Фабрика призраков

Доклендс. Когда-то артерия промышленного Готэма, ныне — гниющая конечность. Ржавые остовы элеваторов, провалившиеся крыши цехов, битое стекло, хрустящее под ногами как кости. Воздух здесь был другим: не смогом и выхлопами, а запахом затхлой воды, плесени и распада. Идеальное место, чтобы похоронить прошлое. Или воскресить его в самом уродливом виде. Фабрика «Готэм Текстиль» была узнаваема даже в руинах. Высокие кирпичные стены с выщербленными окнами, похожими на пустые глазницы. Именно здесь, лет шесть назад, они с Джейом, тогда ещё просто студентами, забрели во время одного из своих меланхоличных исследовательских прогулок по «настоящему городу». Нашли в углу старого склада дрожащего, тощего кота. Джей, к удивлению Марии, достал из рюкзака не бутерброд, а банку тунца, которую он, как выяснилось, носил с собой «на случай встречи с более удачливым хищником». Они кормили того кота, смеясь над его жадностью. Тогда этот мрак казался им романтичным. Теперь он был просто могильным. Мария остановилась перед зияющим проломом в стене, служившим входом. Внутри царила непроглядная темнота, пахло сыростью и… чем-то сладковатым, химическим. Её сердце колотилось, но руки не дрожали. Она включила фонарик. Луч выхватил из мрака груды мусора, обвалившиеся балки, граффити. «Внутри холодно, Машенька, — раздался голос из темноты. Эхо искажало его, делая источник неопределённым. — Иди смелее. Я же обещал сюрприз». Она шагнула внутрь. Каблуки кроссовок глухо стучали по бетону. Луч фонарика скользил по стенам, и она видела, что граффити здесь были не случайными. Повсюду — на стенах, колоннах, даже на потолке — были нарисованы карты. Пиковые валеты с кривыми, окровавленными улыбками. Десятки, сотни. Взорвавшиеся больницы, падающие самолеты, корчившиеся в огне человечки. Это был дневник его безумия, нанесенный баллончиком на кирпич. «Нравится галерея? — голос прозвучал ближе, справа. — Это только эскизы. Наброски к грядущим шедеврам». Она повернула луч. В дальнем углу зала, на троне, сколоченном из ящиков и старого фабричного оборудования, сидел он. Джокер. Он был в своей привычной одежде, но без пиджака. Фиолетовые подтяжки резко контрастировали с грязной белой рубашкой. Он рассеянно качал ногой, в руках вертел нож-бабочку, лезвие которого ловило отблески её фонаря. «Я пришла одна, — сказала она, останавливаясь в десяти метрах от него. — Как ты и просил». «Вижу, вижу, — он щурился, будто всматриваясь. — Чистая, как ангелочек. Без телохранителей. Без братца-мышки. Смело. Глупо. Но… уважительно». Он перестал вертеть нож, зажал его в кулаке. «Подойди ближе. Не бойся, я сегодня… в добром расположении духа». Она сделала несколько шагов, пока между ними не осталось пяти метров. Этого расстояния хватало, чтобы чувствовать опасность, исходящую от него, как радиацию. Его лицо под гримом казалось усталым, но глаза горели лихорадочным блеском. «Зачем ты всё это делаешь, Джей? — спросила она, опуская фонарик, чтобы луч не бил ему в глаза. — Больница? Дети? Это не ты. Тот, кого я знала, ненавидел жестокость к слабым». Он наклонил голову, как учёный, рассматривающий интересный экземпляр. «Тот, кого ты знала, был слепым щенком, Мария. Он видел жестокость, но называл её «несправедливостью». Сложным словом для простой вещи. Мир жесток. К слабым, к сильным, ко всем. Я просто… перестал притворяться, что это не так. Я стал зеркалом. А в зеркало, знаешь ли, смотреть всегда больно». «Это не зеркало! Это кривое стекло! Ты показываешь не правду, а свою боль, искажённую до неузнаваемости!» «Моя боль И ЕСТЬ правда! — он резко встал, и его тень, громадная и уродливая, метнулась