Глава 30. Победа.

Кабинет Мальбонте находился в северном крыле административного корпуса — единственном, что уцелел после войны. Стены здесь были высокими, серыми, с едва заметными трещинами, которые ещё не успели заделать. Окно выходило на восток, и по утрам солнце золотило стол, заваленный бумагами, придавая им вид древних свитков, которые нужно было разобрать, подписать, отправить. Кабинет Хранителя равновесия выглядел так, будто внутри него не работали, а медленно сходили с ума. На длинном столе громоздились кипы документов — одни перевязаны лентами, другие смяты, третьи залиты кофе, который он не допил ещё позавчера. На полу валялись раскрытые папки, чьи-то отчёты о погибших, схемы восстановления разрушенных территорий, письма от семей пропавших без вести. В углу стояла кружка с остывшим чёрным кофе, настолько горьким, что им, кажется, можно было травить демонов. Мальбонте сидел за столом уже, кажется, часов шесть подряд. Или восемь. Или целую вечность — он давно перестал различать время, потому что дни превратились в одно бесконечное серое месиво из чужих голосов, бумажек, приказов, смертей и ответственности, от которой его уже тошнило. Его глаза слипались, голова гудела, руки дрожали от недосыпа. Он почти не спал последние дни. Точнее, он спал, но сны были такими же кошмарными, как и явь. Везде была она. Её лицо, её голос, её вопрос: «Кто вы?». За окном лил дождь. Тяжёлый. Мерзкий. Осенний. Хотя до осени было ещё далеко. Небо над школой уже месяц будто не могло определиться — плакать ему или окончательно рухнуть к чертям. Он взял ручку, подписал очередной доклад — о восстановлении Восточного крыла. Положил в сторону. Взял следующий — список погибших, требующих компенсаций семьям. Подписал. Взял прошение от Совета ангелов о выделении дополнительных средств на лечение раненых. Подписал. — Ваше святейшество, — раздался голос за спиной. Мальбонте обернулся. В дверях стоял секретарь — молодой ангел с вечно испуганным лицом и огромной стопкой бумаг в руках. — Опять? — устало спросил Мальбонте. — Извините, — виновато ответил секретарь. — Забыл. — Извинения не помогут. Давай сюда все это. И называй просто Хранителем, сколько раз повторять… Секретарь поспешно закивал, подошёл поближе к рабочему столу метиса, положил стопку на край древесины, поверх уже лежащих писем. Начал класть каждое по отдельности, сразу озвучивая отправителя. — Это от Совета по восстановлению. — стопка белесых конвертов упала перед метисом. — Это от послов Ада. — стопка алых появилась справа, рядом с черной ручкой. — Это от семей погибших. — несколько графитовых, измазанных. — А это... — секретарь замялся. — Это просто письма. От разных бессмертных. Кто просит помощи, кто благодарит, кто жалуется. Огромная стопочка грязных писем без конвертов упала слева от парня. Не выдержала натиска и рухнула. Письма разлетелись в разные стороны, заняв всю площадь стола. — Ой… Извините, Хранитель. — пробурчал секретарь, отходя подальше. — Заебали, — буркнул Мальбонте, берясь за первое письмо, что по нелепой случайности оказалось самым близким к нему. — Сколько можно? Всем что-то надо. Всем что-то должно. Одному мне ничего не надо. — Вам надо, — тихо сказал секретарь. — Вы просто не просите. Мальбонте поднял на него глаза, но секретарь уже отвернулся, делая вид, что поправляет шторы. Метис механически вскрывал новые конверты. Одно движение за другим. Нож под край бумаги. Разрез. Развернуть. Пробежать глазами. «Прошу выделить дополнительное финансирование…» «Семья Астарот требует…» «Количество