Глава 21. Пыточный зал.

Слово умирало на её губах, как последний луч заходящего солнца, как последняя капля крови из открытой раны, как последний вздох умирающего воина на поле боя. «Держись». Метис сказал ей: «Держись». И это слово стало единственным, что связывало её с жизнью, единственным якорем, за который она цеплялась, когда тьма начинала затягивать её с головой, когда боль становилась невыносимой, когда надежда умирала, чтобы через секунду возродиться снова. Но видение умирало. Вики чувствовала, как его голос становится тише, дальше, неразборчивее, как эхо в горах, как шум дождя за закрытым окном, как воспоминание о счастье, которое уже никогда не вернётся. Она чувствовала, как его руки — те самые, которые только что сжимали её ладонь сквозь тьму, сквозь стены, сквозь саму пустоту — отпускают её, растворяются, исчезают. Она чувствовала, как свет — тот самый, тёплый, золотистый, который она видела в его глазах, когда он смотрел на неё, когда говорил, что найдёт, что обязательно найдёт — гаснет, съёживается, превращается в точку, в спичку, в искру, которая вот-вот погаснет. — Нет, — прошептала девушка. — Не уходи. Не оставляй меня. Пожалуйста. Не оставляй. Но видение уходило. Она чувствовала, как тьма возвращается — медленно, торжествующе, неотвратимо. Она наползала откуда-то из-за спины, из-под ног, из самых глубин её собственного сознания, которое, казалось, сдавалось без боя. Она была такой плотной, такой густой, такой живой, что, казалось, её можно было потрогать, разрезать, утонуть в ней. Она давила на глаза, на уши, на всё тело, заставляя дышать чаще, глубже, отчаяннее. — Бонт, — прошептала она в последний раз. Его голос ответил. Тихо. Очень тихо. Едва слышно. Как шёпот ветра в листве, как шорох крыльев ночной бабочки, как шелест страниц старой книги, которую открывают впервые за сто лет. — Держись. И всё исчезло. Слово упало в пустоту, как камень в колодец, и эхо от него было таким долгим, таким тягучим, таким бесконечным, что, казалось, оно будет звучать вечно. «Держись... держись... держись...» Оно повторялось снова и снова, затихая, умирая, растворяясь в темноте, которая становилась всё плотнее, всё тяжелее, всё невыносимее. Вики лежала в этой темноте и не знала, сколько прошло времени. Секунды? Минуты? Часы? Дни? Она потеряла счёт времени в тот самый момент, когда видение исчезло, когда его голос замолк, когда свет погас. Она лежала и слушала тишину. Она была такой плотной, что, казалось, звенит в ушах. В ней не было ничего — ни шагов, ни голосов, ни даже крыс, которые могли бы скрестись где-то в углу. Только она. Только тьма. Только цепи. Цепи. Она почувствовала их снова. Они были везде — на руках, на ногах, на шее, на крыльях. Тяжёлые, ржавые, с крупными звеньями, каждое из которых, казалось, весило больше, чем она сама. Они впивались в кожу, в мышцы, в кости, напоминая о том, что она здесь, что она пленница, что она не сможет уйти. Они были холодными — такими холодными, что жгли, как огонь, как лёд, как сама смерть. Она попыталась пошевелиться. Металл зазвенел — глухо, тяжёло, безнадёжно. Цепи дёрнулись, впились в запястья, и боль — острая, обжигающая, такая, от которой темнеет в глазах и перехватывает дыхание — заставила её застонать. Девушка почувствовала, как что-то тёклое стекает по рукам, по пальцам, по локтям, капает на камень, застывает в лужицу рядом. Кровь. Непризнанная не знала, откуда она взялась. Может быть, из ран, которые оставили цепи. Может быть, из тех, что были раньше. Может быть, из тех, что будут позже. Она лежала и смотрела в потолок, которого не видела, и чувствовала, как жизнь уходит из неё вместе с этой кровью — по капле, по секунде, по вздоху. Она попыталась вспомнить, что было до того, как она оказалась здесь. Вспышка. Нож. Кровь на тёмно-синем платье. Его лицо. Бледное, испуганное, такое родное. Его голос: «Я здесь. Я с тобой». Потом — темнота. Потом — комната. Золотая клетка. Семь лиц. Азраил. Зал. Кровь. Цепи. Тьма. Она не помнила, как её сюда привели. В памяти остались только обрывки — руки, которые тащили её, голоса, которые что-то кричали, боль, которая накрывала её с головой, а потом — темнота. Только тьма. Только цепи. Только одиночество. — Где я? — прошептала она. Никто не ответил. Вики лежала на камне. Холодном, сыром, шершавом. Он был покрыт какой-то слизью, которая липла к коже и пахла плесенью и разложением. Он впивался в спину, в плечи, в затылок, отдавая свой холод в каждую клеточку её тела. Она чувствовала, как этот холод поднимается откуда-то из глубины, из самой земли, из тех мест, куда никогда не проникает солнце. Он обволакивал её, проникал в кожу, в мышцы, в кости, в самую душу. Она попыталась сесть. Цепи звякнули, впились в запястья, и боль — новая, свежая, живая — заставила её закричать. Крик получился тихим, хриплым, чужим — не её голосом. Он застрял где-то в горле, превратился в кашель, в хрип, в стон. Она упала обратно на камень, и голова ударилась о него с такой силой, что в глазах потемнело. Непризнанная лежала и смотрела в темноту. Смотрела, не видя. Ждала, не надеясь. Дышала, не чувствуя. — Бонт, — прошептала она. — Где ты? Почему так долго? Ответа не было. Только тишина. Только тьма. Только цепи, которые, казалось, становились всё тяжелее с каждым часом. Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Может, целая вечность. Она потеряла счёт времени, лежа здесь, на этом камне, в этой темноте. Она пыталась считать секунды, но сбивалась. Пыталась считать удары сердца, но они были такими слабыми, такими редкими, что, казалось, сердце вот-вот остановится. Она попыталась вспомнить его лицо. Чёрные глаза, которые видели только её. Резкие скулы, которые она иногда гладила кончиками пальцев, когда он засыпал у неё на плече. Губы, которые почти никогда не улыбались, но когда улыбались — делали её счастливой. Его голос. Спокойный, ровный, уверенный. «Я здесь. Я с тобой. Я найду тебя». — Ты найдёшь, — прошептала Вики. — Ты обещал. Она не знала, верит ли в это. Может быть, верила. Может быть, просто хотела верить. Может быть, надежда была единственным, что у неё осталось. Она попыталась пошевелить крыльями. Боль ударила сзади — острая, пронзительная, такая, что она задохнулась, выгнулась дугой, замерла, боясь дышать. Золотая нить, которой стянули её крылья, врезалась в плоть, в мышцы, в кости, в самые основания, где перья крепятся к телу. Она чувствовала, как каждое движение, даже самое слабое, заставляет эту нить затягиваться туже, врезаться глубже, резать кожу, как тонкое, острое лезвие. Она чувствовала, как кровь сочится из-под перьев, как стекает по спине, по лопаткам, по рёбрам, собирается в ложбинке позвоночника, капает на камень, застывает там, где уже есть лужицы её крови. Она попыталась дышать глубже, чтобы успокоиться, чтобы боль отпустила, чтобы тело привыкло. Но каждый вдох отдавался в спине новой волной боли, и она замирала, задерживала дыхание, ждала, когда пройдёт, а потом снова дышала, и снова боль, и снова замирала. Это было бесконечно. Это было невыносимо. Это было её новой реальностью. Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Может, целая вечность. Она лежала на камне, на том самом холодном, сыром, скользком камне, который стал её единственным миром, и чувствовала, как её тело медленно, но верно отказывает. Пальцы на руках онемели ещё вчера — она не могла их пошевелить, не могла сжать в кулак, не могла даже почувствовать, есть ли они вообще. Ноги потеряли чувствительность ещё раньше — они были просто тяжёлыми, холодными, чужими кусками плоти, которые она тащила за собой, когда пыталась ползти. Крылья были самым страшным. Вики не видела их, но чувствовала. Чувствовала, как золотая нить перетягивает каждое перо, как они вырываются, как кровоточат, как гноятся. Она чувствовала, как в раны попадает грязь, как они начинают воспаляться, как температура поднимается, а потом падает, и она то горит в огне, то замерзает в ледяной пустоте. Она попыталась вспомнить, как они выглядели раньше. Большие, чёрные, с золотистыми кончиками — её гордость, её красота, её свобода. Она помнила, как расправляла их по утрам, разминая после сна, как чувствовала, как ветер играет с перьями, когда она летит, как солнце греет их, когда она сидит на подоконнике. Она помнила, как он смотрел на них. Мальбонте. В его глазах было что-то такое, когда он видел её крылья. Восхищение? Зависть? Нежность? Она не знала. Но помнила. Теперь непризнанная не знала, осталось ли от них что-то. Не знала, сможет ли когда-нибудь расправить их снова. Не знала, сможет ли когда-нибудь летать. Мысль о том, что она никогда больше не поднимется в воздух, была почти такой же невыносимой, как боль. Почти. Она закрыла глаза. Веки были тяжёлыми, как камень, как свинец, как сама смерть. Она чувствовала, как они опускаются, как тьма сгущается, как сознание ускользает. — Не спать, — сказала она себе вслух. Голос был хриплым, чужим, почти неслышным. — Нельзя спать. Если уснёшь — не проснёшься. Она не знала, правда ли это. Не знала, умирают ли от снов. Но боялась проверить. Она открыла глаза. Тьма. Всё та же. Стены. Цепи. Камень. Боль. Она попыталась приподняться на локтях. Руки не слушались. Они дрожали, подкашивались, не держали вес. Девушка упала обратно, ударилась подбородком о камень, и зубы клацнули так сильно, что в голове зазвенело. Кровь хлынула из разбитой губы, потекла по подбородку, по шее, закапала на грудь. Она лежала и смотрела в потолок, которого не видела, и думала. Думала о том, что будет, если она умрёт здесь. Если её никто не найдёт. Если Мальбонте не успеет. Если друзья забудут. Если мир продолжится без неё. Что будет с Мими? Она будет плакать. Долго. Сильно. А потом встанет и пойдёт дальше. Потому что Мими сильная. Потому что Мими — демоница. Потому что Мими умеет жить. Что будет с Ади и Сэми? Они будут держаться друг за друга, как всегда. Будут помнить. Будут рассказывать истории. Будут смеяться, потому что Ади не умеет грустить долго, а Сэми не даст ему утонуть в печали. Что будет с Люцифером? Он будет молчать, как всегда. Будет рядом с Мими. Будет держать её за руку, когда ей будет больно. Что будет с Боней? Плюшевый медведь, который ждал её на кровати. Он, наверное, всё ещё там. Смотрит на дверь своими игрушечными глазами и ждёт, когда она вернётся. Он будет ждать вечно. Потому что плюшевые мишки не умеют переставать ждать. Что будет с ним? С Мальбонте. Он будет искать. Долго. Отчаянно. Безнадёжно. Он будет переворачивать мир вверх дном, будет пытать демонов, будет штурмовать небеса. Он не сдастся. Никогда. Но если её нет, если она умерла, если он опоздал — что тогда? Он не смирится. Он не простит себя. Он будет винить себя в её смерти, в своей медлительности, в своей слабости. Он будет мучиться. Вечно. Она не хотела, чтобы он мучился. — Не умирай, — сказала Вики себе. — Не смей умирать. Он идёт. Он обещал. Она верила. Должна была верить. Потому что если перестанет верить — всё кончится. Она лежала на камне и ждала. Тьма не менялась. Время не двигалось. Цепи не отпускали. Она начала говорить. Сначала тихо, потом громче, потом почти крича. — Меня зовут Вики Уокер. Мне двадцать три года. Я родилась на Земле, в городе... я не помню в каком городе. Я училась в школе бессмертных. У меня есть подруга Мими. У меня есть друг Ади. У меня есть друг Сэми. У меня есть друг Люцифер. Она запнулась. Слова путались, мысли разбегались. Она начала снова. — Меня зовут Вики Уокер. Я непризнанная. У меня нет энергии. Я — пустой сосуд. Но я не никто. Я — равновесие. Она повторила это несколько раз, пока слова не перестали казаться чужими. — У меня есть... у меня есть... — Она замолчала. Сердце забилось быстрее. — У меня есть Мальбонте. Она произнесла его имя, и в груди стало теплее. Совсем чуть-чуть. Едва заметно. Но теплее. — Мальбонте, — повторила она. — Мой Бонт. Мой снежный король. Она закрыла глаза и представила его. Чёрные глаза, которые видели только её. Губы, которые почти никогда не улыбались. Руки, которые держали её, когда ей было больно. Голос, который шептал: «Я здесь. Я с тобой». — Ты придёшь, — прошептала она. — Ты обещал. Слёзы потекли по щекам. Она не знала, откуда они взялись. Она думала, что их больше нет. Думала, что выплакала всё в первые часы. Но они были. Горячие, солёные, живые. Она плакала, и слёзы смешивались с кровью, стекали по подбородку, капали на камень, падали в ту самую лужицу, которая росла с каждым