Глава 29. Кто вы?

Сознание возвращалось не просто медленно — оно возвращалось так, словно кто-то тянул его из глубины, из вязкой, густой темноты, которая не хотела отпускать. В ней было непривычно спокойно и одновременно пугающе пусто, как будто там не существовало ни боли, ни времени, ни самой необходимости быть кем-то. Это не было пробуждением в привычном смысле, это было скорее выныривание — тяжёлое, неохотное, через сопротивление, через ощущение, что ты ещё не готов вернуться, что, возможно, там, внизу, было проще, потому что там не нужно было помнить. Сначала появилось тело — тяжёлое, чужое, словно его собрали заново и забыли объяснить, как им пользоваться; оно лежало неподвижно, не откликаясь сразу на команды, и каждое малейшее усилие отзывалось глухой, расползающейся тянущей болью, как будто сама ткань существования ещё не до конца срослась. Потом пришло дыхание — неровное, царапающее изнутри, с ощущением, что воздух слишком плотный, слишком настоящий, и его нужно заново учиться принимать. И только потом — сознание, которое сначала было размытым, как стекло, покрытое влагой, а затем начало проясняться, собираясь в неустойчивые, дрожащие мысли. Она открыла глаза. Белый потолок оказался первым, что встретило её возвращение — слишком ровный, слишком чистый, почти болезненно реальный после той бесформенной темноты, из которой она только что выплыла. Вики лежала на спине, не двигаясь, потому что движение казалось чем-то слишком сложным, почти невозможным, требующим усилия, которого у неё пока не было, и просто смотрела вверх, пытаясь зацепиться за хоть какую-то точку в этом мире, который вдруг оказался чужим. «Где я?» Мысль появилась не как чёткая фраза, а как ощущение, которое постепенно оформилось в слова, но за ней не последовало ответа, только тишина, тяжёлая, плотная, как будто она сама была частью той самой темноты. «Кто я?» И это было страшнее, потому что имя — да, оно было где-то рядом, почти на поверхности, но всё остальное распадалось на обрывки, на несвязанные фрагменты, которые не складывались в цельную картину. Она знала, что у неё есть прошлое, знала, что у неё есть бессмертные, знала, что у неё есть жизнь — но всё это ощущалось как что-то чужое, отдалённое, словно она смотрела на него через стекло, не имея возможности дотронуться. «Что со мной произошло?» Комната была тихой. Не просто спокойной — а слишком тихой, так, что эта тишина начинала давить, заполнять пространство, становиться почти материальной. В ней не было ни звуков аппаратуры, ни шагов, ни голосов — ничего, что подтверждало бы, что мир вокруг живой. Только она. Только её дыхание. Только пустота, которая, казалось, слушала её. И это было неправильно. Потому что в этой тишине было ощущение отсутствия. Как будто здесь должен был быть кто-то ещё. Непризнанная медленно повернула голову, преодолевая сопротивление тела, и её взгляд остановился на стуле рядом с кроватью. Белом, больше похожим на табуретку со спинкой. Он был немного отодвинут в сторону. Неаккуратно, как это бывает, когда человек встаёт в спешке или не думая. На спинке висела чёрная куртка — тёмная, тяжёлая, почти поглощающая свет. Вики нахмурилась, потому что в этом предмете было что-то странно знакомое, но это знакомство не имело формы, не имело имени, оно было как ощущение, как тень воспоминания, которое не даётся в руки. «Я её видела. Или нет?» Мысль не закрепилась, но что-то внутри откликнулось, тихо, едва заметно. И вместе с этим — образ. Он всплыл слишком резко для того, что она якобы не помнила, слишком чётко, слишком детально, словно память о нём не была разрушена, а просто… заперта. Чёрные глаза. Глубокие, не просто тёмные, а такие, в которых было больше, чем можно было увидеть сразу, как будто в них скрывалось что-то ещё — нечто тяжёлое, прожитое, и от этого взгляд становился почти невыносимым. Лицо — резкое, собранное, как будто вырезанное из камня, с чёткими линиями, с напряжением, которое не исчезало даже в покое. Губы, которые редко улыбались. Но когда двигались — в них было что-то настоящее. Он говорил с ней. Девушка знала это с абсолютной уверенностью, хотя не могла вспомнить ни одного слова, только сам звук его голоса — низкий, спокойный, ровный, такой, который не повышается, не срывается, но от этого звучит ещё сильнее, потому что в нём нет необходимости доказывать свою силу. Он держал её за руку. И это было самым ярким. Тепло. Его ладонь — тёплая, живая, настоящая, в контрасте с её холодной кожей. Его пальцы — сжимающие чуть сильнее, чем нужно, как будто он боялся отпустить. И взгляд. Этот взгляд. Он смотрел на неё так, будто она была не просто полуживой непризнанной перед ним, а чем-то гораздо большим — последним, что удерживает его здесь, единственным, что имеет значение. И это не могло быть просто сном. Не могло просто показаться. Не могло быть жалкой глупой ошибкой сознания. Слишком много было в этом… правды. Она попыталась вспомнить. С усилием. С напряжением, от которого в голове начало звенеть. Вики попыталась вспомнить. Перебрала в голове всех, кого знала. Макар — нет, у Макара глаза голубые. Ади — нет, у Ади рыжие волосы и веснушки. И глаза зеленые. Сэми — нет, у Сэми мягкие черты и добрая улыбка. И ещё он ангел. Люций — нет, у Люция красные глаза и вечно серьёзное лицо. Этот бессмертный был другим. Он был... больше. Темнее. Глубже. И сильнее каждого, кого она только что вспомнила. — Это было видение, — прошептала она вслух, и её голос прозвучал в пустой палате глухо, как камень, упавший в колодец. Бессмертным не снятся сны. Им являются видения. То, что она видела — не сон. Это было видение. Кто-то послал его ей. Или она сама создала его. Или... или он был реальным? «Он был реальным», — подумала она. — «Я чувствовала его тепло. Я слышала его голос. Я видела его глаза.» Но кто он? Девушка попыталась представить его снова. Закрыла глаза, сосредоточилась. Его лицо всплыло в памяти — чёткое, ясное, живое. Она могла описать каждую черту, каждую морщинку, каждую тень под его глазами. Но имени не было. Вообще ничего. Только лицо. Только глаза. Только ощущение, что она знает его. Знает очень давно. Но тогда почему тело помнит? Почему в пальцах до сих пор ощущается его прикосновение? Почему в груди возникает странное, тяжёлое чувство, когда она думает о нём? Почему губы… Она замерла. Медленно провела пальцами по губам, и в этом прикосновении было что-то странное — как будто они помнили больше, чем разум, как будто в них осталась память о прикосновении, которого она не могла восстановить. «Он целовал меня.» Мысль появилась внезапно, резко, почти как вспышка. И сразу за ней — чувство. Не воспоминание. А именно чувство. Тёплое. Близкое. Слишком личное, чтобы быть иллюзией. Она вдохнула глубже. И тогда пришёл запах. Сначала слабый, почти неуловимый, но он был, и с каждым вдохом становился яснее — лес, хвоя, холодная свежесть, смешанная с чем-то тёплым, почти человеческим, чем-то, что нельзя было назвать, но можно было почувствовать. Этот запах был знаком. Не просто знаком — он был важен. Он был рядом в те моменты, которые имели значение. Когда было страшно. Когда было больно. Когда она была не одна. Непризнанная повернулась, уткнулась лицом в подушку и вдохнула снова — и запах усилился, стал почти осязаемым, и вместе с ним внутри что-то сжалось, болезненно, резко, как будто память попыталась прорваться и не смогла. Он был здесь. Не в видении. Не в голове. Здесь. Рядом. Сидел. Говорил. Дышал. Ждал. Ждал… «Зачем?» Она резко отстранилась, сердце забилось быстрее, дыхание сбилось. — Кто ты… — прошептала она, и в этом вопросе уже не было только растерянности — в нём появился страх. Потому что если она забыла человека, который оставил после себя это — тепло, запах, ощущение присутствия, которое не исчезает даже в пустой комнате — значит, она потеряла не просто воспоминание. Она потеряла что-то большее. И где-то глубоко внутри, там, куда сознание ещё не могло дотянуться, уже зарождалось понимание, медленное, болезненное, неизбежное: она проснулась в своей жизни. Но эта жизнь больше