IV

Дневник

я ненавижу их вдвоём. я ненавижу, как её рука лежит на его плече за ужином — просто так, по праву. как он, склонившись, шепчет ей что-то на ухо, и она закатывает глаза со смехом, а он улыбается. не пустой улыбкой в потолок. а ей. ей. она занимает моё место. её тело там, где должно быть моё. её ухо там, куда должны долетать мои слова. она украла то, что по праву кровной одержимости принадлежит мне. за что? за миску супа? за чистые простыни? это можно купить в любом магазине. а я... я отдал бы ему всё нутро. вывернулся бы наизнанку, чтобы он посмотрел на то, что внутри. чтобы понял: вот он, мальчик, который любит тебя до клеточного распада. бери. ешь. пей. лег спать с дикой злостью. она жгла изнутри, как щёлочь. нужно было тушить. сном. но сны теперь тоже предатели — они показывают то, чего не будет. *** утро было липкое, как всегда. злоба с прошлого вечера не выветрилась, она застыла комом под рёбрами. вставать совершенно не хотелось, но надо было. сегодня в колледж. в ванную я прошёл на автомате. моя щётка в стаканчике выглядела убого, с поникшей щетиной — точное отражение меня. я даже не взглянул на неё. моя рука сама выхватила его. пластик ручки был прохладным и чужим. это был не гигиена. это был акт насилия. я впихнул щётку в рот и начал чистить зубы с такой силой, что дёсны заныли. жёсткая щетина скребла эмаль, сдирая с меня всё лишнее, все слои. я втирал его мятную пасту в каждый зуб, под десну, в щёки, пытаясь стереть себя. чтобы на вкус остался только он. металл и мята. чужое. желанное. я смотрел в зеркало на своё перекошенное лицо с белой пеной у губ и думал: «вот. вот оно. слияние. я впускаю тебя в себя. ты становишься частью моего состава». я так увлёкся этим тихим осквернением, этим святым кощунством, что не услышал шагов. дверь резко распахнулась. я вздрогнул, и щётка болезненно дёрнулась у меня во рту. в проёме стоял он. Дима. заспанный, в растрёпанных волосах, в мятых шортах. он моргнул, его взгляд — мутный, не проснувшийся — проплыл от моего лица к щётке у моего рта, к стаканчику, где его место было пусто. время остановилось. во рту — вкус его пасты и крови (я поранил десну). в руке — его щётка, как окровавленное доказательство. я замер, не в силах вынуть её, не в силах скрыть. он смотрел. непонимающе. сонно. как на непонятную, но не очень важную деталь интерьера. — доброе утро, — хрипло сказал он, зевнув. И добавил, уже отворачиваясь, будто только что заглянул проверить, свободна ли комната: — торопишься? и ушёл. не закрыв дверь до конца. я стоял, прислонясь к раковине, с его щёткой во рту, слушая, как его шлёпанцы шаркают по коридору. адреналин, взмывший было до небес, рухнул вниз, оставив после себя ватную слабость и унизительную пустоту. он увидел. он застал меня на месте преступления в самом его разгаре. и это было так незначительно, что даже не потревожило его сонного спокойствия. он просто констатировал факт моего существования в ванной и ушёл пить кофе. я медленно вынул щётку. на щетине были розовые прожилки — моя кровь, смешанная с его пастой. я сполоснул её и поставил обратно в стаканчик. рядом с моей. теперь они стояли рядышком, две мокрые вещи, и мой акт тотального слияния выглядел жалкой бытовой подробностью. он открыл дверь. он вторгся. и даже его вторжение было безразличным. я вышел в коридор. «доброе», — пробормотал я в спину, уже зная, что он не обернётся. так и есть. «доброе утро» прозвучало как приговор. не его мне. мне — от самого себя. приговор на вечную незначимость. даже в моём самом интимном, самом грязном бунте.