часом. Она плакала и ждала. Ждала, когда придёт свет. Ждала, когда откроется дверь. Ждала, когда он скажет: «Я здесь». — Я жду, — прошептала она. — Я жду тебя. Пожалуйста, не опоздай. Тьма не отвечала. Но она знала — он слышит. Он всегда слышал. Она не знала, когда наступил первый день. Здесь не было дней. Не было ночей. Не было времени. Только тьма и цепи, которые, казалось, становились всё тяжелее, всё плотнее, всё невыносимее с каждым часом. Она лежала на камне, глядя в потолок, которого не видела, и чувствовала, как реальность ускользает, как мысли путаются, как сознание медленно, но верно покидает её. Сначала она пыталась считать. Она считала удары сердца. Раз, два, три. Сбивалась. Снова начинала. Раз, два, три, четыре. Снова сбивалась. Сердце билось неровно, как часы, которые сломались, но продолжали тикать, не зная, что уже мертвы. Она считала секунды. Раз, два, три, четыре, пять. Терялась. Сбивалась. Не могла удержать. Секунды сливались в минуты, минуты в часы, часы в бесконечность. Она считала свои вдохи. Вдох — раз, выдох — два. Вдох — раз, выдох — два. Снова. Снова. Снова. Но дышать становилось всё труднее. Воздух был тяжёлым, сырым, спёртым. Он застревал в горле, не доходил до лёгких, выходил обратно хрипом, кашлем, стоном. Она перестала считать. Потом она пыталась вспомнить. Вики вспоминала своё детство. Как папа учил её кататься на велосипеде. Она упала, разбила коленку, плакала, а он обнимал её и говорил: «Ничего страшного, заживёт». Она вспоминала его руки — большие, тёплые, надёжные. Его голос, когда он пел ей колыбельные. Его запах — табак, кофе, дом. Она вспоминала маму. Ребекку. Её лица она почти не помнила — только голос, когда та пела, и запах духов. «Tobacco Vanille». Те же самые, которые она теперь носила сама. Она вспоминала, как мама брала её на руки, как кружилась с ней по комнате, как смеялась. Её смех был звонким, как колокольчик. Вики не знала, правда это или просто картинка из детства, которая застыла в памяти и не хотела уходить. Она вспоминала школу. Первый день, когда она пришла в неё — растерянная, испуганная, одна. Мими, которая подошла первой и сказала: «Ты чего стоишь? Пошли, покажу, где тут кормят». Ади, который орал что-то смешное и чуть не упал со стула. Сэми, который закатывал глаза, но улыбался. Люцифер, который молчал, но был рядом. Она вспоминала его. Мальбонте. Как он впервые появился в коридоре — чёрный, высокий, с глазами, в которых она утонула с первой секунды. Как он смотрел на неё тогда — холодно, отстранённо, но она чувствовала, что под этим льдом есть что-то ещё. Как он учил её защищаться, как стоял рядом, когда она падала, как говорил: «Вставай. Ты справишься». Как он дал ей ключ. Как приносил витамины. Как купил тридцать килограммов шоколада. Как она смеялась тогда, держа в руках его подарок, и думала: «Этот бессмертный сводит меня с ума». Как они танцевали вальс. Его рука на её талии, его дыхание на её щеке, его глаза, в которых не было холода. Как он кружил её, и мир переставал существовать, и оставались только они двое. Как он сказал: «Я люблю тебя». Или не сказал. Или только подумал. Она не помнила. Но чувствовала. Она вспоминала, как он держал её на руках после того, как Софи всадила в неё нож. Его голос: «Я здесь. Я с тобой». Его руки, которые пытались остановить кровь. Его лицо, бледное, искажённое ужасом. Он боялся потерять её. Она это чувствовала. Она вспоминала, как он ушёл за лекарствами. Как она осталась одна. Как стекло разбилось. Как её тащили к окну. Как она кричала его имя. Как он не пришёл. Не успел. Или не услышал. Или был слишком далеко. — Я здесь, — прошептала она в темноту. — А где ты? Ответа не было. Вики перестала вспоминать. Слишком больно. Слишком далеко. Слишком нереально. Потом она пыталась освободиться. Она дёрнула цепи. Металл зазвенел — глухо, тяжёло, безнадёжно. Он впился в запястья, в лодыжки, в шею, и боль — острая, обжигающая, такая, что в глазах потемнело — заставила её закричать. Крик получился тихим, хриплым, чужим. Он застрял где-то в горле, превратился в кашель, в хрип, в стон. Она дёрнула снова. Кровь хлынула сильнее, потекла по рукам, по пальцам, по локтям, закапала на камень. Она чувствовала, как она тёплая, живая, своя. Она стекала по запястьям, собиралась в лужицы, застывала, превращалась в корку, которая трескалась при каждом движении. Она дёрнула снова. Цепи не поддавались. Она билась, как птица в клетке, как рыба на льду, как зверь в капкане. Она дёргала цепи, выворачивала руки, пыталась выскользнуть из колец, которые сжимали запястья. Металл впивался в кожу, резал её, и кровь текла всё сильнее, но цепи держали крепко. Она пробовала снова и снова, пока силы не оставили её, пока руки не онемели, пока боль не стала такой сильной, что в глазах потемнело. Она упала на камень, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как тьма сгущается вокруг. Она попыталась пошевелить крыльями. Боль ударила сзади — острая, пронзительная, такая, что она задохнулась, выгнулась дугой, замерла, боясь дышать. Золотая нить, которая стягивала её крылья, врезалась в плоть, в мышцы, в кости. Она чувствовала, как перья вырываются, как кровь сочится из-под них, как каждое движение отдаётся ноющей, пульсирующей болью во всём теле. Она замерла. Не двигалась. Не дышала. Только ждала, когда боль отпустит. Она не знала, сколько прошло времени. Секунды? Минуты? Часы? Потом она попыталась ползти. Непризнанная подтянула руки, цепи звякнули, впились в запястья. Она оттолкнулась ногами, цепи звякнули снова, впились в лодыжки. Она проползла несколько сантиметров, оставляя за собой кровавый след, и упала. Подтянулась снова. Проползла ещё немного. Упала. Она ползла, не зная куда, не зная зачем. Просто двигалась. Просто пыталась. Просто не сдавалась. Камень был холодным, скользким, покрытым какой-то слизью, которая липла к коже, к одежде, к ранам. Он пах плесенью и разложением. Он был везде — под ней, над ней, вокруг неё. Она ползла, пока силы не оставили её. Пока руки не перестали слушаться. Пока ноги не отказали. Пока она не упала лицом в холодный камень и не осталась лежать, чувствуя, как кровь стекает по щекам, по губам, по подбородку. Она лежала и смотрела в темноту. Смотрела, не