не была полной. И кто-то очень важный остался за пределами её памяти — не исчезнув, не умерев, а просто… стёртым. Но не до конца. Потому что сердце, в отличие от разума, забывать не умело. Вики продолжала лежать неподвижно, глядя в потолок, но теперь её сознание уже не было пустым — в нём начиналось движение, едва уловимое, но настойчивое, как если бы внутри запускался сложный механизм, давно остановленный и теперь с усилием приходящий в работу. Мысли не приходили целыми — они появлялись фрагментами, кусками, обрывками, и между ними словно крутились невидимые шестерёнки, сцепляясь, прокручиваясь, щёлкая, пытаясь соединить то, что больше не хотело соединяться. «Он приходил вчера. Или не вчера? Я потеряла счёт времени. Он сидел на этом стуле. Держал меня за руку. Говорил что-то. Что?» «Я здесь». Голос возник в её голове так ясно, что она почти вздрогнула, потому что это уже не было воспоминанием — это звучало так, словно он говорил это прямо сейчас, рядом, у самого уха, тихо, спокойно, без давления, но с такой уверенностью, от которой невозможно было отвернуться. «Я рядом». «Я жду». Слова ложились одно за другим, и каждое из них отзывалось внутри странной болью, как будто за ними стояло что-то гораздо большее, чем просто фразы. — Зачем ты ждёшь?.. — прошептала она, и её голос растворился в воздухе, не встретив ответа. — Кто ты?.. Шестерёнки щёлкнули громче. В голове что-то зашумело, зазвенело, завертелось, ускорилось. Движение стало напряжённее, громче, и вместе с этим пришло ощущение, что она находится на грани — ещё немного, и она вспомнит, ещё чуть-чуть, и картина сложится. «Ты знаешь его» — сказал внутренний голос. — «Ты знаешь его очень хорошо.» — Откуда? — прошептала так тихо, что сама едва себя услышала. «Вспомни.» Она попыталась вспомнить. Перебрала в памяти все лица, которые знала. Учителя, ученики, друзья, знакомые. Никто не подходил. «Вспомни школу.» — Я помню школу, — сказала она вслух. — Я помню, как первый раз пришла туда. Я помню Мими, Ади, Сэми, Люцифера. Я помню Макара. «Вспомни что-то ещё.» Непризнанная напряглась, словно это было физическим усилием, как будто воспоминание можно было вытащить силой, но вместо этого внутри возникла тьма — не та спокойная, в которой она была раньше, а другая, тяжёлая, густая, наполненная чем-то тревожным. «Темнота.» — сказал голос, словно прочитав её мысли. — Какая темнота? «Там, где ты была. Там, где он был. Там, где тебя держали.» Вики почувствовала, как холод пробежал по спине. Она не помнила темноты. Не помнила, чтобы её где-то держали. Но тело помнило. Кожа покрылась мурашками, сердце забилось быстрее. Что-то внутри неё кричало: «Ты была там. Ты видела это. Ты чувствовала это». — Где? — прошептала она. — Когда? Ответа не было. Только глухое, нарастающее ощущение, что правда уже рядом. Но она пока не готова её выдержать. *** Вики лежала, не двигаясь, позволяя мыслям кружиться внутри, не пытаясь больше их остановить, и в этом странном состоянии — между бодрствованием и чем-то другим — вдруг снова пришёл запах, на этот раз не как намёк, не как иллюзия, а как нечто реальное, ощутимое, заполняющее пространство вокруг неё. Лес. Не просто запах деревьев, а глубина — влажная земля, холодный воздух, хвоя, которая сохраняет свежесть даже в тени, и что-то ещё, что невозможно описать словами, но что сразу узнаётся телом. Хвоя. Девушка вдохнула глубже, и вместе с этим вдохом внутри что-то откликнулось — не мысль, не воспоминание, а реакция, почти физическая, как если бы этот запах был связан с чем-то важным, чем-то, что когда-то значило для неё безопасность. И боль. И тепло. Он успокаивал. Когда ей было больно, он облегчал боль. Когда она была одна, он напоминал, что она не одна. — Чей это аромат энергии? — прошептала она. — Кто пахнет лесом и хвоей? Ответ пришёл сразу, без паузы, без колебаний, словно внутренний голос только и ждал этого вопроса, чтобы вырваться наружу. — Он, — прошептала она в темноту, и собственный голос прозвучал чуждо, будто принадлежал не ей, а кому-то другому, кто жил внутри неё всё это время и наконец решил заговорить. — Кто — он? — спросила мысленно, не открывая глаз. «Тот, кого ты забыла.» Голос в голове был тихим, почти неслышным, но в этой тишине он звучал громче колокола. Он был уверенным. Спокойным. Неумолимым. Как приговор. Как обещание. Как напоминание о том, что она потеряла что-то важное — что-то, без чего она больше никогда не будет целой. Вики открыла глаза. В комнате никого не было. Только белые стены, на которых дрожали призрачные тени, отбрасываемые уличными фонарями. Только аппаратура, которая тихо пищала в углу, отсчитывая удары её сердца — слишком частые, слишком громкие, слишком живые для того, кто только что очнулся от комы. Но запах оставался. Лес. Хвоя. Смола. Что-то ещё, чему нет названия, что невозможно описать словами, но что въелось в память глубже, чем любое воспоминание. Этот запах был везде — на подушке, на одеяле, на её собственной коже. Он обволакивал её, как чьи-то невидимые объятия, как чьё-то присутствие, которое только что было здесь и исчезло, оставив после себя только пустоту. Она повернулась на бок. С усилием, с тихим стоном, который сорвался сам собой, потому что каждое движение отдавалось болью в спине, в шее, в сломанных рёбрах. Уткнулась лицом в подушку, вдыхая глубже, жаднее, словно боялась, что это ощущение исчезнет, если она отпустит его. Словно этот запах был единственной нитью, которая связывала её с тем, кого она потеряла. «Он сидел здесь,» — подумала она. — «Он наклонился надо мной. Он говорил со мной. Он... он целовал меня?» Она не помнила поцелуев. Разум молчал, отказывался выдавать информацию, которая была скрыта где-то в глубине повреждённого участка мозга. Но губы помнили. Они горели — тихо, настойчиво, невозможно. Они хотели, чтобы он вернулся. Они просили о том, чего она не могла объяснить. — Кто ты? — прошептала она в подушку, и голос её дрожал. Ответа не было. Только тишина. Только запах, который постепенно уходил, растворялся в стерильном воздухе лазарета, исчезал, как утренний туман под лучами солнца. «Он был здесь,» — снова подумала она. — «Совсем недавно. Его присутствие осталось в ткани, в воздухе, в пространстве. Он наклонялся над ней. Говорил. Смотрел.» И… Она замерла. Губы снова отозвались странным теплом. Чувственным, живым, почти болезненным. «Он целовал меня.» Мысль больше не казалась случайной. Она была уверенной. Тихой. Но абсолютно точной. Как удар молнии. Как осознание того, что ты стоишь на краю пропасти и смотришь вниз. И это было слишком интимно, слишком лично, чтобы принадлежать кому-то случайному. — Почему я тебя не помню?.. — снова прошептала она, и в этот раз в её голосе было больше, чем растерянность. Там была почти отчаянная необходимость. Понять. Вернуть. Почувствовать снова. Там была боль — глубокая, ноющая, не физическая, а другая. Та, которая живёт где-то в груди и не поддаётся никаким лекарствам. «Потому что ты ударилась головой,» — ответил внутренний голос, холодный и рациональный. — «Потому что твой мозг повреждён. Потому что ты потеряла память.» — Но почему именно его? — спросила она вслух. — Почему я помню Мими, Ади, Сэми, Люцифера? Почему я помню Макара? Почему я помню даже ту дурацкую вечеринку, где мы пили глифт и играли в карты? Но его — не помню? Самого важного? Самого... Она замолчала, не закончив фразу. Потому что не знала, как её закончить. «Потому что он был самым важным» — сказал внутренний голос. — «Потому что он был всем. Потому что без него ты — не ты.» — Откуда ты это знаешь? — прошептала она. «Я помню,» — ответил голос. — «А ты — нет.» Вики закрыла глаза. Слёзы выступили на глазах — горячие, солёные, беспомощные. Она не плакала с момента пробуждения. Держалась. Сжимала кулаки. Стискивала зубы. Не позволяла себе слабости. Но сейчас, в этой тишине, в этой пустоте, в этом запахе, который уходил, она сломалась. Она плакала тихо, без звука, без всхлипов, только слёзы текли по щекам, падали на подушку, впитывались в ткань. Она плакала о том, кого не помнила. О