всё время смотришь. подойди». его рука — мокрая, скользкая от мыла — взяла мою и прижала к своей груди. под ключицу. я чувствовал кожу, тепло, пульс. ровный, как метроном. «чувствуешь?» он наклонился и понюхал мою шею. длинно, как зверь. «ты пахнешь мной». потом он поцеловал меня. это не был поцелуй. это было причастие. я принимал его в себя. его слюну, его дыхание, его суть. я открывался, как чаша. и он вливал в меня себя. до краёв. когда я проснулся, у меня была эрекция. я кончил, думая о его губах. нарочно. медленно. чтобы запомнить. я оторвался от страницы. в квартире стояла тишина, но теперь она была другой. она была наполненной. наполненной этим текстом. этим признанием. теперь оно существовало не только у меня в голове. оно лежало здесь, на бумаге. его можно было потрогать. его можно было, прочитать. от этой мысли стало и страшно, и сладко. как будто я оставил дверь в сейф приоткрытой. я поднял глаза и посмотрел на дверь в комнату. она была закрыта. за ней — пустая квартира, полная его следов. а здесь, со мной — самая главная его часть. самая настоящая. та, что родилась в моей голове. я закрыл тетрадь. прислушался. ни шагов, ни ключа в замке. ещё есть время. я допишу позже. сначала найду ту щетинку от его щётки на раковине. получу новую вещественную улику. чтобы сны и явь не путались. чтобы всё было по полочкам. он думает, что он ушёл на работу. а он — здесь. весь. в щели моего шкафа и в каждой порe этого липкого утра. я пошёл в ванную. умыться. стряхнуть с себя липкость сна и липкость после дрочки. свет падал на раковину. и первое, что я увидел — его щётку. рядом с моей, старой, с растрёпанной щетиной. его — новая, щетина ровная, тёмно-синяя. на ней, на самой ручке, у основания, была капля засохшей зубной пасты. белая, как птичий помёт. или как что-то ещё. я не стал думать. я взял её щётку. она лежала в моей ладони тяжело, значимо. потом я выдавил на неё свою пасту и начал чистить ей зубы. жёсткая щетина врезалась в дёсны, было немного больно. но это была его боль. его щетина во моём рту. я водил ею тщательно, как будто чистил не зубы, а изнутри своё нёбо, щёки, язык, стараясь стереть свой вкус и заместить его его. паста пенилась, и я чувствовал, как где-то глубоко, под засохшим слоем, проступает вкус его пасты — ментоловый, но другой, чуть более горький. его. это был второй поцелуй за сегодня. более грубый. более реальный. потом я смотрел на неё, мокрую, в раковине, и понимал, что совершил что-то необратимое. теперь я буду делать это каждый день. душ я принял быстро, почти не чувствуя воды. мыслями я был там, в ночном, мыльном сне. под струями стоял он, а не я. когда вытирался, взгляд упал на корзину для грязного белья. она стояла, переполненная. сверху лежала матери кофта. а из-под неё, из самой гущи, выглядывал край чего-то тёмно-серого. мать таких цветов не носит. сердце ёкнуло. я отодвинул кофту. и вытащил его футболку. простую, хлопковую, с потёртым узором на груди. она была мятая, тёплая и пахла. о, боже, как она пахла. это был не просто запах пота. это был запах его кожи, нагретой за день, смешанный с его дезодорантом и тем самым, глубинным, уличным запахом, который был только у него. запах живого Димы, того, что скрывается под чистотой утра. я прижал футболку к лицу и вдохнул полной грудью. глаза сами закрылись. тело стало ватным от экстаза. в голове поплыли картинки: его спина, когда он наклоняется, его руки, поднятые, чтобы снять её через голову... я дышал в ткань, снова и снова, пока в лёгких не стало кружиться. это было сильнее сна. это был реликт. вещественное доказательство его животного, телесного существования. я не мог оставить её здесь. среди общего белья. её могли постирать. стереть этот запах. уничтожить самое ценное. я сложил футболку аккуратно, не в комок, а в плотный квадрат, чтобы лучше сохранить аромат. и унёс к себе. не в шкаф. шкаф — для прошлого, для дневника. а это — для настоящего. я положил её под подушку. теперь, когда я лягу спать, я буду дышать им. вдыхать его сон. может быть, это вызовет новый сон. ещё более реальный. я вернулся в комнату. на полу лежал закрытый дневник. я дописал:

Дневник

футболка. запах сложный, трёхслойный: пот, дезодорант, он. лежит под подушкой. теперь его ночь будет моей. я закрыл тетрадь. теперь у меня есть не только сон. у меня есть трофей. и есть план на вечер: когда все уснут, я достану её и буду дышать, пока снова не увижу его в душе. а утром снова почищу зубы его щёткой. это становится системой. религией. и я — её единственный и фанатичный служитель.