погибших в восточном секторе…» «Пропавшие без вести…» «Список детей…» Дети. Он замер на секунду. Потом просто отложил письмо дальше. «Если начать чувствовать каждую смерть — можно сразу лечь рядом с мёртвыми». Таким был его девиз сейчас. Так он говорил себе почти всегда, когда не контролировал эмоции. Поэтому он давно научился отключаться. Не человек. Не мужчина. Не тот, кто когда-то смеялся рядом с Вики в маленькой парижской кофейне. Нет. Теперь он был функцией. Хранителем. Машиной. Механизмом, который подписывает бумаги и не имеет права развалиться. Иногда ему казалось, что он уже физически слышит, как внутри него скрипят шестерёнки вместо сердца. Щёлк. Подпись. Щёлк. Приказ. Щёлк. Следующий погибший. Иногда хотелось просто заорать. Или разбить кулаком окно. Или кого-нибудь. Лучше себя. Потому что если бы не он… Нет. Он резко оборвал мысль. Нельзя. Он и так почти не спал. Если снова полезет в это — сорвётся окончательно. Его рука наткнулась на конверт, чуть толще остальных. Самый обыкновенный, из плотной бумаги, перетянутый алой шелковой лентой. Такие письма чаще всего прилетали из Ада. Он взглянул на обратный адрес, как делал со всеми конвертами. Отправитель: Мими. Он замер на секунду. Потом резко, почти грубо, разорвал конверт. Бумага хрустнула, и из него выпало несколько листов, исписанных мелким, торопливым почерком. В некоторых местах он был будто смазанный водой. И метис почему-то сразу понял — она плакала, пока писала. За последний месяц Мими ни разу не писала ему лично. Вообще никто из них не писал. Они разговаривали только по необходимости — коротко, сухо, через силу. Ади смотрел на него так, будто хотел одновременно ударить и обнять. Люцифер — с такой ненавистью, будто мечтал свернуть ему шею. Сэми хотя бы сохранял вежливость, но даже в его взгляде была усталость. А Мими… Мими вообще перестала скрывать, что злится. И он понимал за что. Потому что с её стороны всё выглядело просто замечательно: Мальбонте разбил Вики сердце, потом сказал «убивай», потом чуть не умер сам, а теперь ещё и исчез из её палаты, как последний трус. Честно? Последний пункт был правдой. Он действительно оказался трусом. Секретарь, заметив его ступор, встревоженно спросил: — Что там? Что-то случилось? Мальбонте вздрогнул, выходя из тяжелых мыслей. Руки подрагивали. Почерк Мими расплывался в глазах. В кабинете повисла тишина. — Выйди, — тихо сказал Мальбонте, не поднимая головы от листов. — Но совет ждёт уже… — промямлил секретарь. — Выйди. — рыкнул метис. Молодой ангел дёрнулся, кивнул и почти сбежал из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь. Мальбонте остался один. Тишина. Только дождь за окном. Только слабый треск камина. Только он и письмо. Мальбонте долго смотрел на первую строчку, будто боялся читать дальше. Потом всё-таки начал. И чем дальше он читал, тем сильнее у него дрожали руки. «Мальбонте. Я не знаю, зачем пишу тебе. Наверное, потому что больше не могу молчать. И потому что она заслуживает знать правду, а вы оба заслуживаете шанса. Вики очнулась. Ты знаешь. Ты был здесь. Но ты не приходишь больше, а она... она спрашивает о тебе. Она не помнит тебя. Совсем. Врачи сказали, что её память повреждена. Она не знает, кто ты, не помнит ничего из того, что между вами было. Но она чувствует. Она говорит, что у неё внутри что-то болит, когда она думает о том, кого не может вспомнить. Она спрашивает про мужчину с чёрными глазами, который пахнет лесом и хвоей. Она говорит, что видела тебя во сне. Или в видении? Я не знаю. Но она не может тебя