том, кто был для неё всем. О том, кто теперь был никем. — Вернись, — прошептала она, не зная, к кому обращается. — Пожалуйста, вернись. Но дверь оставалась закрытой. Коридор был пуст. А запах леса растворился окончательно, оставив после себя только стерильную белизну лазарета и тихий писк аппаратуры. «Он не вернётся,» — сказал внутренний голос. — «Он боится.» — Чего? «Что ты не захочешь его видеть. Что ты вспомнишь и возненавидишь.» — Я не могу ненавидеть того, кого не помню, — прошептала она. «А если вспомнишь?» — Тогда, — она сжала подушку, вцепилась в неё пальцами, — тогда я сама решу, что чувствовать. Непризнанная лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала, как бьётся её сердце. Пульсометр пищал ровно, монотонно, отсчитывая удары. Сейчас их было слишком много для человека, который должен был отдыхать. «Слишком много для того, кто думает о нём,» — подумала она. — «Слишком много для того, кто его не помнит, но чьё сердце помнит.» Она провела рукой по губам. Они всё ещё горели. — Кто ты? — прошептала она в последний раз, и в этом шепоте была вся её растерянность, вся её боль, вся её надежда. Ответа не было. Только тишина. Только пустота. Только сердце, которое билось быстрее при мысли о нём. Которое, казалось, знало то, что разум отказывался вспоминать. Вики закрыла глаза. Запах леса исчез окончательно. Но она знала — он вернётся. Он должен был вернуться. Он не мог не вернуться. *** Когда в палату вошла медсестра, тишина нарушилась, но не рассеялась — она просто отступила, уступив место привычным движениям, звукам, мягким шагам, но всё равно осталась где-то на границе, как напоминание о том, что здесь есть что-то большее, чем просто больничная рутина. Пожилая ангелица двигалась спокойно, уверенно, с той мягкой сосредоточенностью, которая приходит с опытом, и её добрые глаза сразу нашли Вики, отмечая изменения, фиксируя, что пациентка не просто проснулась, а пришла в себя. — Доброе утро, — сказала она, улыбаясь, но в этой улыбке было чуть больше осторожности, чем обычно. — Как вы себя чувствуете? Вики не ответила сразу, потому что вопрос казался слишком простым для того, что происходило внутри неё. — Кто был здесь вчера?.. — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо, и в нём уже не было той растерянности, что раньше. Медсестра чуть замедлилась. Едва заметно. Но Вики это уловила. — Вы о ком? — спросила она, и в её голосе появилось то самое напряжение, которое невозможно полностью скрыть. — О мужчине, — сказала Вики, не отрывая от неё взгляда. — С чёрными глазами. Он сидел здесь. Держал меня за руку. Пауза затянулась. Слишком. Медсестра отвела взгляд. — Я никого не видела, — сказала она, и слова прозвучали правильно, но не правдиво. Вики почувствовала это сразу. — Это было не просто… — она вдохнула глубже. — Это было видение. Бессмертным не снятся сны. Значит, он существует. Медсестра молчала. И это молчание сказало больше, чем любые слова. — Кто он?.. — спросила Вики тише, но напряжённее. — Я не могу вам сказать. — ответ вышел быстрым. Слишком быстрым. — Почему?.. — Потому что не имею права. И в этих словах было что-то окончательное, что-то, что не оставляло пространства для спора. Медсестра развернулась и вышла, чуть быстрее, чем вошла, словно ей нужно было уйти, прежде чем разговор зайдёт дальше. Вики осталась одна. Снова. Но теперь — не в пустоте. А в напряжении. В злости. — Почему все молчат?.. — прошептала она, и в её голосе впервые появилась острота. Потому что теперь это было не просто отсутствие ответа. Это было сокрытие. *** Через час пришла Мими. Она влетела в палату, как ураган, с цветами в одной руке и пакетом шоколада в другой. В каком-то теплом сером брючном костюме, уже в весеннем плаще и с нелепой шляпкой на голове. Улыбалась во все тридцать два, уже успела перекинуться фразой с кем-то из сотрудников и даже послала кого-то к чертям. Прямо сейчас же демоница захлопнула дверь в палату, положила на ближайший небольшой столик букет прекрасных ландышей, завернутых в газетную упаковку, и поставила рядом белый глянцевый шуршащий пакет, где проглядывалась и сверкала на солнце фольга от шоколада. На этот же столик она и скинула свою темную шляпу, быстренько расстегнула пальто и легким движением накинула его на спинку стула. — Вики! — закричала она, бросаясь к кровати. — Ты проснулась! Ты говоришь! Ты... ты помнишь меня? — Помню, — спокойно ответила Вики. — Ты Мими. Моя лучшая подруга. Мими чуть не расплакалась. Поспешно улыбнулась так широко, что непризнанной на секунду показались трещинки на поверхности изогнутых губ. Демоница отвлекла её объятиями. Прижала к себе и мягко обвила руками спину, избегая раны у основания крыльев. Вики выдохнула и вытянула руки, накрывая плечи подруги в ответ.  — Слава всем богам, — прошептала она прямо на ухо. — А что ещё ты помнишь? Вики помолчала, разглядывая красивые черные волосы Мими. — Я помню школу, — сказала она. — Помню, как мы пили глифт на подоконнике. Помню, как Ади шутил. Помню, как Сэми закатывал глаза. Помню, как Люцифер молчал. — А ещё? — мягко спросила демоница, заботливо перебирая золотистые пряди, собранные в небрежную косу. — А ещё... — Вики снова замолчала. Опустила глаза на стройную фигуру подруги, чтобы отвлечь собственное внимание. — Есть кое-что, чего я не помню. Кто-то, кого я должна помнить, но не могу. Мими замерла. Очередная небольшая прядка выпала из её рук к остальным. Демоница в последний раз хлопнула подругу по спине и сама отстранилась, подхватила первый попавшийся стул и села совсем рядом. — Кто? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Мужчина с чёрными глазами, — сказала непризнанная. — Он приходил ко мне. Он сидел здесь. Он держал меня за руку. Он пахнет лесом и хвоей. Мими отвела взгляд. Закусила губу, заломала пальцы. Быстро вспомнила о том, что принесла цветы и встала со стула на минуту. Взяла в руки букет, сняла упаковку, оставила их почти голыми. Прошлые уже отцветшие плюмерии гнили в небольшой вазочке на прикроватной тумбе и достаточно долго радовали глаз девушке. Но сейчас они заметно потухли, иссякли и почернели. Демоница не выдержала, убрала их из вазы и воткнула туда небольшой новый букет. Ландыши добавили в палату чистоты, приятного аромата и хорошо сочетались с белоснежным интерьером. — Я не знаю, о ком ты, — сказала она, заботливо поправляя букет в сотый раз. Глаза поднимать боялась и увлеченно рассматривая каждый цветочек по отдельности, а сама разговаривала так, словно это ничего и не значило. — Врёшь, — сказала Вики, наблюдая за поведением подруги. — Ты врёшь, Мими. Я вижу. Мими не реагировала. Продолжала увлеченно разглядывать цветки и, казалось, совсем не замечала тон непризнанной. Тогда шатенка не выдержала. Протянула руку к подруге, взяла её ладонь в свою. Заглянула в спрятанные голубые глаза. — Вики... — выдохнула демоница, сдаваясь. — Кто он? — отчего-то шепотом спросила девушка, медленно поглаживая руку подруги. Мими молчала. Сделала крохотный шаг назад, уперевшись спиной в стул. Села, не разжимая рук. — Пожалуйста, — голос Вики дрогнул. — Я чувствую, что он важен. Я чувствую, что без него я... не целая. Скажи мне. Мими сжала кулаки. Закусила губу, в последний раз противясь. Вики смотрела так умоляюще, что глаза говорили за неё, заставляя демоницу расколоться. — Я не могу, — выдохнула она. — Не сейчас. Ты ещё слишком слаба. — Мими! — воскликнула шатенка, неосознанно сжимая ладонь подруги. — Я не могу! — закричала Мими. — Пойми, я не могу! Слишком больно. Слишком много всего. Если я скажу тебе сейчас, ты не выдержишь. Вики замолчала. Смотрела на то, как демоница поджимает губы, как ерзает на небольшом стуле и все время отвлекается на распахнутое окно. Нервничает. Тогда в её голове вдруг появилась догадка. Она заинтересованно склонила голову, не отрывая глаз от Мими. — Он причинил мне боль? — спросила Вики, наблюдая за тем, как девушка напротив мнется. Мими заметно замялась. Ссутулилась, прижала крылья к спине, сложила руки в замок. — И да, и нет, — сказала она. — Это сложно. — Он любил меня? Вопрос повис в оглушающей тишине палаты. Эхом разнесся по всему пространству, заполз в голову. Снова он. Снова те руки, те глаза, те губы… Он словно снова появился здесь, снова сидел на том стуле, где сейчас была Мими. Словно он и не уходил. Вики вздрогнула, вынырнула из мыслей, отпустила воспоминания, закрыла глаза, чтобы его образ поскорее исчез. А когда открыла, то тут же встретилась с прожигающими глазами Мими. — Он любил тебя больше жизни, — сказала она. — И ты любила его. Но... всё пошло не так. — Мими рассказывала сбивчиво, часто прерывалась. Привычная улыбка сошла с ее лица, брови сдвинулись к переносице, образовав небольшую морщинку. Непризнанная смотрела на Мими — на её бледное лицо, на тени под глазами, на едва заметный шрам на шее, который прятался под воротником кофты, — и понимала, что её подруга тоже прошла через ад. Свой ад. Но Мими молчала. И Вики знала — не из жестокости. Из любви. — Где он сейчас? Вопрос сорвался с губ сам, тихий, почти неслышный, но повис в воздухе, как натянутая струна, как крик в пустоте, как молния в безоблачном небе. Вики смотрела на Мими и ждала. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая существовать. Она боялась ответа. Но ещё больше боялась тишины. — Он... — Мими снова замялась, отвела взгляд, сжала пальцы подруги чуть сильнее. — Он здесь. Где-то. Он приходил к тебе каждый день. Сидел с тобой часами. Говорил с тобой. Ждал. Каждое слово падало в пустоту, как камень в колодец, и эхо от них было таким долгим, таким тяжёлым, таким болезненным, что Вики захотелось закрыть уши, чтобы не слышать. Но она не закрыла. Она слушала. Впитывала каждое слово, каждую паузу, каждую дрожь в голосе Мими. — А сейчас? — спросила она, и голос её дрогнул. — Сейчас... — Мими помолчала, собираясь с мыслями, с силами, с правдой, которая жгла изнутри. — Сейчас он не приходит. Боится. — Чего? — Того, что ты не захочешь его видеть. Что ты... что ты вспомнишь и возненавидишь. Вики закрыла глаза. Слова упали в неё, как камни, как свинец, как сама смерть. Они были тяжёлыми, холодными, беспощадными. Они давили на грудь, сжимали сердце, перекрывали дыхание. Непризнанная представила его — того, кого не помнила, — сидящим на этом стуле, в этой палате, в этой тишине. Он смотрит на неё. Держит за руку. Ждёт. А она спит. Не знает. Не чувствует. Не отвечает. — Я не могу ненавидеть того, кого не помню, — сказала она, и голос её звучал твёрже, чем она ожидала. В нём была сталь, которой она не чувствовала внутри, но которая, оказывается, там была. — Но я должна узнать. Я должна понять. — Ты узнаешь, — сказала Мими, и в её голосе была такая нежность, такая боль, такая любовь, что Вики поняла — она тоже ждала. Она тоже хотела, чтобы правда вышла наружу. Но боялась. Боялась за Вики. Боялась за него. Боялась за всех. — Всему своё время. Мими наклонилась и обняла её. Снова. Также, как и обнимала, когда только зашла в палату. Осторожно, боясь причинить боль, боясь задеть трубки, боясь сломать то хрупкое равновесие, которое держало Вики на плаву. Её руки были тёплыми, мягкими, надёжными. Они пахли домом — тем домом, которого у Вики больше не было, тем домом, который она потеряла, когда потеряла память. Вики прижалась к ней. Ей хотелось плакать. Хотелось кричать. Хотелось спросить: «Почему? Почему я не помню? Почему он не приходит? Почему вы все молчите?». Но она молчала. Только сжимала пальцы на спине подруги и чувствовала, как слёзы текут по щекам, падают на больничную рубашку, на простыни, на её собственные руки. — Я боюсь, — прошептала она в плечо Мими. — Я не знаю, чего боюсь. Но боюсь. — Знаю, — сказала Мими. — Мы все боимся. — А если я никогда не вспомню? — Вспомнишь. — А если нет? — Тогда ты создашь новую память, — сказала Мими, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. — С ним. Если захочешь. Вики смотрела на неё. В глазах подруги была такая уверенность, такая надежда, такая вера, что она почти поверила. — А если он не захочет ждать? — спросила она. — Он будет ждать, — сказала Мими. — Он всегда ждёт. Они сидели в тишине, держась за руки, и слушали, как пищат аппараты, как гудят лампы, как где-то далеко капает вода. — Расскажи мне о нём, — попросила Вики. — Не сейчас, — сказала Мими. — Не сегодня. — Тогда когда? — Когда ты будешь готова. — А если я никогда не буду готова? — Будешь, — сказала демоница. — Ты сильная. Ты всегда была сильной. И он... он верит в тебя. Вики закрыла глаза. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что ты рядом. Мими улыбнулась. — Всегда. Она посидела ещё немного, потом встала, поправила одеяло, поцеловала Вики в лоб. — Отдыхай, — сказала она. — Завтра я приду. Вики кивнула. Мими вышла. Дверь закрылась. Повисла Тишина. Только писк аппаратуры, только гул ламп, только её собственное дыхание — ровное, спокойное, живое. Вики лежала и смотрела в потолок. В голове крутились слова Мими: «Он приходил к тебе каждый день. Сидел с тобой часами. Говорил с тобой. Ждал». «Он ждал», — подумала она. — «А теперь не приходит. Боится.» «Чего? Что ты не захочешь его видеть. Что вспомнишь и возненавидишь.» «Как можно ненавидеть того, кого не помнишь? Но как можно любить?» Она не знала ответа. Знала только, что внутри неё что-то болит — не физически, не там, куда попал нож или осколки. Там, глубже. Там, где живёт то, что осталось от её памяти. Там, где живёт он. — Кто ты? — прошептала она в темноту. — Почему я не могу тебя забыть, если уже забыла? Ответа не было. Только тишина. Только пустота. Только сердце, которое билось быстрее при мысли о нём. *** Ночь снова опустилась на лазарет тяжёлым, вязким покрывалом, и вместе с ней пришло то состояние, которого Вики начала бояться сильнее всего — тишина. Днём рядом были врачи, медсёстры, Мими, Ади, Сэми, время от времени заходил Люцифер. Их голоса заполняли пространство, не давали мыслям окончательно сожрать её изнутри, но ночью всё менялось. Ночью страшные белоснежные стены будто становились ближе, воздух — гуще, жарче, а собственная голова превращалась в ловушку, из которой невозможно выбраться. Вики привычно лежала на спине, укрытая тонким больничным одеялом, смотрела в темноту, в тысячный раз рассматривала больничные стены, принесенные ландыши Мими и гипнотизировала глазами входную дверь. Сама же чувствовала, как внутри медленно нарастает что-то знакомое, мерзкое, царапающее изнутри. То, о чем она уже успела позабыть. Ей хотелось курить. Не просто «хотелось». Это было хуже. Гораздо хуже. Организм, который месяц пролежал без сознания, словно внезапно вспомнил привычку, за которую цеплялся все последние годы, особенно после войны, после бесконечного страха, после крови, криков и того вечного чувства, будто внутри тебя натянута проволока и она вот-вот лопнет. Marlboro Black Menthol. Тяжёлый ментоловый дым, холодящий горло, горечь на языке, щелчок зажигалки в ночной тишине. Раньше сигарета помогала ей успокоиться, собрать мысли, вернуть контроль над собой, особенно в те ночи, когда она не могла уснуть после очередной истерики. А теперь сигарет не было. Вообще ничего не было. Только больничная палата, бинты, капельницы и пустота внутри. И раздражающий писк аппаратуры. Сначала это было просто раздражение. Непризнанная постоянно ворочалась, натягивала одеяло выше, снова откидывала его, проводила ладонью по лицу, закрывала глаза, но тело не могло расслабиться. Её трясло не от холода — от нервов. Пальцы дрожали так, словно им не хватало чего-то жизненно важного. Сердце билось быстрее, чем должно было, а в груди поселилось мерзкое ощущение нехватки воздуха, хотя она уже дышала сама. В голове шумело. — Да чтоб тебя… — хрипло выдохнула она, сжимая простыню пальцами. Её бесило всё. Эти стены. Этот запах лекарств. Эта тишина. И больше всего — собственное бессилие. Вики резко села на кровати, поморщившись от боли в спине и шее, но сейчас даже физическая боль казалась чем-то далёким. Её ломало изнутри. Так, словно нервы кто-то медленно выкручивал руками. Она нервно провела рукой по волосам и вдруг поймала себя на том, что ищет сигареты машинально — под подушкой, на