видя. Ждала, не надеясь. Дышала, не чувствуя. — Помогите, — прошептала она. — Кто-нибудь. Никто не ответил. Только тишина. Только тьма. Только цепи, которые, казалось, становились всё тяжелее с каждым часом. Потом она попыталась кричать. Она открыла рот, и из него вырвался звук — хриплый, слабый, почти неслышный. Она напрягла горло, напрягла грудь, напрягла всё тело, и звук стал громче, стал сильнее, стал отчаяннее. — ПОМОГИТЕ! Крик разорвал тишину, отразился от стен, вернулся к ней искажённым эхом, многократно усиленным, многократно умноженным. Он был громким, страшным, чужим. Она не узнавала своего голоса. — КТО-НИБУДЬ! Стены дрожали. Камень, казалось, вибрировал. Воздух стал плотнее, тяжелее, горячее. — ПОЖАЛУЙСТА! Крик затих. Эхо угасло. Тишина вернулась. Такая же плотная, такая же давящая, такая же бесконечная. Она лежала и ждала. Ждала, что кто-то придёт. Ждала, что дверь откроется. Ждала, что свет — тот самый, живой, настоящий — ворвётся в эту тьму и ослепит её, и она зажмурится, и кто-то скажет: «Всё хорошо. Ты спасена». Но дверь не открылась. Свет не пришёл. Тишина не нарушилась. Только она. Только тьма. Только цепи. Она закрыла глаза. Сил не было даже на то, чтобы держать их открытыми. Веки были тяжёлыми, как камень, как свинец, как сама смерть. Она провалилась в забытьё. Там было темно. Тихо. Пусто. Ни боли, ни страха, ни отчаяния. Только покой. Только тишина. Только конец. Она хотела остаться там. Навсегда. Но что-то не пускало. Его голос. Он звучал откуда-то издалека, из-за стен, из-за дверей, из-за самой тьмы. «Держись». Она открыла глаза. Тьма. Всё та же. Стены. Цепи. Камень. Боль. Но она была жива. Она всё ещё была жива. — Держись, — прошептала девушка в темноту. — Он идёт. Она не знала, правда ли это. Не знала, идёт ли он. Не знала, жив ли он. Не знала, помнит ли о ней. Но она держалась. Потому что обещала. Потому что верила. Потому что надежда была единственным, что у неё осталось. Она лежала на камне и смотрела в темноту. Ждала. Считала. Вспоминала. Держалась. Первый день тянулся вечно. Секунды превращались в минуты, минуты в часы, часы в вечность. И в этой вечности не было ничего, кроме неё, кроме тьмы, кроме цепей. Но она держалась. Потому что он обещал. Потому что он сказал: «Держись». Потому что она любила его. И надежда — маленькая, слабая, почти угасшая — всё ещё теплилась где-то в глубине её сердца. — Я жду, — прошептала она. — Я жду тебя. Пожалуйста, не опоздай. Тьма не отвечала. Но она знала — он слышит. Он всегда слышал. Вики не знала, когда наступил второй день. Или третий. Или четвёртый. Время здесь, в этой бесконечной, всепоглощающей тьме, потеряло смысл. Секунды сливались в минуты, минуты в часы, часы в вечность, и в этой вечности не было ничего, кроме неё, кроме цепей, кроме камня, кроме боли, которая стала её постоянной спутницей, её тенью, её вторым дыханием. Она лежала на камне и слушала тишину. Она была такой плотной, такой густой, такой живой, что, казалось, давит на уши, на горло, на грудь, заставляя дышать чаще, глубже, отчаяннее. Она слушала своё дыхание — хриплое, рваное, прерывистое. Она слушала своё сердце — слабое, неровное, как часы, которые вот-вот остановятся. Она слушала, как капает кровь из разбитых запястий — кап, кап, кап — и считала эти капли, чтобы не сойти с ума. Она не знала, сколько насчитала. Сотни. Тысячи. Десятки тысяч. Она сбивалась, начинала заново, сбивалась снова. Её мысли путались, разбегались, не хотели собираться в кучу. Она пыталась думать о чём-то хорошем, о тёплом, о светлом, но перед глазами вставала только тьма, только боль, только отчаяние. Она думала о нём. О Мальбонте. О его глазах — чёрных, глубоких, как сама ночь, но таких тёплых, когда они смотрели на неё. О его голосе — спокойном, ровном, уверенном, который она слышала даже сквозь стены, сквозь расстояние, сквозь саму смерть. О его руках — сильных, надёжных, которые держали её, когда она падала, когда боялась, когда не верила, что сможет подняться. — Ты придёшь, — прошептала она. — Ты обещал. Но тьма не отвечала. Только тишина. Только холод. Только цепи, которые, казалось, становились всё тяжелее с каждым часом. Девушка не знала, сколько прошло времени. Может, минуты. Может, часы. Может, дни. Она потеряла счёт времени в тот самый момент, когда видение исчезло, когда его голос замолк, когда свет погас. И вдруг — звук. Не её дыхание. Не её сердце. Не капли крови. Другой. Глухой, тяжёлый, металлический. Звук, от которого стены, казалось, дрогнули, а пол под ней качнулся. Звук открывающейся двери. Вики вздрогнула. Всё её тело напряглось, хотя она думала, что уже не способна на это. Сердце забилось быстрее, в ушах зашумело, в голове закружилось. Она попыталась приподняться, но руки не слушались, ноги не держали, и она упала обратно на камень, ударившись подбородком, разбив губу, выплюнув кровь. Свет. Он ворвался в комнату внезапно, жестоко, невыносимо. Он был ярким, ослепительным, режущим глаза, которые отвыкли от него за эти дни. Он бил по лицу, по глазам, по самой душе, заставляя её кричать, хотя крика не было — только хрип, только стон, только мольба, которую никто не слышал. — Поднимите её. Голос был спокойным, ровным, почти вежливым. Но в этой вежливости чувствовалась такая угроза, такое спокойное, выверенное, тысячелетиями отточенное жестокость, что у Вики похолодело внутри. Чьи-то руки схватили её за плечи. Грубые, сильные, равнодушные. Они дёрнули её вверх, поставили на колени, и она закричала, когда цепи впились в запястья, в лодыжки, в шею, когда крылья, стянутые золотой нитью, дёрнулись, и боль — новая, свежая, живая — пронзила её насквозь. — Смотри на меня. Она открыла глаза. Перед ней стоял Азраил. Высокий, с длинной седой бородой, в белых одеждах, которые светились в полумраке, отбрасывая тени на каменные стены. Его лицо было спокойным, безмятежным, почти добрым. Но его глаза — его глаза были холодными, пустыми, безжалостными. Такими, какими она запомнила их в том зале, когда они решали её судьбу, когда приговаривали к смерти, когда смотрели на неё, как на вещь, как на инструмент, как на ошибку, которую нужно исправить. — Где он? — спросил Азраил. Вики молчала. — Где Мальбонте? — повторил