забыть, даже не помня. Она скучает. По тебе. По тому, чего не помнит. Она просила рассказать о тебе, но я не решилась. Я боялась, что правда её убьёт. Но, может быть, я ошибаюсь. Её отключили от аппарата. Она дышит сама. Врачи говорят, что она идёт на поправку. Но память не возвращается. И никто не знает, вернётся ли она вообще. Я не прошу тебя прийти. Я прошу тебя подумать. Если ты её любишь — а я знаю, что любишь — то не бойся. Она не помнит боли. Она помнит только твой запах и твои глаза. Мими. P.S. Она всё ещё носит твой кулон. Тот самый, который ты подарил. Она не помнит, откуда он у неё, но никогда не снимает. Говорит, что он греет.» Он смотрел на строчки, и перед глазами вставало её лицо. Не то, бледное, которое он видел в палате. То, прежнее. Живое. Смеющееся. С аквамариновыми глазами, которые смотрели на него с любовью. «Она спрашивает о тебе.» Удар. Прямо под рёбра. Лишил дыхания. «Она чувствует.» Ещё один. «Она не может тебя забыть, даже не помня.» Воздух застрял где-то в груди. Он опустил письмо и закрыл глаза ладонью. Блять. Блять. Блять. Это было хуже всего. Если бы Вики проснулась и возненавидела его — он бы понял. Если бы закричала. Если бы потребовала уйти. Если бы сказала, что не хочет его видеть. Он бы принял. Потому что заслужил. Но это?.. Она не помнила даже его имени. И всё равно искала. Мальбонте резко встал из-за стола и подошёл к окну. Дождь барабанил по стеклу так сильно, будто пытался пробиться внутрь. Он упёрся ладонями в подоконник и опустил голову. Он перечитал письмо Мими в третий раз. И в четвёртый. И в пятый. И каждый раз руки дрожали, буквы плыли перед глазами, но он не мог остановиться. Каждое слово врезалось в память, как раскалённое клеймо, как тот самый нож, который когда-то вонзился в её горло. «Она всё ещё носит твой кулон. Она не помнит, откуда он у неё, но никогда не снимает. Говорит, что он греет». Мальбонте закрыл глаза. И перед ними — как наяву — всплыли воспоминания. Коридор школы. Толпа учеников. Он шёл, не глядя по сторонам, погружённый в свои мысли. И вдруг — толчок в плечо. Кто-то врезался в него, и он обернулся, уже готовый к холодной колкости. А потом увидел её. Золотистые волосы рассыпались по плечам, аквамариновые глаза расширились от неожиданности, губы приоткрылись, чтобы что-то сказать. Она была красивой. Не той холодной, отстранённой красотой, к которой он привык, а живой — настоящей. Она была светом в этом сером, бесконечном дне. — Аккуратнее, пожалуйста, — сказала она, и голос её дрогнул. Он не ответил. Только смотрел. В его груди что-то ёкнуло — первый раз за сотни лет. Он не знал тогда, что это было. Но теперь знал. Это была судьба. Как он купил ей шоколад. Тридцать килограммов. Он зашёл в магазин и сказал продавщице: «Весь». Она удивилась, но не спорила. Он тащил пакеты через всю школу, не чувствуя тяжести. Потому что думал о ней. О том, как она улыбнётся. О том, как её глаза засияют. О том, как она скажет «спасибо». Он оставил пакеты под дверью её комнаты. И ушёл, не оглядываясь. А ночью не спал — думал, взяла ли она, понравилось ли ей, не смеётся ли над ним. Она не смеялась. Она плакала. От счастья. Как он дал ей ключ. Маленький металлический ключ на кожаном шнурке. Он лежал у него в кармане несколько дней — он всё не решался. А потом просто положил его в пакет с витаминами вместе с запиской: «Принимай. Я проверил». Он не подписал. Не объяснил. Думал — поймёт сама. И она поняла. Он помнил, как она потом сжимала этот ключ в руке, как прижимала к груди, как носила на шее, не снимая. Её