тумбочке, в карманах, которых даже не было на этой дурацкой больничной рубашке. Пусто. Конечно пусто. Она тихо засмеялась, но смех вышел нервным, почти болезненным. — Супер, Вики, — пробормотала она себе под нос. — Просто великолепно. В горле стоял фантомный привкус ментола. Настолько реальный, что ей хотелось выть. Она закрыла глаза и почти увидела: чёрная пачка Marlboro Black Menthol, помятая после того, как она таскала её в кармане куртки, тонкая сигарета между пальцев, огонёк зажигалки, первая затяжка, от которой лёгкие обжигает холодом. И почему-то вместе с этим образом пришёл другой. Чёрные глаза. Те самые. Она замерла. Сердце ударило сильнее. В памяти вспыхнуло что-то короткое, рваное — ночь, холодный ветер, она стоит где-то на балконе или крыше, курит, дрожит от злости или слёз, а рядом появляется он. Высокий силуэт в темноте. Тихие шаги. Запах леса и хвои. «Опять куришь». Его голос. Низкий. Спокойный. И в нём не раздражение — усталость. Вики резко открыла глаза, будто её ударили. — Чёрт… Очередное видение исчезло так же быстро, как появилось, оставив после себя только боль в груди. Но теперь ломка смешалась с чем-то другим. С тоской. С дикой, почти животной необходимостью увидеть его снова. Она прижала ладонь к лицу и почувствовала, что её начинает трясти сильнее. Почему ей казалось, что рядом с ним становилось легче дышать? Почему ощущение его рук вспоминалось телом лучше, чем собственное прошлое? Почему её тянуло к бессмертному, имени которого она не помнила? — Где ты?.. — прошептала она в темноту, и голос предательски дрогнул. — Почему ты не приходишь?.. Ответа не было. Только слабый свет луны, лежащий на полу бледным пятном, только писк аппаратуры в соседней палате за стеной и это чёртово чувство пустоты, которое разрасталось внутри всё сильнее. Она снова легла на подушку, но теперь не могла лежать спокойно. Ноги дёргались от нервного напряжения, пальцы сжимались, дыхание сбивалось. Хотелось встать, уйти отсюда, найти сигареты, найти воздух, найти хоть что-то настоящее среди этого бесконечного белого кошмара. И найти его. Эта мысль пришла внезапно и ударила сильнее всего. Не сигареты. Его. Вики хотела его увидеть так отчаянно, будто без этого действительно не могла дышать. Хотя даже не знала, кто он такой. Глаза защипало, и только сейчас непризнанная поняла, что плачет. Беззвучно. Просто слёзы текли по вискам в подушку, а внутри всё ломалось от непонятной тоски. — Пожалуйста… — прошептала она, уже сама не понимая, к кому обращается. — Просто приди… Но ночь оставалась пустой. И только запах хвои, въевшийся в подушку, будто издевался над ней, напоминая о человеке, которого её память вырвала с корнем — а сердце всё равно продолжало искать. *** Утро началось не со света и не с облегчения, а с мерзкого ощущения тяжести во всём теле, будто за ночь её не просто не отпустило — наоборот, кто-то ещё сильнее вдавил её в эту кровать, в эти простыни, в собственную голову, которая гудела так, словно внутри неё работал старый двигатель. Вики лежала на спине с закрытыми глазами, раскинув крылья поверх смятого одеяла и прижав ладони ко лбу, будто пыталась физически удержать мысли, которые хаотично бились в черепе. Во рту стоял горький привкус табака, настолько отчётливый, что её уже начинало бесить собственное тело — оно будто издевалось над ней, напоминая о сигаретах каждую минуту. Ломка не ушла. Наоборот, за ночь она стала только хуже. Нервозность засела под кожей, раздражение вспыхивало от любого звука, а пальцы время от времени подрагивали сами собой, словно всё ещё искали между ними тонкую сигарету. Дверь палаты открылась тихо, но Вики всё равно поморщилась. Даже этот звук сейчас раздражал. Внутрь вошёл главный врач — пожилой ангел с большими седыми крыльями, которые мягко задевали косяк двери, и усталым лицом бессмертного, который уже слишком долго спасает чужие жизни. За ним шли две медсестры с планшетами, какими-то приборами и стерильными упаковками, от одного вида которых Вики хотелось застонать. Ну конечно. Опять ковыряться в ней будут. — Доброе утро, Виктория, — спокойно произнёс врач, подходя ближе к кровати. — Как вы себя чувствуете? Вики медленно убрала руки от лица и открыла глаза, несколько секунд молча рассматривая врача, будто пыталась вспомнить, знает ли его вообще. Светло-зелёные глаза. Морщины у уголков губ. Уставший взгляд. Она скользнула глазами ниже и только потом заметила бейдж на халате. «Флинт». Ладно. Хотя бы имя есть. — Как после того, как меня переехали поездом, потом этим же поездом сдали назад и для верности ещё пару раз проехались сверху, — хрипло ответила она, пытаясь устроиться удобнее. — Голова кружится, всё тело ломит, в горле будто наждачка, а ещё я очень злая, хотя даже не понимаю на кого именно. Одна из медсестёр тихо усмехнулась, но тут же сделала серьёзное лицо под взглядом врача. Флинт улыбнулся — мягко, терпеливо, как улыбаются тем, кто ещё не осознал масштаб случившегося. — Это нормально, — сказал он. — Вы были без сознания почти месяц. Ваш организм перенёс колоссальный стресс. Сейчас многие реакции будут казаться вам непривычными. — Месяц?.. — Вики нахмурилась так резко, что в висках снова запульсировала боль. — Подождите… целый месяц? — Почти, — спокойно подтвердил врач. — Но состояние стабилизировалось гораздо быстрее, чем мы ожидали. Вы идёте на поправку. Дыхание восстанавливается, сердце работает стабильно, основные показатели хорошие. В ближайшие дни мы будем отключать вас от аппарата ИВЛ. — ИВЛ?.. — переспросила Вики и машинально коснулась шеи. Пальцы наткнулись на пластиковую трубку, выходящую из разреза, и её моментально передёрнуло. — Боже, какая гадость… — пробормотала она, морщась. — Это всё время торчало у меня в горле? — Это помогало вам дышать, — терпеливо объяснил Флинт. — После травмы ваши лёгкие и дыхательные пути не справлялись самостоятельно. Вики слушала его вполуха, потому что внутри снова поднималось раздражение. Ей хотелось курить так сильно, что начинало подташнивать. Мысли цеплялись одна за другую, и в какой-то момент она даже поймала себя на том, что разглядывает карман халата врача, словно там могла лежать пачка сигарет. — Слушайте… — она провела языком по пересохшим губам. Ангел оживленно вещал что-то про ряд каких-то процедур и остановился только тогда, когда непризнанная нетерпеливо его перебила. — А у вас тут вообще есть где покурить? Или у ангельских больниц с этим всё совсем грустно? Медсестра поперхнулась воздухом. Другая прижала планшет к губам, пряча широкую улыбку. Врач устало прикрыл глаза. — Виктория… — Я серьёзно, — перебила она, и в её голосе уже слышалось нервное раздражение. — Меня ломает так, будто из меня душу вытаскивают. Если кто-нибудь сейчас достанет какой-нибудь горький Winston, я, возможно, даже расплачусь от счастья. В палате на несколько секунд повисла тишина. Медсестры переглянулись. Врач тяжело вздохнул. — После таких повреждений вам противопоказано курение, — спокойно ответил Флинт, явно уже привыкший к подобным пациентам. — Особенно сейчас. — Ну конечно, — мрачно протянула Вики. — А месяц в коме и дырка в шее, видимо, для здоровья были полезнее. Медсестра снова едва сдержала смешок. Отвела глаза к потолку, закусила накрашенные алые губы. Флинт только снова тяжело вздохнул и продолжил уже серьёзнее: — Вы получили тяжёлую травму. Несколько, если быть точным. Самая опасная пришлась на область шеи. Вы потеряли много крови, в ходе того, что не принимали таблетки случился гипотонический криз, а затем получили сильный удар головой во время обрушения школы. Это вызвало повреждение участка мозга, отвечающего за память. Слова звучали спокойно, но внутри Вики всё сжалось. — Обрушение?.. — переспросила она уже тише. — Какое ещё обрушение?.. На этот раз врач ответил не сразу. — Между ангелами и демонами возникли… некоторые разногласия, что спровоцировало вспышку военных действий, — наконец сказал он. — Конфликт закончился. Сейчас действует перемирие. Она смотрела на него несколько секунд, пытаясь понять, шутит он или нет. Но никто не