он. Его голос не изменился. Всё такой же спокойный, ровный, почти вежливый. — Мы были в школе. Его там нет. Он должен был вести уроки. Должен был быть там. Где он? Вики смотрела на него и молчала. Язык прилип к нёбу, губы пересохли, в горле пересохло. Она не могла говорить. Или не хотела. Или боялась. — Ты слышишь меня? — Азраил сделал шаг вперёд, и тень от его одежды упала на неё, закрывая свет, закрывая надежду. — Где твой метис? — Не знаю, — прошептала она. Голос был чужим, хриплым, почти неслышным. Она не узнавала его. — Ты лжёшь. — Я не знаю, где он. — Она подняла на него глаза. — Я здесь. Я ничего не знаю. Азраил смотрел на неё долго, очень долго. Так долго, что она почувствовала, как по спине бегут мурашки, как сердце сжимается, как дыхание перехватывает. Потом он кивнул кому-то за её спиной. — Начинайте. Первый удар пришёлся в живот. Она не ожидала. Не успела подготовиться. Не успела даже вдохнуть. Кулак — огромный, тяжёлый, как молот — врезался в солнечное сплетение, и мир взорвался болью. Она согнулась пополам, задохнулась, и воздух, который она пыталась вдохнуть, не шёл, застревал где-то в горле, в груди, в самой глубине, не находя выхода. Второй удар пришёлся в лицо. Голова дёрнулась назад, и темнота, которая была вокруг, взорвалась красными, белыми, жёлтыми кругами. Кровь хлынула из разбитой губы, из носа, потекла по подбородку, по шее, закапала на грудь, на цепи, на каменный пол. — Где он? — Не знаю, — прохрипела она. Третий, четвёртый, пятый. Она сбилась со счёта. Каждый удар находил новое место — рёбра, плечи, спину, живот, лицо. Каждый удар отдавался в костях, в мышцах, в самой душе. Она кричала, но крик застревал в горле, превращался в хрип, в стон, в мольбу. — Где он? — Не знаю... Она упала. Не помнила, как. Просто вдруг оказалась на полу, на том самом холодном, скользком камне, который был покрыт её кровью. Она лежала, и кто-то пинал её ногами — в спину, в бока, в ноги. Она не чувствовала боли. Только глухие удары, которые отдавались где-то далеко, как эхо, как сон, как воспоминание о чём-то, что было когда-то. — Поднимите её. Её дёрнули за волосы, поставили на колени. Она не могла стоять. Она висела на их руках, как тряпичная кукла, как сломанная вещь, которую уже не починить. — Где он? — Голос Азраила был всё так же спокоен, всё так же ровен, всё так же вежлив. — Не знаю... — Ты лжёшь. — Не знаю... Азраил сделал знак. Потом был огонь. Она не видела, откуда он взялся. Просто вдруг почувствовала жар — такой сильный, такой невыносимый, что, казалось, воздух вокруг закипел, а кожа начала плавиться. Раскалённое железо коснулось её плеча, и она закричала. Кричала так, как никогда в жизни. Кричала, пока голос не сорвался, пока не осталось только хрип, только стон, только тишина. Она чувствовала запах палёной плоти. Своего собственного тела. Своей собственной кожи. Своей собственной жизни, которая уходила вместе с дымом, вместе с запахом, вместе с болью. — Где он? — Не знаю... Они жгли её руки, плечи, спину. Каждое прикосновение раскалённого металла было медленным, выверенным, рассчитанным на то, чтобы причинить как можно больше боли. Она чувствовала, как горит кожа, как плавится плоть, как нервы, обнажённые, кричат о пощаде. — ГДЕ ОН? — НЕ ЗНАЮ... Потом были ножи. Она не видела их, но чувствовала. Тонкие, острые, они оставляли на её теле длинные, ровные разрезы — на руках, на ногах, на животе. Она смотрела, как кровь течёт по её телу, как заливает одежду, как капает на пол, застывая в лужицы, которые росли с каждым часом. — ГДЕ ОН? — НЕ ЗНАЮ... Она потеряла сознание. Они привели её в чувство водой. Ледяной, обжигающей, такой, что она закричала снова, захлёбываясь, задыхаясь, пытаясь вдохнуть, но вода была везде — в носу, в горле, в лёгких. Она кашляла, выплёвывала её, хрипела, и с каждым выдохом из неё выходила жизнь. — Где он? — Не знаю... — Ты лжёшь. — Не знаю... Она лежала на каменном полу, и вода стекала по её телу, смешиваясь с кровью, с потом, со слезами. Она не знала, плачет ли. Может быть. Её щёки были мокрыми, но она не могла понять — это вода или слёзы. — Он должен быть в школе. Его там нет. — Азраил наклонился над ней, и его лицо было совсем близко. — Где он? Она открыла глаза. В них была такая пустота, такая усталость, такое отчаяние, что, казалось, она уже умерла. — Он ушёл, — прошептала она. И вдруг поняла, что сказала правду. Поняла, что они искали его в школе, но не нашли. Потому что он ушёл. Ушёл за ней. — Куда? — Голос Азраила стал резче, острее, нетерпеливее. — Куда он ушёл? — Не знаю, — прошептала она. И это была правда. Она не знала, где он. Но она знала зачем. Зачем он ушёл. Зачем оставил школу. Зачем бросил всё. Ради неё. — Врёшь, — сказал Азраил. — Врёшь, тварь. Удар. Темнота. Они оставили её одну после того, как поняли, что ничего не добьются. Это было на третий день. Или на четвёртый. Или на пятый. Она уже не помнила. Время здесь, в этой бесконечной, всепоглощающей темноте, потеряло всякий смысл, превратилось в бесконечную ленту боли, которая тянулась, тянулась, тянулась, не зная ни начала, ни конца. Она лежала на каменном полу, и её тело было одной сплошной раной — от макушки до пяток, от кончиков пальцев до корней волос, от первого вздоха до последнего. Каждая клеточка её тела кричала, каждая мышца горела, каждая кость ныла, и в этой всеобъемлющей боли уже нельзя было различить, где кончается одна рана и начинается другая, где был ожог, а где — порез, где перелом, а где — просто вывихнутый сустав. Они ушли. Хлопнула дверь — тяжело, глухо, окончательно. Заскрежетал засов — металл завыл, входя в каменные пазы, и этот звук был похож на последний вздох, на крышку гроба, на заколачиваемый гроб. И наступила тишина. Она лежала и слушала своё дыхание. Оно было хриплым, рваным, прерывистым. Каждый вдох давался с трудом, каждый выдох застревал в горле, превращаясь в кашель, в хрип, в стон. Она слушала своё сердце. Оно билось слабо, неровно, как часы, которые сломались, но продолжали тикать, не зная, что уже мертвы. Оно то замирало, будто собиралось остановиться навсегда, то вдруг начинало биться быстрее, словно испугавшись собственной тишины, и тогда кровь толчками вырывалась из ран, заливая камень, одежду, цепи. Вики