пальцы гладили металл, когда она волновалась. Когда боялась. Когда думала о нём. Как они танцевали вальс. Он умел танцевать в совершенстве, но никогда не пользовался своим навыком. На уроках избегал этого, находил тысячу отговорок, лишь бы не прикасаться к кому-то, не чувствовать чужого тепла. Но с ней всё было иначе. Он обнял её за талию, и она положила руку ему на плечо. Смотрела снизу вверх своими аквамариновыми глазами и улыбалась. — Ты умеешь танцевать? — спросила она тогда. — Немного. Учили в школе. Было обязательно. — отвечал тогда метис, чувствуя себя самым счастливым. — Научишь? — Ты прелестно танцевала танго с Сэми. Уверен, в вальсе у тебя тоже всё получится. Он сделал шаг, и она споткнулась, наступила ему на ногу. Он не почувствовал боли. Только тепло. Только нежность. Только её. Они кружились в пустом коридоре, и он забыл, что он — метис, что он — изгой, что он — не должен её любить. Он был просто мужчиной, который держал в руках женщину, которую любил больше жизни. Как он спас её из темницы. Он нёс её на руках через портал, чувствуя, как кровь заливает его пальцы, его одежду, его сердце. Она была лёгкой — слишком лёгкой — и бледной, как снег. Он думал, что она умрёт. Он молился всем богам, в которых не верил, только бы она открыла глаза. — Бонт... — прошептала тогда Вики. Она смотрела на него, на его лицо, на его глаза, на его руки, которые держали её так бережно, будто она была единственным, что имело значение. — Я здесь, — сказал он тогда. — Я несу тебя домой. Она закрыла глаза. — Не смей. Не смей закрывать глаза. Он не помнил, как они добрались до лазарета. Не помнил, как врачи забирали её из его рук. Помнил только её голос: «Бонт». Помнил только её улыбку. Помнил только, что она жива. Как она сказала «люблю». Париж. Эйфелева башня. Они сидели в номере отеля, смотрели в окно, и она вдруг повернулась к нему. — Я люблю тебя, — наконец сказала она. Он замер. Весь. Как статуя. Как камень. Как само время. Руки сжались, совсем позабыв что Вики его держит. — Что? — тихо переспросил метис. Голос был хриплым, чужим, надломленным и таким несмелым, каким девушка не слышала его никогда. — Я люблю тебя, Мальбонте, — повторила она. — С первой минуты, как увидела тебя в коридоре. С той секунды, как ты посмотрел на меня своими чёрными глазами. Я люблю тебя. Такого холодного, молчаливого, не умеющего говорить о чувствах. Люблю. Парень смотрел на неё долго. Так долго, что она уже испугалась, что сказала что-то не то. Что он не готов. Что он не ответит. Что она ошиблась и вовсе он не любит. — Я-я-я… — испуганно протянула Вики, не зная как быть. Просто смотрела в пустые черные глаза и сжимала его пальцы в ответ. — Я тоже. Я люблю тебя. С той секунды, как ты врезалась в меня в коридоре. С той секунды, как ты посмотрела на меня. Я люблю тебя, Вики. Всю. С твоими страхами, с твоей болью, с твоей пустотой. Всю. Она улыбнулась. Прижалась к нему. Он обнял её и подумал: «Я никогда не отпущу тебя». Но отпустил. Потому что испугался. Потому что подумал, что так будет лучше. Потому что был дураком. Как он разбил её сердце. Стоял у окна своей комнаты, сжимая кулаки, и говорил слова, которые резали его изнутри. — Всё кончено, — сказал он. Она не верила. Смотрела на него с надеждой. Смеялась и дрожала от холода, вся мокрая от проливного дождика. — Ты шутишь? — спросила она. — Нет. — Почему? — Это не обсуждается. Он не ответил и на её нескончаемые вопросы. Не мог. Если бы он открыл рот, то сказал бы правду. А правда была в том, что он боялся. Боялся, что её