улыбался. — Подождите… — её голос стал хриплым. — Между ангелами и демонами?.. Но… мы же учились вместе. Жили вместе. Как это вообще… Она не договорила. Потому что вдруг увидела перед глазами вспышку. Кровь на белом камне. Крик. Чьи-то чёрные крылья. А потом — темнота. Вики резко зажмурилась и прижала пальцы к пульсирующим вискам. В ушах звенело, из глаз полетели искры, а голова закружилась. — Тише, — сразу сказал Флинт, заметив её реакцию. — Не заставляйте себя вспоминать насильно. Это может только ухудшить состояние. — Тогда объясните мне хоть что-нибудь, — зло выдохнула она. — Потому что сейчас я чувствую себя так, будто проснулась в чужой жизни. И эти слова неожиданно ударили даже по ней самой. Чужая жизнь. Да. Именно так всё и ощущалось. Врач смотрел на неё долго, внимательно, будто решая, сколько правды можно дать сейчас. — Со временем вы всё узнаете, — сказал он наконец. — Но сейчас вам нужно восстанавливаться. — Все постоянно это повторяют, — раздражённо бросила Вики. — «Потом», «не сейчас», «ты ещё слаба». Такое чувство, будто от меня прячут половину мира. Потому что так и было. Она чувствовала это каждой клеткой. Особенно когда думала о нём. О мужчине с чёрными глазами. В груди снова неприятно кольнуло. — А мои друзья?.. — спросила она уже тише. — Ади, Сэми, Люций… они в порядке? Мими я видела, с ней, кажется, всё хорошо. — Да, — кивнул врач. — Они приходили к вам каждый день. Практически не отходили от вашей палаты. Они первыми узнали про вероятность потери памяти от меня. И были… наготове. На секунду внутри стало теплее. Хотя бы это. Но следом пришёл другой вопрос. Тот самый. — А он?.. — спросила Вики, сама не замечая, как голос становится осторожнее. — Мужчина с чёрными глазами… он тоже приходил? И… он тоже знает? И вот тогда врач замер. Совсем ненадолго. Но этого хватило. Она заметила. Флинт быстро взял себя в руки, однако поздно — Вики уже увидела эту реакцию. — Я не могу обсуждать других посетителей, — спокойно сказал он. Соврал. Или не договорил. Что почти одно и то же. Вики медленно отвернулась к окну, чувствуя, как внутри снова начинает нарастать то странное болезненное чувство. Тоска. Тяга. Не только к сигаретам. К нему. К бессмертному, которого она не помнила, но по которому её почему-то ломало сильнее, чем по никотину. *** Её повезли на процедуры, которые она благополучно прослушала при визите врача. Сначала — перевязка. Вики лежала на животе, а медсестры аккуратно снимали старые бинты, обнажая глубокую рану на спине. Она не видела её, но чувствовала — боль была тупой, ноющей, знакомой и незнакомой одновременно. — Как это случилось? — спросила она у медсестры. — Не знаю, — тихо ответила та, пока наносила какую-то мазь сродни со старой зеленкой. — Вас уже привезли с этой раной. — А что это за рана? — Похоже на удар тупым предметом. Возможно, вы упали на что-то острое. Или кто-то ударил вас. Вики закрыла глаза. В голове всплыло смутное воспоминание — боль, темнота, чьи-то руки, подхватившие её. «Держись». Чей это был голос? Его? — А на шее? — спросила она. — Что с моей шеей? Медсестра замялась. — Там ножевое ранение, — сказала она. — Очень глубокое. Вас чудом спасли. — Кто? — спросила Вики. — Не знаю, — ответила медсестра. Вики не поверила, но спорить не стала. Потом её повезли на осмотр к другим врачам. Невролог проверял рефлексы, задавал вопросы, смотрел на реакцию зрачков. Травматолог ощупывал кости, проверял, всё ли срослось правильно. Физиотерапевт говорил о восстановлении, о том, что нужно будет учиться ходить заново. Вики слушала вполуха. Её мысли были далеко. «Кто он? Где он? Почему он не приходит?» Она вспоминала его лицо. Чёрные глаза, резкие скулы, густые брови. Он был красивым. Очень красивым. И в то же время в нём было что-то пугающее — какая-то глубина, какая-то темнота, в которую она боялась упасть. «Но я уже упала»,— подумала она. — «Я уже там. Я просто не помню, как.» *** Мальбонте сидел в своём кабинете уже, кажется, несколько часов подряд, почти не двигаясь, и смотрел в стену так долго, будто надеялся, что в какой-то момент она не выдержит этого взгляда и даст ему хоть один ответ. Кабинет Хранителя равновесия был огромным, холодным и слишком официальным — высоким потолкам не хватало жизни, тяжёлые тёмные шторы не пропускали свет, а массивный стол из чёрного дерева больше напоминал алтарь для жертвоприношений, чем место, за которым должен сидеть живой человек. На этом столе громоздились бумаги. Сотни бумаг. Доклады о восстановлении разрушенных районов. Жалобы ангелов на демонов. Жалобы демонов на ангелов. Прошения семей погибших. Списки пропавших без вести. Отчёты о нехватке лекарств, продовольствия, магических артефактов. Где-то сверху лежал документ о срочном ремонте восточного крыла школы, заляпанный чьей-то кровью — его принесли прямо с места обрушения. И всё это требовало его решений. Его подписи. Его ответственности. Его сил, которых у него больше не было. Потому что всё, абсолютно всё в этом мире вдруг стало бессмысленным на фоне одной простой мысли: Она не помнит его. Мальбонте медленно провёл рукой по лицу и устало откинулся в кресле, которое за этот месяц возненавидел почти так же сильно, как собственный титул. Хранитель равновесия. Красиво звучит. Почти величественно. Только никто почему-то не предупреждал, что вместе с этим титулом ты автоматически становишься человеком, который должен разгребать чужое дерьмо двадцать четыре часа в сутки, пока твоя собственная жизнь разваливается прямо у тебя на глазах. Он тихо усмехнулся. Глухо. Безрадостно. Потому что, если честно, это было даже иронично. Всю жизнь его боялись как чудовище, способное уничтожить мир, а в итоге он сидит и подписывает бумагу о поставке новых матрасов в северное крыло временного общежития. Великое зло, получается. Угроза мирозданию. Гроза бюрократии. На одной из бумаг кто-то особенно криво написал: «не хватает мыла». Мальбонте несколько секунд смотрел на эту строчку с абсолютно пустым лицом, а потом неожиданно для самого себя коротко хмыкнул. — Великолепно, — тихо пробормотал он. — Мир почти разрушился, половина бессмертных друг друга перерезала, а я теперь решаю проблемы с мылом. Но смешно не стало. Потому что в следующую секунду мысли снова вернулись к ней. Всегда возвращались. Перед глазами тут же всплыло её лицо — живое, тёплое, настоящее. Не то бледное лицо на больничной подушке, к которому он уже почти привык за этот месяц, а другая Вики. Его Вики. Та, которая закатывала глаза, когда он был слишком серьёзным. Та, которая смеялась так громко и искренне, что даже он иногда начинал улыбаться раньше, чем успевал это скрыть. Он вспомнил Париж. Маленькую кондитерскую на узкой улице, где пахло кофе, ванилью и свежей выпечкой. Вики тогда сидела напротив него в его чёрной толстовке, потому что вечером внезапно похолодало, и грела ладони о чашку с кофе. И Вики тогда смеялась. Не понятно, с чего. С того, что была счастлива. Шепфа. Как же она смеялась. Мальбонте прикрыл глаза, и грудную клетку будто сдавило изнутри чем-то тяжёлым и ржавым. Он помнил тот вечер до мелочей. Как морозный зимний ветер шевелил её волосы. Как она смотрела на него через край чашки кофе с набитым от круассана ртом. Как потом они гуляли по всему городу. Как шел снег. Как было тепло там в самый канун Нового года. А потом… «Я люблю тебя, Бонт». Эти слова до сих пор жили в нём. Как клеймо. Как молитва. Как проклятие. И что он ответил? «Я тоже». Всего два слова. Два чёртовых слова непризнанной, которая перевернула ему жизнь. Сейчас ему хотелось вернуться в тот момент и встряхнуть самого себя. Сказать больше. Сказать нормально. Сказать так, как она заслуживала. Что без неё мир становится пустым. Что рядом с ней он впервые чувствовал себя не оружием, не ошибкой, не монстром. Что рядом с ней он вообще впервые чувствовал себя человеком. Но поздно. Теперь она смотрела на него пустыми глазами и спрашивала: «Кто вы?..» Этот вопрос убивал его медленнее и мучительнее любой раны. Он слышал его постоянно. В тишине. Во сне. Даже сейчас. «Кто вы?» «Кто вы?» «Кто