по стене с картами. — Вся их система, их законы, их мораль — это просто болеутоляющее! Плацебо для масс! Я снял повязку! И я хочу, чтобы все её сняли! Посмотрели на мир без анестезии!» «Они сойдут с ума!» — крикнула она. «ДА! — его голос сорвался в торжествующий визг. — Именно! Именно! Ты поняла! Все сойдут с ума! И тогда мы будем равны! Никаких больше масок, никаких условностей! Только чистый, честный хаос!» Он тяжело дышал, затем резко успокоился, сел обратно на ящики, взгляд стал задумчивым. «А знаешь, в чём их главная ошибка? Твоего братца и его приятелей? Они думают, что я хочу разрушить их систему. Я не хочу. Я хочу доказать, что её не существует. Что это мираж. Фокус. И для этого… — он улыбнулся своей ужасной улыбкой, — …нужно просто убрать одного человека». Мария почувствовала ледяную дрожь. «Кого?» «Бэтмена, конечно! — он рассмеялся. — Он — их талисман. Их икона. Их доказательство, что можно играть по правилам и побеждать. Убери его — и вся их вера в справедливость, в порядок, рассыплется, как карточный домик. Они увидят, что под маской их защитника… ничего нет. Только человек. Испуганный, злой человек в дурацком костюме. Как и все они». Он говорил с такой искренней, почти детской убеждённостью, что ей стало страшнее, чем от любой угрозы. Он верил в это. Абсолютно. «И… больница? Как она связана с этим?» «Приманка, дорогая! — он радостно потер руки. — Самый сочный кусок! Он не сможет проигнорировать. Он придёт. Он попытается быть героем. А я… я приготовил для него тест. Экзамен, который докажет мою правоту раз и навсегда». Он встал и стал медленно прохаживаться перед ней, как лектор перед студентом. «Они все думают, что у них есть выбор. Но выбора нет. Есть только иллюзия выбора, которую создают обстоятельства. Я создаю обстоятельства. И завтра… я создам такие, перед которыми падут даже самые стойкие. Твой братец, этот Дент… они покажут своё настоящее лицо. И это будет… смешно». Он засмеялся снова, но смех быстро перешёл в надсадный кашель. Мария воспользовалась паузой. Она достала из кармана потрёпанный конверт. «Я прочитала твоё письмо. Ты писал, что тот парень… он там. Глубоко. Я верю этому. Я здесь, потому что верю ему. Не тебе». Джокер замер. Его взгляд упал на конверт, и в его глазах что-то дрогнуло. На мгновение гримаса сползла с его лица, обнажив усталые, измождённые черты. Он выглядел почти по-человечески. Почти как Джей. «Зачем ты его принесла?» — его голос стал тихим, хриплым. «Чтобы напомнить тебе. Обещание. Что он там. И что он… любил меня. А я любила его. Люблю до сих пор». «Любовь… — он произнёс слово, как что-то чужеродное, ядовитое. — Это ещё одна клетка. Самая прочная. Они пытались использовать её, чтобы удержать меня. Твоё лицо… они показывали мне фотографии. Говорили: «Вот она, твоя Мария. Она ждёт, когда ты станешь нормальным». — Он заговорил быстро, с нарастающей истерикой. — Но «нормальный» — это кто? Тот, кто закрывает глаза на грязь? Кто мирится с ложью? Я НЕ МОГ СТАТЬ НОРМАЛЬНЫМ ДЛЯ ТЕБЯ, МАША! Потому что тогда мне пришлось бы перестать быть собой! А себя… себя я уже ненавидел!» Это была первая искренняя вспышка. Не манифест, не философия. Боль. Голая, невыносимая боль. «Ты не должен был становиться «нормальным», — тихо сказала она, делая шаг навстречу. — Ты должен был оставаться живым. Таким, какой ты есть. Со своей болью, со своим взглядом. Мы могли бы справиться с этим вместе. Я же предлагала… мы можем уехать. Сейчас. Прямо сейчас. Оставить этот город, этот цирк, позади». Он смотрел на неё, и его лицо искажала мучительная борьба. Он поднял руку, потянулся к конверту, почти коснулся его пальцами. «Уехать… — прошептал