убьют. Боялся, что не сможет защитить. Боялся, что погубит её своей любовью. Он ушёл. А она осталась. Одна. С разбитым сердцем. Как она шагнула на нож. Поле боя. Кровь, дым, крики. Он видел её — маленькую, хрупкую, с аквамариновыми глазами, полными слёз. Фенцио держал нож у её горла. — Убивай, — сказал он. Он не хотел этого. Он хотел, чтобы Фенцио испугался, чтобы отвлёкся, чтобы он смог спасти её. Но она не поняла. Она шагнула вперёд. Кровь хлынула. Он закричал. А она падала, смотрела на него и шептала: — Я люблю тебя. Даже если ты меня нет. Он поймал её. Прижал к себе. Чувствовал, как жизнь уходит из неё вместе с кровью. — Не смей, — кричал он. — Не смей умирать! Но она не слышала. Она была уже там — в темноте, где нет боли, где нет страха, где нет его. *** Мальбонте просидел в кресле до самого вечера, не двигаясь, не подписывая бумаги, не отвечая на звонки секретаря. Он просто сидел и думал. Мысли метались в голове, как птицы в клетке. Вернуться? Не возвращаться? Дать ей забыть? Помочь вспомнить? А если она вспомнит и возненавидит? А если она никогда не вспомнит, и он останется для неё чужим навсегда? Он посмотрел на письмо в сотый раз. На строчку: «Она всё ещё носит твой кулон». Вспомнил тот день, когда подарил его. Она стояла перед зеркалом, прижимала кулон к губам и шептала: «Спасибо». — Я люблю тебя, — сказал он тогда. — Я тоже, — ответила она. Теперь она не помнила. Но кулон носила. Внутри метиса что-то щёлкнуло. Он встал, подошёл к окну. За ним темнело небо — весеннее, звёздное, бесконечное. Где-то там, в лазарете, она лежала одна. И ждала. Сама не зная кого. — Я сделаю это, — сказал он себе. — Я сделаю шаг. Он вернулся к столу, взял лист бумаги и написал быстро, размашисто, едва различимо: «Освободите меня от всех встреч на завтра.». Положил записку на видное место для секретаря. Потом взял ключи и вышел. И уже знал, куда идет. Не в пустую комнату, где коротал вечера. Не в палату к ней. В другое место. *** В торговом квартале Ада даже глубокой ночью жизнь не собиралась затихать. Казалось, это место вообще не умело спать. Узкие улицы, вымощенные чёрным камнем, светились багровыми фонарями, вывески переливались золотом и алым неоном, отовсюду доносились голоса, смех, стоны, звон бокалов, музыка, ругань, торг и чей-то очень эмоциональный спор о том, почему адские гранаты в этом сезоне «совсем не те, что раньше». Где-то на углу жарили мясо, и запах специй смешивался с ароматом дорогих духов, сигарет и горячего асфальта после недавнего дождя. Демоны торговались так, будто от скидки в три монеты зависела судьба мира, бесы делали вид, что осуждают весь этот шум, но всё равно покупали сладости у уличных лавочников, а над головами медленно проплывали светящиеся магические сферы, освещая улицы мягким янтарным светом. Ангелов здесь больше не было, теперь это было официальной территорией всех демонов и разрешался вход непризнанным. Мальбонте шёл через эту толпу, и бессмертные расступались перед ним почти инстинктивно. Кто-то опускал взгляд, кто-то склонял голову, кто-то поспешно отходил к стене, будто боялся даже случайно задеть его плечом. Его здесь знали все. Новый Хранитель равновесия. Метис, из-за которого мир едва не рухнул — и который потом этот мир спас. Самый обсуждаемый бессмертный последних месяцев. Самый ненавидимый. Самый опасный. А ещё — самый уставший. Сегодня на нём было длинное чёрное пальто, под которым скрывались тёмная рабочая рубашка и перевязь оружия, которую он уже почти перестал замечать. Волосы были слегка влажными после легкого