вы?» Мальбонте резко встал из-за стола и подошёл к окну. За стеклом виднелись разрушенные башни школы, строительные леса, ангелы и демоны, которые таскали камни бок о бок, делая вид, что ненависти больше нет. Сверху всё выглядело почти мирно. Почти. Он упёрся ладонями в подоконник и тяжело выдохнул. Кто он для неё теперь? Никто. Просто чужой мужчина с чёрными глазами. Ирония была почти жестокой — весь мир знал, кто такой Мальбонте. Его имя произносили шёпотом. Его боялись. Его ненавидели. О нём говорили как о человеке, который изменил ход истории. А единственная, чьё мнение действительно имело для него значение, смотрела на него и не знала, кто он такой. Дверь кабинета осторожно открылась, выдергивая метиса из бесконечного потока мыслей. — Хранитель… — начал секретарь. Мальбонте даже не обернулся. Сложил руки на груди, выпрямился, продолжил наблюдать за снующими туда сюда бессмертными. — Если там снова совет по восстановлению, скажи им, что я умер. — буркнул он. В кабинете ненадолго повисла пауза. Секретарь собирался с мыслями. — Они… эм… уже знают, что это невозможно. — Жаль. — безразлично ответил метис, все еще не поворачиваясь. Секретарь нервно кашлянул. Прижал поближе к себе стопку папок и бумаг. Помолчал, подбирая слова. — Они ждут третий час. — попробовал достучаться снова. — Пусть ждут четвёртый. — отозвался парень, склонив голову на бок. — Один из них угрожает написать жалобу. Мальбонте медленно повернул голову. Секретарь тут же сжался, прижал папки к груди ещё ближе. — Кому? — спросил парень, заинтересованно выгнув бровь. Секретарь открыл рот. Закрыл. Подумал. — Ладно, аргумент. — сдался он. На секунду в кабинете повисла почти комичная тишина, и Мальбонте даже почувствовал слабое желание усмехнуться, но оно исчезло так же быстро, как появилось. Потому что следом снова пришла она. Вики. Всегда Вики. Он вернулся к столу и машинально взял первую попавшуюся бумагу, даже не вчитываясь. Подписал. Вторую. Третью. В какой-то момент секретарь взял в руки уже подписанный документ. Осторожно заметил: — Хранитель… вы только что утвердили поставку трёхсот килограммов козьего сыра в оружейный сектор. Мальбонте отбросил ручку в сторону. Оторвался от своего дела и посмотрел на собственную наспех поставленную подпись. Помолчал. — Значит, будут есть сыр. Секретарь, кажется, впервые за месяц не нашёл что ответить. А Мальбонте снова уставился в одну точку. Потому что мысленно был не здесь. А в лазарете. Рядом с ней. Он представлял, как она сейчас лежит в палате, нервничает, злится, задаёт вопросы врачам, наверняка уже успела кого-нибудь достать своим характером. Наверняка спорит. Наверняка требует сигареты. И от этой мысли у него неожиданно болезненно сжалось сердце. Потому что он слишком хорошо помнил её привычку курить ночами, когда ей было плохо. Помнил, как однажды застал её на подоконнике собственной комнаты — злую, в огромной толстовке, с сигаретой в зубах и растрёпанными волосами. Мальбонте резко закрыл глаза. Потому что воспоминания начали душить. Он скучал по ней так сильно, что это уже почти превращалось в физическую боль. И самое страшное заключалось в том, что он не мог пойти к ней. Не потому что не хотел. Потому что боялся. Боялся увидеть в её глазах пустоту. Боялся снова услышать холодное: «Кто вы?..». Боялся, что если она посмотрит на него без любви — он просто не выдержит этого. *** Вики привезли обратно в палату уже ближе к вечеру, когда за высокими окнами лазарета небо медленно начинало темнеть, окрашиваясь в мутный серо-синий цвет, а коридоры наполнялись той особенной больничной тишиной, в которой каждый звук — шаги медсестры, скрип каталки, далёкий звон металлических инструментов — звучал слишком громко. Её осторожно переложили на кровать, поправили подушки, проверили капельницу и оставили одну, попросив «не перенапрягаться», будто это вообще возможно, когда половина памяти исчезла, а вторая половина ощущалась как коробка с разбитыми стёклами, в которую кто-то заставляет тебя лезть голыми руками. Непризнанная лежала неподвижно, уставившись в потолок, и чувствовала, как тело ноет буквально везде — спина горела тупой болью, крылья тянуло так, словно их вырывали заново, в горле саднило после трубки ИВЛ, а голова казалась слишком тяжёлой для собственного тела. Но физическая боль была ничем по сравнению с этим странным ощущением внутри. Словно в ней вырезали что-то огромное, важное, жизненно необходимое, а потом зашили дыру грубыми нитками и сделали вид, что так и должно быть. Имя. Одно чёртово имя. Оно крутилось где-то совсем рядом, на грани сознания. Она почти чувствовала его вкус на языке. Почти слышала. Почти могла вспомнить. Но каждый раз память словно издевалась над ней. «Как тебя зовут?.. Как?..» Она прикрыла глаза, медленно вдохнула и попыталась снова представить того мужчину. И лицо появилось мгновенно — слишком чёткое для обычного воспоминания. Чёрные глаза. Тёмные волосы. Острые скулы. Уставший взгляд человека, который слишком долго тащил на себе весь мир и уже едва держался. Она помнила, как он смотрел на неё. Не просто смотрел — будто держался за неё взглядом, как утопающий хватается за воздух. И от этой мысли внутри всё болезненно сжалось. «Почему я не могу тебя вспомнить?..» Дверь палаты внезапно распахнулась с таким грохотом, будто в лазарет ворвался небольшой ураган. — ВИКИ! Она даже дёрнулась от неожиданности. Присела на кровати так резко, что мышцы тела сдавило новой вспышкой боли, заставляя вскрикнуть. В палату буквально влетел Ади — растрёпанный, помятый, с кругами под глазами и совершенно безумным выражением лица. В руках у него был огромный пакет-майка, доверху наполненный шоколадками, какими-то чипсами, апельсинами и, почему-то, половиной багета. — Ты жива! — заорал он так громко, что Вики не выдержала, поморщилась. — ЖИВА, МАТЬ ТВОЮ! И прежде чем она успела хоть что-то сказать, он уже стиснул её в объятиях так, что у неё чуть снова не остановилось дыхание. — Ади… — прохрипела она. — Если ты меня сейчас доломаешь, врач тебя лично убьёт… — Плевать, — всхлипнул он куда-то ей в плечо. — Зато я умру счастливым… Он отстранился, размазывая слёзы по лицу совершенно детским жестом, и Вики не смогла сдержать слабую улыбку. Вытянула руку из его цепкого кокона рук, положила ладонь на веснушчатую влажную щеку. — Ты чего ревёшь? — улыбнулась она и мягко похлопала парня по щеке. — Я не реву, — оскорблённо выдал он, шмыгнув носом. — Это… это аллергия. — На что? — насмешливо спросила непризнанная. — На стресс. На больницы. На тебя. На всё сразу. — Какая удобная аллергия. — Очень. Особенно когда ты месяц лежишь как труп и пугаешь всех вокруг. Вики опустила глаза. Убрала руку, позволяя Ади выпутаться из хватки. Он сел рядом, продолжая держать её за руку так крепко, словно боялся, что если отпустит — она снова исчезнет. Следом в палату вошли остальные. Самым первым, что-то бурча, зашел Сэми. Он улыбался — мягко, спокойно, как всегда, — но Вики сразу заметила, как тяжело он опирается на трость. И как осторожно переносит вес на одну ногу. Он сильно похудел. Лицо стало острее. Под глазами залегли тени. Но взгляд оставался всё таким же тёплым. — Привет, Вики. — мягко сказал он, заходя за порог. — Сэми… — она нахмурилась. — Ты чего хромаешь? — Решил добавить себе драматичности, — спокойно ответил он, ковыляя к стулу. — Врёт, — немедленно вставил Ади. — Он геройски полез спасать меня и словил нож в ногу. — Вообще-то наоборот, — заметил Сэми. — Детали. — закатил глаза демон. — Ты чуть не умер. — Но не умер же. А значит, технически, я победил. — Ты ненормальный. — вставила свой комментарий непризнанная. — Спасибо, Вики, я тоже скучал. Она засмеялась впервые за всё это время — тихо, слабо, но по-настоящему. И от этого смеха у всех в палате внезапно стали влажными глаза. Потому что они слишком давно его не слышали. А потом Сэми заметил в самом углу палаты пакет, который принес Ади. Недовольно обернулся на парня, сложил руки на груди. — Обсуждали же недавно, что у Вики диета. Все таки закупился. — ворчливо заметил. — Ничего не будет