Выбор без выбора

Готэм погрузился в паралич. Не тишина, а гулкое, тяжёлое безмолвие ожидания, как перед ударом грома. После фабрики Марию отвезли в участок для «интервью». Её отчаянная попытка говорить с Джокером на его языке была расценена как опасная наивность, но не как соучастие. Её отпустили с предупреждением и с негласным, но очевидным наблюдением. Теперь у её дома дежурила полицейская машина. Клетка стала удобнее, но не перестала быть клеткой. День тянулся, как смола. По телевизору царила истерия. Ультиматум Джокера о сдаче Бэтмена висел в эфире, как ядовитый плод. Больница «Готэм Дженерал», та самая, где она открывала корпус, была на экранах в каждом доме — громадное, беззащитное здание, полное жизни, ставшее заложником. Мария видела, как её брат, как Брюс Уэйн, давал пресс-конференцию, умоляя Джокера о переговорах, предлагая выкуп. Играя свою роль. А в его глазах она видела лишь стальную решимость Бэтмена. Он не сдастся. Никогда. Значит, больница обречена. Если… если она не станет частью плана. Она была частью плана. Она понимала это теперь с леденящей ясностью. Его приглашение на фабрику, его намёки — всё это было не попыткой её заполучить. Это была репетиция. Проверка её готовности. И теперь он сделает следующий шаг. Он заберёт её. Чтобы поставить Бэтмена перед выбором не между абстрактной больницей и собой. А между больницей и ею. Его кровью. Его сестрой. Когда стемнело, полицейские у дома сменились. Новые лица, более усталые, более нервные. Они курили, не сводя глаз с её окна. Мария стояла в темноте гостиной, наблюдая за ними, чувствуя себя лабораторной мышью. И в этот момент погас свет. Во всём квартале. Не только у неё. Темнота накрыла улицу, густая и абсолютная. На мгновение воцарилась тишина, потом послышались выкрики полицейских, хлопанье дверей машины. Они полезли проверять щиток. Ошибка. Мария не двигалась. Она знала, что сейчас произойдёт. Она слышала его шаги раньше, чем увидела. Не со стороны двери. Со стороны вентиляционной решётки в прихожей, которая с лёгким скрипом отодвинулась. Из чёрного квадрата, слишком маленького для человека, выскользнула тень и встала во весь рост, расправляя плечи. Он был один. В темноте его фигура была лишь силуэтом, но она узнала бы его по запаху — порох, химикаты, безумие. «Пошли, Машенька, — его голос был спокойным, почти ласковым. — У нас мало времени. Они не глупы. Просто… ограничены». «Я не пойду с тобой, Джей, — сказала она твёрдо, но без вызова. Констатация факта.** «О, пойдёшь, — он сделал шаг вперёд, и слабый свет с улицы, пробивавшийся сквозь шторы, упал на его лицо. Грим был свежим, улыбка — идеально чёрной. — Потому что если не пойдёшь, я позвоню твоим охранникам и скажу, где прячется Бэтмен. И тогда твой брат либо умрёт сегодня, либо сядет в тюрьму. А больница… ну, больница всё равно взлетит на воздух. Просто так. Для смеха. Ты хочешь, чтобы всё было напрасно?» Это был идеальный шахматный ход. Он бил по её самому больному месту — по брату. И по её чувству ответственности. Он предлагал ей стать заложницей не просто физически. Морально. Своим присутствием рядом с ним она, возможно, могла что-то изменить. Оттянуть взрыв. Смягчить удар. Или… стать причиной гибели ещё большего числа людей. «Что ты задумал?» — спросила она, и голос её предательски дрогнул. «Устраиваю вечеринку, — улыбнулся он. — Пригласил пару гостей. Прокурора. Его невесту. И тебя. Будет… интимно. По-семейному». Он протянул руку. Не чтобы схватить. Чтобы пригласить. «Пойдём. В наш старый дом. Там… безопасно. Для тебя». Именно это слово — «безопасно» — прозвучало самой чудовищной насмешкой. Но она поняла. В его извращённой вселенной, где весь Готэм вот-вот должен был погрузиться в огонь и