дождя, под глазами залегли тени от бессонницы, а выражение лица было таким, будто он не спал лет двести подряд. Хотя, если честно, последний месяц ощущался примерно так. Он шёл быстро, не глядя по сторонам, но всё равно слышал противный шёпот за спиной. — Это он? — спросил кто-то. — Да. — ответили фальцетом. — Боги, какой же красивый… — шепнула девушка. — Ебнулась? Это же Мальбонте. — ответили грубым басом. — И что? Красивым ему это быть не мешает. — ответили мягким баритоном. — Тебе жить надоело? — рыкнул кто-то. Метис даже не обернулся. Обычно подобное раздражало. Сегодня — нет. Сегодня внутри вообще почти ничего не осталось, кроме тупой, выматывающей тоски и одного имени, которое билось в голове в такт сердцу. Вики. Только Вики. Он свернул в узкий переулок, где располагались самые дорогие магазины квартала. Здесь уже было тише. Без уличных музыкантов, без криков торговцев. Только приглушённый свет, идеально чистые витрины и запах денег. Очень больших денег. Наконец он остановился у высокой стеклянной двери, над которой золотыми буквами сияла вывеска: «Цветы для бессмертных». Мальбонте хмыкнул себе под нос. — Максимально пафосное название, — пробормотал он. — Конечно. Колокольчик над дверью тихо звякнул, когда он вошёл внутрь. И на секунду он будто оказался в другом мире. После привычных серых руин, запаха крови, лекарств и пепла это место казалось чем-то невозможным. Здесь пахло жизнью. Настоящей жизнью. Свежими цветами, влажной зеленью, сладкими лепестками и чем-то тёплым, почти домашним. По стенам тянулись живые лозы с маленькими светящимися бутонами, в воздухе медленно плавали крошечные магические огоньки, а в центре зала стояли огромные вазы с цветами всех оттенков — от снежно-белых до тёмно-синих, почти чёрных. За прилавком стояла пожилая демоница с небольшими темными крыльями, собранными в аккуратный пучок седыми волосами и пенсне на кончике носа. Увидев его, она сначала побледнела, потом выпрямилась так резко, будто её ударило током. — Хранитель, — произнесла она, склоняя голову. — Какая честь для моей лавки. — Не преувеличивайте, — устало сказал , махнув на неё рукой. — Мне нужны цветы. — Разумеется. — демоница быстро оживилась. — Для похорон, церемонии, дипломатического приёма, извинения, признания в любви, пассивной агрессии или «я случайно уничтожил половину города, но всё ещё хочу выглядеть романтично»? Мальбонте впервые за день чуть приподнял бровь. Снова окинул оценивающим взглядом помещение, особенно проходясь по цветам. — У вас есть отдельная категория для последнего? — После войны пришлось расширить ассортимент, — невозмутимо ответила она. — Бессмертные стали очень эмоциональными. Он тихо выдохнул что-то похожее на уважительный смешок в сторону продавщицы. — Для девушки, — сказал он спустя пару секунд. — Её зовут Виктория. Демоница сразу изменилась в лице. Мягче. Теплее. Даже взгляд стал каким-то понимающим. — А-а… — протянула она. — Тогда всё серьёзно. — Более чем. Она медленно вышла из-за прилавка и начала ходить между рядами цветов, мягко проводя пальцами по лепесткам. — Виктория… красивое имя. Имя победительницы. Имя тех, кто выживает вопреки всему. Обычно таким девушкам не подходят банальные букеты. — рассуждала она. — Она не банальная, — тихо сказал Мальбонте. Женщина посмотрела на него через плечо и неожиданно усмехнулась. — О, это видно. Мужчины с вашим выражением лица не приходят за «просто букетом». Вы выглядите так, будто готовы снести половину Ада, если ей вдруг не понравятся цветы. — Я уже почти снёс половину