от пары пачек чипсов. Не сторчается, Сэми. — мягко ответил Ади и взял руку ангела в свою. — Ребят, у меня к вам другой вопрос. Сигарет нету? Хоть каких-то? — тихо спросила Вики, зачем-то чуть пригнувшись ближе к постели. Парни переглянулись. Сэми перевел недовольный взгляд с Ади на Вики. Ади взъерошил рыжие волосы и усмехнулся. — Вики, ты дышишь от ИВЛ. Ничего не смущает? — нашелся Сэми, едва сдерживаясь от очередной гневной тирады и лекции на тему вреда курения. — Сумасшедшая моя, — мягко пожурил Ади. — Никаких сигарет, пока отсюда не выйдешь. Заедай желание курить едой. Не прогадаешь. Вики поджала губы, но спорить не стала. В это время в палату вошли Мими с Люцифером. Демоница с широченной улыбкой, что-то бурча по дороге. Люцифер как всегда — молча. Мими привычно подбежала к непризнанной, обняла, чмокнула в лоб. Дьявол остановился чуть в стороне, прислонившись плечом к стене, и просто смотрел на девушек. Вики невольно задержала взгляд. Он тоже изменился. Очень. В нём стало больше тишины. Раньше его молчание было высокомерным, раздражённым, колючим. Теперь — пустым. Уставшим. Шрам над бровью делал его лицо жёстче. — Ты чего такой хмурый? — спросила Вики тихо, всё ещё не упуская из объятий Мими. Люцифер усмехнулся уголком губ. Сунул руки в карманы.  — Рад, что ты жива. Просто у меня лицо такое. — Будто ты хочешь кого-то убить? — уточнила девушка под тихий смешок подруги. — Обычно так и есть. — пожал плечами парень. — О, ну тогда всё нормально. Значит, ты не изменился. — устало улыбнулась непризнанная, наконец выпуская демоницу из объятий. Ади фыркнул.  — Да он за этот месяц вообще разговаривать разучился. Мы уже думали, его надо к лекарям нести. — Заткнись, — спокойно ответил Люций. — Вот! — радостно заявил Ади. — Видишь? Это его способ сказать «я скучал». Постепенно палата начала оживать. Они говорили почти без остановки — слишком долго копили внутри страх, напряжение и боль. Ади рассказывал какие-то абсолютно идиотские истории про то, как попытался приготовить Сэми суп и едва не устроил пожар. — Я вообще-то просто отвлёкся! — возражал демон, доедая багет, который изначально предлагал Вики. — На полчаса?! — возмутилась Мими, сложив руки на груди. — Там был важный разговор! — парировал Ади. — С тараканом на кухне?! — вмешался Сэми, до этого разглядывающий ранний закат за окном. — Он выглядел заинтересованным! — пробурчал демон с набитым ртом. А потом тихий смешок Люцифера повлек за собой волну смеха. А Вики слушала их и чувствовала странное тепло внутри. Будто всё это — их смех, перепалки, подколы — удерживало её на поверхности. Не давало снова провалиться в ту пустоту, из которой она только выбралась. Но чем дольше она смотрела на друзей, тем сильнее замечала вещи, которые они пытались скрыть. Как Мими машинально трогает шрам на шее, когда нервничает. Как Ади морщится каждый раз, когда резко двигает плечом. Как Сэми старается не переносить вес на больную ногу. Как Люцифер слишком долго смотрит в одну точку, будто мыслями находится где-то очень далеко. Ребята действительно смеялись. Но смех их был непривычным, сломанным. — Что случилось? — спросила Вики уже тише. — На самом деле. Тишина накрыла палату мгновенно. Ади отвёл взгляд, убирая оставшийся багет в сторону. Мими сжала пальцы, нервно поправила волосы. Сэми тяжело выдохнул, заерзал на стуле. Люцифер поджал губы, вытянувшись стрелой. Ребята заметно затихли, стушевались. — Почему вы все выглядите так, будто вас переехала жизнь?.. Что за война?.. Почему я ничего не помню?.. — спрашивала непризнанная, переводя взгляд с одного бессмертного на другого. Никто не отвечал несколько секунд. И Вики вдруг поняла — дело не только в ней. Они тоже не вернулись оттуда полностью. Часть каждого осталась на той войне. — Мы потеряли многих, — тихо сказал наконец Сэми, подняв взгляд на девушку. — Очень многих, — добавил Люцифер, оттолкнувшись от стены. Ади нервно усмехнулся и потёр лицо ладонями. Взъерошил рыженькие волосы, отвел глаза за спину Вики, разглядывая природу за окном. — Короче, атмосфера была дерьмо. — сказал он, усмехнулся. — Ади! — возмутилась Мими. — Ну а что? Я пытаюсь не расплакаться, дай мне юмор использовать как защитный механизм. — Это хотя бы честно, — тихо сказала Вики. Она посмотрела на них внимательнее. И вдруг поняла, насколько они устали. Не физически. Внутри. Будто каждый из них держался из последних сил. — Эй… — сказала она мягко. — Выжившие выглядят именно так? Люцифер коротко усмехнулся. — Ты даже без памяти всё ещё слишком умная. Вики хотела спросить что-то ещё, но внезапно внутри снова кольнуло то самое чувство. Тот мужчина. Тёмные глаза. Запах хвои. Она резко подняла взгляд. — А вы помните мужчину с чёрными глазами? И атмосфера в комнате умерла. Буквально. Ади замер с багетом в руке. Мими отвела взгляд слишком быстро. Сэми напрягся, его энергия мгновенно стала кислой. Люцифер медленно опустил глаза, сжав кулаки. Вики поняла это мгновенно. Они знают. — Какого мужчину? — слишком спокойно спросила Мими. — Того, который приходил ко мне, — тихо сказала Вики. — Он сидел вот здесь. — Она указала на стул. — Держал меня за руку. Он пахнет лесом и хвоей. Ади нервно кашлянул. Судорожно вздохнул, прежде чем быстро ответить: — Не знаем мы никакого мужчины. — Ади. — позвал ангел. — Что? — резко отозвался демон, повернувшись на парня. — Ты врёшь отвратительно. — ответила уже непризнанная, заставив Ади повернуться обратно. — Я не… — Ты сейчас моргаешь чаще обычного. — аргументировала Вики, разглядывая парня. — Это потому что у меня глаза есть! — парировал он, чем вызвал у Люцифера кривую усмешку. — И голос у тебя прыгает. — заметила Мими, сложив руки на груди. — Да не прыгает он! — выкрикнул Ади, откладывая багет в сторону. — Прыгает. — спокойно ответил Люцифер. — Предатели, — пробормотал он в сторону ребят. Но Вики уже смотрела только на них. На их лица. На эту странную боль в глазах. На молчание, которое стало слишком тяжёлым. — Кто он?.. — спросила она почти шёпотом, разглядывая каждого по отдельности. Сэми опустил взгляд. Поджал губы, подбирая слова. — Это не наша история, Вики. — выдал он. — Тогда чья? — Твоя. — ответил Люцифер, разглядывая белесую штукатурку. Она сглотнула.  — И что, никто мне не расскажет? Мими резко отвернулась к двери. — Мы не имеем права. — ответила резко, нервно. Голос её дрогнул. — Почему? — продолжала допытываться непризнанная. И тогда Люцифер впервые за весь разговор посмотрел ей прямо в глаза. Упрямо, строго, пресекая все вопросы. — Потому что если ты вспомнишь всё сразу, это может снова тебя сломать. Тишина. Вики медленно опустила взгляд на свои руки. А потом тихо сказала: — Значит, это был кто-то, кого я очень любила. Никто не ответил. И это было страшнее любого ответа. Разговор больше не клеился. Ребята ушли с заходом солнца, предварительно пообещав заскочить ещё в ближайшее время. Вики осталась одна, почти сразу уснула. *** На следующий день врач объявил, что её отключают от аппарата ИВЛ. — Вы готовы? — спросил он. — Готова, — сказала Вики. Медсестра подошла к аппарату, нажала кнопку. Машина затихла. — Дышите, — сказал врач. Вики вдохнула. Воздух вошёл в лёгкие — сам, без помощи трубки, без аппарата. Она закашлялась, задышала чаще, но дышала. — Хорошо, — сказал врач. — Очень хорошо. Он что-то пометил в планшете. — Мы переводим вас в обычную палату. Ваше состояние стабилизировалось. — Спасибо, — прошептала Вики. Её перевели в другую палату — поменьше, поуютнее. Здесь пахло цветами, а не лекарствами. Здесь было окно, за которым виднелось небо. Вики лежала и смотрела в потолок. В голове крутилось имя — то, которое она не могла вспомнить. «Как тебя зовут? Как тебя зовут?» Ответа не было. Только тишина. Только пустота. Только запах леса и хвои, который, казалось, преследовал её повсюду. «Кто ты?» — спросила она мысленно. — «Почему я не могу тебя забыть?» Она закрыла глаза. И в темноте снова увидела его лицо. Чёрные глаза, резкие скулы, густые брови. Он смотрел на неё с любовью. И она знала — где-то там, за стенами лазарета, он тоже думает о ней.