слушала, как капает кровь из разбитых запястий — кап, кап, кап — и считала эти капли, чтобы не сойти с ума. Кап — одна. Кап — две. Кап — три. Она сбивалась, начинала заново, сбивалась снова. Её мысли путались, разбегались, не хотели собираться в кучу, как испуганные птицы, которые мечутся в клетке, разбивая крылья о прутья. Она пыталась думать о чём-то хорошем, о тёплом, о светлом. О солнце, которое светило в окно её комнаты по утрам, заливая золотом подоконник, на котором сидел Боня. О снеге, который падал на её лицо в тот день, когда они сидели на скамейке в саду, и он сказал: «Можешь называть меня Бонтом». О том, как они кружились в вальсе, и мир переставал существовать, и оставались только они двое, только музыка, только его рука на её талии, только его дыхание на её щеке. О том, как он держал её на руках, когда она умирала, и говорил: «Я здесь. Я с тобой». Но перед глазами вставала только тьма. Только боль. Только отчаяние. И каждый раз, когда она пыталась представить его лицо, оно расплывалось, исчезало, таяло, как утренний туман, оставляя после себя только пустоту. Непризнанная попыталась повернуться на бок. Цепи дёрнулись, впились в запястья, и боль — острая, обжигающая, такая, что в глазах потемнело, а перед ними поплыли алые круги — заставила её застонать. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь дышать, боясь, что если сделает хоть одно движение, боль станет невыносимой. Она лежала, прижавшись щекой к холодному камню, и чувствовала, как её кровь, тёплая, липкая, живая, стекает по подбородку, капает на камень, застывает в лужицу рядом. Она лежала и смотрела в потолок, которого не видела. Смотрела в темноту и ждала. Ждала, когда придёт Мальбонте. Ждала, когда её друзья найдут её. Ждала, когда это закончится. Секунды тянулись в минуты, минуты в часы, часы в вечность. Но никто не приходил. Только тьма. Только холод. Только цепи, которые, казалось, становились всё тяжелее с каждым часом, вдавливая её в камень, вдавливая в саму землю, вдавливая в небытие. Она попыталась вспомнить его лицо. Она закрыла глаза и представила его таким, каким он был в первый раз, когда она увидела его в коридоре. Высокий, чёрный, с крыльями, которые занимали весь проём. Его глаза были чёрными, глубокими, как сама ночь, как та самая тьма, которая сейчас окружала её. Но в них не было холода. В них было что-то другое. Что-то, что она не могла тогда понять, но чувствовала каждой клеточкой своего тела. Что-то, что заставило её замереть, забыть о дыхании, забыть о мире, забыть о себе. Она представила его таким, каким он был, когда они сидели в его комнате, пили чай, молчали. Он сидел в кресле у окна, и свет падал на его лицо, делая его почти мягким, почти нежным. Он смотрел на неё, и в его глазах не было льда. Только она. Только он. Только они. Она представила его таким, каким он был, когда она теряла сознание у него на руках. Его лицо, бледное, искажённое ужасом. Его голос, который кричал её имя. Его руки, которые пытались остановить кровь. Он боялся потерять её. Она это чувствовала. — Ты найдёшь, — прошептала она. — Ты обещал. — повторила в сотый раз. В тысячный. Она не знала, верит ли в это. Может быть, верила. Может быть, просто хотела верить. Может быть, надежда была единственным, что у неё осталось. Единственным, что ещё не отняли. Единственным, что ещё не сломали. Она закрыла глаза. Веки были тяжёлыми, как камень, как свинец, как сама смерть. Она чувствовала, как они опускаются, как тьма сгущается, как сознание ускользает, как реальность тает, превращается в сон, в забытьё, в ничто. В какой-то момент — она не знала, когда, не знала, сколько прошло времени, не знала, сколько раз она проваливалась в забытьё и сколько раз возвращалась — она начала слышать голоса. Сначала ей казалось, что это галлюцинации. Что разум, уставший от боли, от темноты, от одиночества, начинает играть с ней злые шутки, пытаясь утешить её там, где утешения быть не может. Она лежала, закрыв глаза, и слушала, как голоса зовут её, как они говорят её имя, как они обещают, что всё будет хорошо. — Вики, — говорил один голос. Тёплый, мягкий, родной. Такой, который она не слышала много лет, но который узнала бы из тысячи. — Вики, держись. — Мама? — прошептала она. Губы не слушались, язык не двигался, звука не было. Но она знала — тот, кто говорил с ней, слышал. — Держись, — повторял голос. — Он идёт. Он найдёт тебя. — Кто? — Тот, кого ты ждёшь. Голос исчез. Вики лежала, вслушиваясь в тишину, надеясь услышать его снова. Но вместо него пришёл другой. Низкий, спокойный, уверенный. Тот, который она тоже помнила. Тот, который пел ей колыбельные по вечерам, когда она боялась темноты. — Вики, — сказал он. — Я здесь. — Папа? — Она не узнавала свой голос. Он был чужим, хриплым, почти неслышным. — Держись, — сказал он. — Не сдавайся. Ты сильная. Ты всегда была сильной. — Я не сдаюсь, — прошептала она. — Я жду. — Он придёт, — сказал отец. — Он обещал. Голос исчез. Тишина вернулась, но она уже не была такой плотной, такой давящей, такой безнадёжной. В ней было что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то живое. — Вики! — Это был голос Мими. Звонкий, живой, настоящий. — Вики, ты где? — Мими... — прошептала она. — Я здесь. Я здесь, Мими. — Мы идём! — крикнула Мими. — Мы идём за тобой! Ты слышишь? Мы всех там разъебём! — Не опаздывайте, — прошептала она. — Пожалуйста, не опаздывайте. — Мы не опоздаем! — крикнула Мими. — Держись! Слышишь? Держись! Голос Мими исчез. Вместо него пришёл Ади. — Вики, ты только не ссы! — закричал он. — Мы тебя вытащим! Мы всех там порвём! Даже если это будут боги! — Ади... — она почти улыбнулась. — Ты как всегда. — Я тебя люблю! — крикнул он. — Ты слышишь? Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! И Шоколадный Барон тебя любит! Он там в бешенстве, он просто летит к тебе! Ты только держись! — Слышу, — прошептала она. — Я тоже. Потом был Сэми. Тихий, спокойный, уверенный. Его голос был таким, каким она его помнила — мягким, но твёрдым, как сталь, обёрнутая в шёлк. — Вики, — сказал он. — Ты сильная. Ты справишься. Ты всегда справлялась. — Я знаю, — прошептала она. — Он идёт, — сказал Сэми. — Он не оставит тебя. Никогда. — Я знаю. — Мы все рядом, — сказал Сэми. — Мы все ждём тебя. Потом был Люцифер. Молчаливый, надёжный, верный. Он не говорил много. Он вообще почти никогда не говорил. Но когда говорил, его слова стоили тысячи. — Держись, — сказал он. — Мы рядом. — Спасибо, — прошептала она. Голоса ушли. Осталась только тишина. Но она знала — они были настоящими. Не галлюцинации. Не игра разума. Не её умирающее сознание, пытающееся утешить себя перед концом. Они были там. Они шли за ней. Они не бросили её. Вики лежала на холодном камне, в луже собственной крови, и улыбалась. Губы треснули, кровь потекла по подбородку, но она улыбалась. — Я жду, — прошептала она. — Я жду вас всех. Они пришли за ней на пятый день. Или на шестой. Или на седьмой. Она уже не помнила. Она помнила только боль, которая стала её постоянной спутницей, её тенью, её дыханием. Она помнила тьму, которая была везде. Она помнила голоса, которые звали её. Они подняли её. Грубые руки схватили за плечи, за руки, за волосы. Она не сопротивлялась. Не могла. Не было сил. Не было воли. Не было ничего, кроме пустоты. Она просто позволяла им тащить себя по длинному, тёмному, бесконечному коридору, не зная, куда они идут, не зная, зачем, не зная, сколько это ещё продлится. Коридор был бесконечным. Непризнанная шла по нему уже вечность. Она знала каждый камень, каждую трещину, каждое пятно на стенах. Она знала, сколько шагов от её камеры до зала — двести тридцать семь. Она знала, сколько раз она падала — тринадцать. Она знала, сколько раз её поднимали — столько же. Зал был тем же, что и в первый раз. Тот же чёрный мрамор, те же колонны, те же лица. Семь лиц. Они сидели на своих тронах, смотрели на неё сверху вниз, и в их глазах не было ни жалости, ни сочувствия, ни даже интереса. Только холод. Только власть. Только ожидание. — Вики Уокер, — позвал Азраил. Его голос был спокойным, ровным, почти вежливым. Таким же, как в первый раз. Таким же, как и все предыдущие разы. — Ты обвиняешься в том, что представляешь угрозу для равновесия. Твоя связь с метисом нарушает законы мироздания. Ты отказываешься сотрудничать. Приговор — смерть. — За что? — прошептала она. В тысячный раз. В миллионный. — За то, что ты есть. Они поставили её на колени. Камень был холодным, влажным, и он впивался в её разбитые колени, причиняя новую боль. Но она уже не чувствовала её. Боль была везде. Боль стала частью её. Она была её дыханием, её сердцебиением, её мыслью. — Пусть все увидят, — сказал Азраил. — Пусть знают, что случается с теми, кто осмеливается противостоять воле Хранителей. Он поднял руку. Первый удар пришёлся в спину. Она упала лицом в холодный камень, но её подняли, поставили обратно. Второй — в грудь. Она задохнулась, выплюнула кровь. Третий — в голову. В глазах потемнело. Они били её. Снова и снова. Она уже не чувствовала боли. Только холод. Только пустоту. Только темноту, которая сгущалась вокруг, затягивала, поглощала. Она смотрела на свет, который горел где-то наверху, и думала о том, как он похож на тот, что был в его комнате, когда они сидели в креслах, пили чай, молчали. Они били её ногами, кулаками, чем попало. Один схватил её за волосы, дёрнул вниз, и она рухнула на колени, ударившись о камень так, что в глазах потемнело. Другой пнул её в спину, и она упала лицом вниз, в свою же кровь. Она подумала о Боне. Плюшевом медведе, который ждал её на кровати. Он, наверное, всё ещё там. Смотрит на дверь своими игрушечными глазами и ждёт, когда она вернётся. Она подумала о Мими. О её смехе, о её объятиях, о том, как они сидели на подоконнике и пили чай, и Мими говорила: «Ты справишься». Она подумала о Ади. О его дурацких шутках, о его рыжих волосах, о том, как он всегда был рядом, когда нужно. Она подумала о Сэми. О его тихом голосе, о его терпении, о его любви к Ади. Она подумала о Люции. О его молчании, о его силе, о том, как он смотрел на Мими. И она подумала о нём. О Мальбонте. О его чёрных глаза, которые видели только её. О его голосе, который был таким спокойным, но таким родным. О его руках, которые держали её, когда ей было больно. О его обещании: «Я найду тебя». Губы не слушались, язык не двигался, звука не было. Но она знала — он услышит. Он всегда слышал. И вдруг — свет. Не тот, ослепительный, который бил по глазам, когда они открывали дверь. Другой. Тёплый. Живой. Настоящий. Он был везде — он лился откуда-то сверху, из разбитого потолка, из дыры, которую кто-то пробил в самом сердце крепости Хранителей. Он был золотистым, как её волосы, как утреннее солнце, как тот самый кулон, который она потеряла в ту страшную ночь. И звук. Не крик, не шёпот, не молитва. Грохот. Такой грохот, что, казалось, стены дрогнули, а пол под ногами качнулся. Камни падали сверху, разбиваясь о чёрный мрамор, поднимая тучи пыли, которая смешивалась с её кровью, с её слезами, с её последней надеждой. Кто-то кричал. Много голосов. И среди них — один. Тот, который она узнала бы из тысячи. — Вики! Она не могла поднять голову. Не могла открыть глаза. Но она слышала. Слышала, как он зовёт её, как пробивается сквозь тьму, сквозь камни, сквозь самих Хранителей. Потолок рушился. Огромные куски чёрного камня падали вниз, разбивая колонны, сметая троны, засыпая всё вокруг. Хранители вскочили, закричали, попытались защититься, но было поздно. Свет, который лился сверху, был таким ярким, таким живым, что, казалось, мог испепелить любого, кто посмеет встать на пути. Палачи бросили её. Они бежали, кричали, падали, их тут же накрывало обломками, и они исчезали в облаках пыли, как тени, как призраки, как те, кого никогда не было. Она упала. Не на камень. На чьи-то руки. Тёплые, сильные, родные. Они подхватили её, прижали к груди, не давая упасть. Они держали её так, будто она была самым хрупким, самым дорогим, самым важным в мире. — Вики! — Голос. Его голос. Тот, который она слышала во сне, в видениях, в темноте. — Вики, смотри на меня! Она открыла глаза. Над ней было небо. Не чёрный камень, не тени, не цепи. Небо. Серое, холодное, но живое. Над ней был свет. Тот самый, который она видела в видениях, который звал её, который обещал, что всё будет хорошо. И он. Мальбонте. Он был бледен, бледнее обычного, в глазах горел огонь — такой, какой она видела только