мира, — сухо ответил он. — Тогда тем более надо брать хорошие. Она исчезла в подсобке, и какое-то время оттуда доносился шум, шорох бумаги и её недовольное бормотание: — Нет, эти слишком траурные… и кто вообще заказывает чёрные пионы на свадьбу?.. А вот эти… нет, слишком вызывающе… она же не бывшая любовница архидемона… Мальбонте в ожидании медленно прошёлся вдоль витрин. На секунду его взгляд зацепился за маленький букет полевых цветов — простых, немного растрёпанных, с голубыми лепестками. Вики бы понравились именно такие. Не огромные пафосные композиции за состояние. Не золотые ленты. Не редкие адские орхидеи, которые цветут раз в сто лет. Она бы выбрала что-то живое. Настоящее. Что-то, что пахнет летом. У него болезненно сжалось внутри. Он вдруг слишком ясно вспомнил Париж. Маленькую кофейню. Её смех. То, как она ярко жестикулировала, рассказывая историю с набитым ртом. Как сидела напротив, курила свои чёртовы Marlboro Black Menthol и смотрела на него так, будто он не монстр, не ошибка природы, не оружие войны, а просто человек. Демоница вернулась с огромным букетом, выкидывая метиса в суровую реальность. Нет. Это не было букетом. Это была катастрофа флористики. Гигантская охапка кремово-белых роз с едва заметным розовым отливом на кончиках лепестков. Цветы переливались в свете так, будто были покрыты жемчужной пылью. Нежные. Хрупкие. Красивые до невозможности. — Сорт «Виктория», — с гордостью сказала продавщица. — Очень редкие. Очень капризные. Очень дорогие. Как правило, их покупают либо безумно влюблённые, либо люди, у которых слишком много денег и слишком мало здравого смысла. — Значит, это мой вариант, — тихо сказал Мальбонте. Он осторожно коснулся лепестков пальцами. И почему-то сразу представил её. Бледную после болезни. Сонную. С растрёпанными волосами. С недовольным лицом, потому что врачи не дают курить. С её привычкой закатывать глаза. С тем, как она наверняка посмотрит на этот букет и скажет что-нибудь вроде: «Ты серьёзно купил половину цветочного магазина?» И потом всё равно улыбнётся. От этой мысли внутри стало одновременно теплее и ещё больнее. — Беру, — сказал он хрипло. — И доставку. — Сколько цветов добавить в композицию? Мальбонте задумался буквально на секунду. — Столько, чтобы в палате невозможно было нормально пройти. Демоница рассеянно моргнула. — Простите? — Я хочу, чтобы она проснулась и решила, что умерла и попала в очень дорогой цветочный ад. Продавщица фыркнула, и поджала губы, скрывая улыбку. — У вас удивительно романтичный подход для человека, которого весь мир считает воплощением катастрофы. — Не рассказывайте никому. Репутация пострадает. — Поздно. — Она начала что-то быстро записывать в журнал. — Лазарет, отдельная палата Виктории Уокер… О, так это та самая девушка. Он поднял взгляд. Колкими глазами прошелся по продавщице, наблюдая за её эмоциями. — Та самая? — повторил он, ожидая объяснений. — Ну… — демоница неловко кашлянула. — Про вас слухи ходят быстрее, чем почта. Все уже давно в курсе, что у вас есть дама сердца, только вот… не знали её имени. Мальбонте медленно моргнул, прикрыв глаза на долю секунды от усталости. — Надеюсь, не нужно напоминать об одном простом правиле? — пробубнил он, потирая переносицу. — Никому не расскажу. Обещаю. — нашлась продавщица, отвлекаясь на заполнение всех необходимых документов. Метис всё-таки усмехнулся. Совсем слабо, почти незаметно. Первый раз за долгое время. И демоница увидела это. Увидела — и вдруг посмотрела на него уже совсем иначе. Не как на Хранителя. Не как на