хаос, этот «старый дом» был его цитаделью. Местом, где правила его логика. И он предлагал ей убежище там. Пока снаружи рушился мир. Она посмотрела на его протянутую руку. На тёмные полосы грязи и, возможно, крови под ногтями. И медленно, как во сне, положила свою руку ему в ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — не больно, но так, чтобы она не смогла вырваться. Хватка была твёрдой, почти отчаянной. Они вышли через вентиляцию на чёрный, пустой чердак, потом по аварийной лестнице во внутренний двор. Там ждал неприметный фургон. Он затолкал её внутрь, где уже сидели двое его людей в масках. Пахло бензином и страхом. Дверь захлопнулась. Поездка была короткой и тряской. Мария сидела, прижавшись спиной к холодному металлу, и смотрела на него. Он сидел напротив, раскачиваясь в такт движению, напевая что-то бессвязное себе под нос. Иногда он смотрел на неё, и в его взгляде не было торжества. Была… сосредоточенность. Как у хирурга перед сложной операцией. Фургон остановился. Когда дверь открылась, Марию обдало запахом сырости, пыли и… яблочного пирога? Они были в глухом переулке перед старым, полуразрушенным трёхэтажным домом в районе, который когда-то был рабочим, а теперь был просто мёртвым. Это был тот самый дом. Тот, что на фотографии. Тот, где они мечтали жить. «Добро пожаловать домой, — прошептал Джокер, помогая ей выйти. Его голос звучал странно сдавленно. — Я… прибрался немного». Он втолкнул её в дом. Внутри царил сюрреализм. Первый этаж был логовом безумия: стены исписаны формулами хаоса, на столе валялись схемы, провода, банки с химикатами. Но лестница на второй этаж… она была чистой. На перилах висел старый, выцветший, но выстиранный половик. Он повёл её наверх. И открыл дверь в комнату. Ту самую комнату. Ту, что он воссоздал по памяти в своём убежище. Но здесь… здесь было настоящее. Та же самая потрескавшаяся краска на стенах, тот же скрипучий пол. Мебель — старая, но та самая. Даже занавески на окне были те же, в сине-белую клетку, выцветшие до серого. На столе стояла ваза с искусственными ромашками. И пахло… пахло яблочным пирогом. В крошечной, чудом работающей духовке действительно подрумянивался пирог. Мария застыла на пороге, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это было страшнее любого кошмара. Это была мумия их прошлой жизни, забальзамированная в сердце его безумия. «Садись, — сказал он, снимая пиджак и вешая его на спинку стула, как возвращающийся с работы муж. — Пирог почти готов. Я… я помнил рецепт. Твой рецепт». «Джей… что здесь происходит? — её голос был хриплым от подавленных слёз. — Где Харви? Где Рэйчел?» «А-а, гости! — он махнул рукой, как будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Они… на нижнем этаже. В гостевой. Немного… не в себе. Успокоительное. Но с ними всё в порядке. Пока». Он подошёл к духовке, надел прихватку-клоуна (смешное лицо с выпученными глазами) и вынул противень. Пирог действительно выглядел съедобно. «Видишь? Я могу быть нормальным. Я могу помнить. Я могу… создавать». Он поставил пирог на стол и повернулся к ней. Его лицо без гримазы, в полумраке комнаты, выглядело усталым и потерянным. «Мы можем быть нормальными. Здесь. Пока там… — он кивнул в сторону окна, за которым лежал Готэм, — …пока там идёт дождь из огня. А здесь… тихо. Только мы. Как тогда». Это была самая изощрённая пытка. Он предлагал ей островок прошлого в море созданного им же апокалипсиса. Он хотел, чтобы она выбрала этот островок. Предала всё и всех ради призрака их любви. «Это не реальность, Джей, — тихо сказала она, оставаясь у двери. — Это музей. Наш с тобой музей. И ты — его смотритель. Сумасшедший смотритель, который держит в заложниках живых людей, чтобы сохранить мёртвые