раз, когда он защищал её от тех ангелов в коридоре. Его руки дрожали, но держали её крепко, бережно, нежно. На его лице была кровь — не его, чужая, — и пыль, и ссадины. Он был весь в этом, весь в борьбе, весь в ней. — Бонт... — прошептала она. Губы не слушались, язык не двигался. Звука не было. Но он услышал. — Я здесь, — сказал он. — Я пришёл. Я обещал. Вики хотела улыбнуться, но не смогла. Лицо не слушалось, мышцы отказывались работать. Она только смотрела на него одним глазом — вторым не видела, веко распухло, заплыло, — и чувствовала, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью, с пылью, с болью. — Не смей, — сказал метис, и его голос дрогнул. — Не смей закрывать глаза. Слышишь? Не смей. Она не закрывала. Она смотрела. Вокруг них всё рушилось. Колонны падали одна за другой, разбиваясь о пол с таким грохотом, что, казалось, земля содрогалась. Троны Хранителей были разбиты, разломаны, разметаны в щепки. Сами Хранители отступали, пытались защититься, но их магия была бессильна перед тем светом, который лился сверху, перед той силой, которая ворвалась в их крепость. Мими летала над залом, сбивая демонов, которые пытались подняться. Её крылья были огромными, чёрными, и каждое движение отбрасывало врагов к стенам, к поломанным колоннам, к разбитым тронам. Она кричала, и в её крике была такая ярость, такая боль, такая любовь, что, казалось, стены дрожат. Ади и Сэми сражались бок о бок, спина к спине, как учил их Мальбонте. Ади бил быстро, не давая врагам опомниться, а Сэми прикрывал его, отражал удары, которые могли бы стать смертельными. Они двигались как одно целое, как две половинки одного целого, как те, кто готов умереть друг за друга. Люцифер дрался с двумя Хранителями сразу. Он был силён, очень силён, и его удары были такими тяжёлыми, что даже древние существа отлетали от него, как кегли. Он не кричал, не ругался, не тратил силы на пустое. Он просто делал то, что должен был. Фенцио стоял в центре зала, его крылья были расправлены, и от них исходил такой свет, что, казалось, сама тьма отступала. Он держал портал открытым, чтобы они могли уйти, когда всё закончится. — Уходите! — крикнул Азраил, пытаясь перекрыть шум. — Уходите, пока я не передумал! — Мы не уйдём без неё! — крикнула Мими в ответ. — Она не ваша! Она наша! — Она ничья! — Голос Мальбонте перекрыл всё. Он поднялся, держа Вики на руках. Она была лёгкой, пугающе лёгкой, как перо, как тень, как воспоминание. Он прижимал её к себе, чувствуя, как её сердце бьётся — слабо, едва уловимо, но бьётся. — Она ничья, — повторил он. — Она — сама по себе. И она уходит с нами. Азраил сделал шаг вперёд. — Ты не пройдёшь, метис. Твоя сила не имеет значения здесь. Здесь наша власть. — Посмотрим, — сказал Мальбонте. Он сделал шаг к порталу. Хранители попытались остановить его. Их магия ударила со всех сторон, пытаясь сковать, парализовать, уничтожить. Но Мальбонте шёл. Он шёл, не останавливаясь, не оглядываясь, не боясь. Его сила была в нём, и она была сильнее их древней магии. Его любовь была в нём, и она была сильнее их власти. Его Вики была в его руках, и ради неё он прошёл бы сквозь самую тьму, сквозь саму смерть, сквозь самих богов. — Бонт... — прошептала Вики. Она смотрела на него, на его лицо, на его глаза, на его руки, которые держали её так бережно, будто она была единственным, что имело значение. — Я здесь, — сказал он. — Я несу тебя домой. Она закрыла глаза. — Не смей, — услышала она его голос. — Не смей закрывать глаза. Она открыла их снова. Он улыбнулся. Чуть-чуть, уголками губ. Той самой улыбкой, которую она видела только раз, когда они танцевали вальс, когда она была счастлива, когда она была жива. — Держись, — сказал он. — Ещё немного. Он шагнул в портал. Свет обрушился на неё, тёплый, золотистый, живой. Она чувствовала его кожей, каждой клеточкой, каждым вздохом. Она чувствовала, как он проникает в неё, как заполняет пустоту, как возвращает надежду. Позади них рушилась крепость Хранителей. Камни падали, стены трескались, колонны ломались. Азраил смотрел им вслед, и в его глазах было что-то, чего Вики никогда не видела. Страх. — Вы ещё пожалеете, — сказал он, но его голос был тихим, едва слышным. — Вы ещё вернётесь. Но они уже не слышали. Портал сомкнулся. Они выпали на траву. Холодную, мокрую, пахнущую дождём и свежестью. Над ними было небо — серое, низкое, но настоящее. Вокруг шумел лес — ветер качал ветки, где-то кричала птица, вдалеке журчал ручей. Вики лежала на траве, и её тело не слушалось. Она чувствовала боль — острую, пульсирующую, живую. Но она чувствовала и другое. Траву под спиной. Ветер на лице. Дождь, который начинал капать с неба, падал на её разбитое лицо, смывая кровь, смывая грязь, смывая темноту. — Вики! — Мими упала рядом на колени, схватила её за руку. — Вики, слышишь меня? Она слышала. Не могла ответить, но слышала. — Она жива, — сказал Мальбонте. — Она жива. Его голос был таким спокойным, таким уверенным, что она поверила. Поверила, что всё будет хорошо. — Мы отвезём её к врачу, — сказал Люцифер. — Немедленно. — Нет, — сказал Мальбонте. — Не надо врача. Я сам. Он опустился на колени рядом с ней, взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, сильными, родными. — Ты слышишь меня? — спросил он. Она не могла кивнуть. Не могла сказать. Только смотрела на него одним глазом, тем, который ещё видел. — Ты спасла меня, — сказал он. — Ты держалась. Ты ждала. И я пришёл. Она хотела ответить. Хотела сказать, что знала, что он придёт. Что верила. Что ждала. Но не могла. — Отдыхай, — сказал он. — Теперь ты в безопасности. Он поднял её на руки. Она была лёгкой, очень лёгкой, и он держал её так, будто она была самым дорогим, что у него есть. — Мы идём домой, — сказал он. Вики закрыла глаза. — Не смей, — услышала она его голос. — Не смей закрывать глаза. Но она знала — он не рассердится. Она знала — он будет рядом. Она знала — теперь всё будет хорошо. — Я люблю тебя, — прошептала она. Или не прошептала. Может быть, только подумала. Но он услышал. — Я тоже, — сказал он. — Я тоже. Дождь падал на них, смывая кровь, смывая боль, смывая темноту. Лес шумел, птицы пели, ветер нёс запах свободы. Она спала. Но теперь она знала: когда проснётся, он будет рядом.