он. — Начать сначала… как тогда с котом… только мы…» И вдруг из темноты за его спиной раздался шорох. Появилась фигура — громила в маске клоуна, с автоматом в руках. «Босс. Движение у входа. Похоже на полицию. Один автомобиль, без marking». Все очарование момента рухнуло. Лицо Джокера снова застыло в маске безумной радости. Он отдернул руку от конверта, словно обжёгшись. «Ах, какая жалость! — с комичной грустью произнёс он. — Свидание прервано. Твои друзья-копашки беспокоятся. Или… это братец?» Мария почувствовала приступ паники. Если это Бэтмен или полиция, всё кончено. Они спровоцируют его, и он осуществит угрозу немедленно. «Джей, пожалуйста, — умоляюще сказала она, забыв про осторожность. — Не надо больше. Пойдём со мной. Пока не поздно». Он посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнула нежность, быстро затмеваемая холодной ясностью безумия. «Знаешь, в чём разница между мной и тобой, Машенька? Ты всё ещё веришь в «поздно». В «слишком поздно». Для меня это понятие не существует. Есть только «сейчас». А сейчас… — он повернулся к своему человеку, — …мы уходим. А ты… остаешься. Скажешь им, что я жду. Завтра. В больнице. Или… где-нибудь ещё. Игра только начинается». Он сделал несколько шагов вглубь темноты, затем обернулся. «И возьми свой конверт. Это… реликвия. Музейный экспонат. Мёртвого человека». Он исчез в чёрном провале за колонной, увлекая за собой охранника. Мария стояла одна в огромном, тёмном зале, освещённая лишь узким лучом своего фонаря. Эхо его шагов затихло. Она опустилась на колени, подняла конверт, который уронила. На нём теперь была грязная полоса от его пальца. Снаружи послышался скрежет тормозов, хлопанье дверей. Голоса. «Полиция! Выходи с поднятыми руками!» Это был не Бэтмен. Это была полиция. Гордон, наверное, поставил на неё слежку. Она медленно поднялась, направила луч фонаря на стену перед собой. Среди сотен нарисованных карт джокера здесь был один, единственный другой рисунок. Неумелый, детский. Два человечка, держащиеся за руки. Рядом — четвероногое существо с ушами. И подпись, почти стёршаяся: «Джей и Маша. Кот Счастье». Он помнил. До последнего. Он помнил имя кота. Слёзы хлынули из её глаз, но она быстро вытерла их. Жалость и ностальгия сейчас были роскошью. Она повернулась и пошла навстречу мигающим синим огням у входа, сжимая в кармане холодное лезвие ножа и тёплый, потрёпанный конверт. Она не смогла достучаться сегодня. Но она увидела трещину. Миг слабости. Этого было мало. Но этого было достаточно, чтобы продолжать. Завтра он взорвёт больницу, если Бэтмен не сдастся. И она теперь точно знала — он сделает это. Не потому, что хочет смерти. Потому что хочет доказать свою правду. Ценой всего. И она, Мария Уэйн, должна была решить, на чьей она стороне в этой войне. На стороне брата, защищающего город ценой собственной души? Или на стороне безумца, который любил её так, как уже никто и никогда не сможет, и который вел этот город к гибели? Или… возможно ли найти третий путь? Путь, который спасет и город, и того парня с фабрики, навсегда запертого в теле монстра? Выйдя на свет фар полицейских машин, она прикрыла глаза. Детектив, не Гордон, кричал что-то, просил поднять руки. Она покорно подчинилась. Её обыскали, нашли нож, удивленно подняли брови. «Для защиты», — тихо сказала она. Её посадили в машину. Прежде чем дверь захлопнулась, она бросила последний взгляд на чёрный провал фабрики. Оттуда, из самой густой темноты, ей показалось, на неё смотрели два зелёных точки — то ли отблеск далёкого огня, то ли чьи-то глаза. Он наблюдал. Как всегда. Игра продолжалась. А её ход, самый опасный, был ещё впереди.