воспоминания». Его лицо исказилось от боли, а затем от ярости. «ОНИ НЕ МЁРТВЫЕ! — закричал он, и его голос сорвался. — Они живее всего, что есть там, снаружи! Там ложь! Там притворство! А здесь… здесь честно! Я не притворяюсь! Я люблю тебя! Я всегда любил! И это ЕДИНСТВЕННАЯ честная вещь во всём этом дерьмовом мире!» Он тяжело дышал, схватившись за край стола. Потом выдохнул, и его плечи обвисли. «Пожалуйста, Маша… просто посиди со мной. Поешь пирога. Послушай, как тикают часы. — Он указал на старые настенные часы, которые действительно тикали. — Завтра… завтра всё кончится. Но сегодня… сегодня может быть нашим». И она, предав всё, что имело для неё значение, сделала шаг вперёд. Села за стол. Он нарезал пирог, положил ей кусок на тарелку. Они ели в тишине. Он смотрел на неё так, словно пытался впитать каждую деталь, каждое движение. Это был самый жуткий, самый трагический ужин в её жизни. А внизу, в подвале, были заперты Харви Дент и Рэйчел Доус. Заложники в спектакле, главную развязку которого они даже не могли представить. Позже, когда он вышел проверить «гостей», Мария подошла к окну. На горизонте, в районе больницы, вспыхнуло зарево. Потом донёсся приглушённый, тяжёлый грохот. Взрыв. Он всё-таки сделал это. Не дождавшись утра. Просто… потому что мог. Потому что это было смешно. Она не плакала. Она чувствовала только пустоту. И понимание: пирог, тикающие часы, эта комната — всё это было частью представления. Последним актом нежности перед финальным актом жестокости. Он вернулся, его руки были в крови. Не своей. «Готово, — сказал он просто. — Фокус удался. Теперь… теперь очередь главного аттракциона». Он подошёл к старому радиоприёмнику, покрутил ручку. В эфире была паника. Голос диктора дрожал, сообщая о взрыве, о жертвах. Потом в эфир вышел он. Голос Джокера, искажённый помехами, заполнил комнату. «…и раз уж Бэтмен решил поиграть в прятки… у меня для него два адреса! Два маленьких сюрприза! На Уэйверли-стрит, 250… и на 52-й авеню, 15! У него есть время, чтобы спасти одну парочку! Кого выберет наш тёмный рыцарь? Любовь всей своей жизни? Или белого рыцаря Готэма? Выбор, выбор, выбор… Всё дело в выборе!» Мария похолодела. Он похитил их не просто как заложников. Он похитил их как орудие. Чтобы сломать Харви. И чтобы сломать Брюса. Чтобы доказать, что даже у героев нет выбора. Есть только иллюзия, которую он, Джокер, контролирует. «Ты… ты монстр, — выдохнула она, отшатнувшись от него.** «Нет! — он подбежал к ней, схватил за плечи. Его глаза горели. — Я освободитель! Я даю им увидеть правду! Правду о них самих! Твой брат побежит к своей девушке! Он выберет любовь! А добрый прокурор… он останется гнить. И когда он узнает, что его герой предпочёл его спасти… о, это будет прекрасно! Он увидит, что его вера, его порядок — ничто! И тогда… тогда он станет таким же, как я! Свободным!» И в этот момент снаружи, заглушая вой сирен, послышался другой звук. Рев мотора. И скрежет металла. Бэтмен. Он нашёл их. Не по адресам. Он пришёл сюда. За сестрой. Джокер засмеялся, и в его смехе было ликование. «Превосходно! Он не пошёл по адресу! Он выбрал тебя! Видишь? Видишь? Даже его план рушится! Всё рушится! ИДЕАЛЬНО!» Он схватил её за руку и потащил вниз, в подвал. Там, в тусклом свете единственной лампочки, Харви и Рэйчел, привязанные к стульям, с кляпами во рту, смотрели на них расширенными от ужаса глазами. На стене тикали два таймера, соединённые проводами с грудами взрывчатки. «Меняем правила! — выкрикнул Джокер. — Прямо на ходу! Он пришёл сюда? Отлично! Пусть попробует спасти всех троих!» Сверху раздался грохот — это Бэтмен ломался внутрь. Джокер выхватил пистолет и приставил его к виску Марии. «Ни с места, мышка! Или сестрёнка получит новую улыбку!» — закричал он в сторону лестницы. Бэтмен замер в проёме. Его чёрный силуэт заполнил дверь. Он видел их всех. Свою сестру с пистолетом у виска. Дента и Рэйчел, привязанных к бомбам. И Джокера, сияющего от восторга. «Выбор, Бэтмен! — визжал Джокер. — Всегда есть выбор! Спасай их! Попробуй! Но помни — таймеры запущены! И если ты тронешь меня… она умрёт первой!» Это был тупик. Идеально спланированный тупик. Бэтмен не мог атаковать. Он должен был выбирать, кого отрезать от бомбы первым. И каждое его движение Джокер комментировал, смеясь, подгоняя, сбивая с толку. И тогда Мария увидела свой шанс. Единственный шанс. Джей держал её близко, его внимание было приковано к Бэтмену. Его палец на спусковом крючке был напряжён, но не давил. В его глазах, в эти секунды высочайшего напряжения, она увидела не безумца, а того самого Джея — напуганного, загнанного в угол, совершающего чудовищные поступки из отчаяния. Она повернула голову, её губы оказались в сантиметре от его уха. И она прошептала не «отпусти» и не «пожалуйста». Она прошептала то, что он написал в письме. Ту самую фразу, ключ к его запертой душе: «Мир — это грязный, сумасшедший, прекрасный цирк. И я хочу танцевать в нём с тобой. Но не на пепелище, Джей. На руинах не танцуют. Их заселяют крысы». Он вздрогнул, как от удара током. Его взгляд метнулся к её лицу. Пистолет дрогнул. Всего на миллиметр. Но этого было достаточно. Бэтмен, уловив момент, двинулся. Не на Джокера. Он бросился к Рэйчел и Денту, его руки превратились в размытые полосы, перерезающие верёвки. Джокер, отвлечённый её шёпотом и движением Бэтмена, на мгновение опустил пистолет. И в этот миг один из его людей, нервничавший у входа, увидев движение Бэтмена, панически выстрелил. Выстрел грохнул в замкнутом пространстве подвала. Пуля не была направлена в неё. Она была направлена в Бэтмена. Но Джей, всё ещё находясь в странном ступоре от её слов, инстинктивно рванулся. Не чтобы толкнуть её. Чтобы закрыть собой? Или чтобы схватить? Она не поняла. И они столкнулись. Пуля, предназначенная Бэтмену, прошла по касательной, сорвав штукатурку со стены, но рикошетом или осколком ударила в бок Марии. Острая, жгучая боль пронзила её, чуть ниже рёбер. Она вскрикнула, больше от неожиданности, и почувствовала, как ноги подкашиваются. «НЕТ!» — крик Джея/Джокера был нечеловеческим. В нём не было ни безумия, ни ликования. Только чистейший, первобытный ужас. Он отшвырнул пистолет, поймал её падающее тело, опустился с ней на колени. «Нет, нет, нет, Машенька, нет…» — он бормотал, прижимая её к себе, пытаясь зажать рану своей окровавленной рукой. Его грим размазывался по её лицу и одежде. Она смотрела на него, и мир вокруг терял чёткость. Она видела, как Бэтмен, освободив Дента, бросился к Рэйчел. Видела, как Харви, сорвав кляп, кричал что-то невнятное. Видела, как люди Джокера в панике разбегались. Но яснее всего она видела его лицо. Джей. Без грима, без масок. Только паника, боль и бесконечная, всепоглощающая любовь. Тот самый парень из парка. «Всё… всё будет хорошо, — бормотал он, трясущимися руками пытаясь что-то сделать. — Я же… я же обещал… научить тебя плавать…» «Джей… — прошептала она, и тёплая, солоноватая жидкость подступила к её губам. — Просто… перестань…» Её глаза закатились. Последнее, что она почувствовала, прежде чем тьма поглотила её, — это его слёзы, падающие ей на лицо, и его отчаянный, сдавленный вой, в котором не было ничего от Джокера. Только голос сломленного человека, потерявшего единственное, что имело для него смысл. А потом — только тишина и холод. И далёкий, далёкий звук сирены, будто зовущей её куда-то из этого грязного, сумасшедшего, прекрасного цирка, где её танец оборвался на самом краю.