чудовище, которого боятся. А как на мужчину, который просто очень сильно любит одну девушку и понятия не имеет, как жить, если она его не вспомнит. *** Рано утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, Мальбонте вошёл в здание лазарета. Коридоры были пусты — только дежурные медсёстры сновали туда-сюда с каталками и планшетами. Где-то был привычно слышен звон аппаратов, где-то — тихие перешептывания врачей со смены. И не без стонов тяжело больных. Он прошел мимо злополучного туалета, где совсем недавно сорвался. Прошел мимо палаты Вики, не услышал там ни единого звука. С убеждением, что она сладко спит, поднялся на второй этаж, где находился кабинет главврача, и постучал. — Войдите. — тихо, приглушенно, с хрипотцой. Мальбонте толкнул дверь, сталкиваясь с непривычным ярким светом в кабинете. Главный врач — пожилой ангел с седыми крыльями и усталым взглядом — поднял голову от бумаг. Удивился, заметив гостя. Метис не захаживал по пустякам. — Хранитель? В такую рань? Что случилось? — спросил он, вопросительно приподняв бровь. — Мне нужно поговорить о Виктории Уокер. — сурово ответил парень, отходя от двери. — О Вики? — Врач отложил ручку, сдвинул все бумаги на край стола. — Хорошо. Садитесь. Мальбонте отодвинул белоснежный стул, сел и устремил строгий взгляд на врача. — Как она? — голос его был стойким как никогда, но внутри нервы брали над ним верх. — Стабильно. Отключили от аппарата, дышит сама. Раны заживают. Крылья восстанавливаются. Через пару недель сможет вставать. — А память? — Память... — врач покачал головой. — Без изменений. Она не помнит события последних месяцев. Врачи говорят, что это может быть временным, а может остаться навсегда. — Она спрашивала обо мне? Врач помолчал. Опустил глаза на ручку, которую вот уже несколько секунд нервно крутил в собственных руках. — Да, — сказал он наконец. — Несколько раз. Спрашивала, кто вы. Почему вы не приходите. Откуда у неё кулон на шее. — И что вы ответили? — Что не имею права говорить. Это должен делать кто-то другой. Мальбонте кивнул. Коротко, почти незаметно, для себя. — Я хочу перевести её в другую палату, — сказал он. — В самую лучшую. В самую дорогую. Я оплачу. — Хранитель, это не обязательно... — пожал плечами мужчина. — Я сказал — оплачу. — твердо ответил парень. Врач посмотрел на него долгим взглядом. Хотел возразить, оспорить его решение, но не решился. — Хорошо, — сказал он. — Есть у нас одна палата. VIP-крыло. Там и стены толще, и вид из окна лучше, и кровать удобнее. Но она пустует, потому что дорого. — С сегодняшнего дня она занята. — Перевезём к обеду. — кивнул врач. — Спасибо. — Мальбонте, необходимо заполнить бумаги для перевоза. — сказал врач и наклонился к выдвижному ящику стола. Вынул оттуда документ. — Подпишите, пожалуйста. И расшифровку. Мальбонте взял лист, внимательно пробежался по всему написанному. «Получатель», «Отправитель», «Сумма средств»… Все это было уже знакомо. Он взял черную ручку, привычно размашисто расписался в отведенном для этого поле, рядом расшифровал. Затем он встал, чтобы двинуться к выходу, но врач остановил его. — Она спрашивает о вас, — повторил он, откладывая бумаги в сторону. — Каждый день. По несколько раз. Может, вам стоит... — Я знаю, — сказал Мальбонте. — Я подумаю. А потом он развернулся, вышел из кабинета. За окном уже светило прекрасное солнышко, а он впервые за несколько месяцев шел не на работу, а домой. *** Вики проснулась резко, будто кто-то выдернул её из сна за руку, и первое, что она почувствовала, — свет. Его было слишком много. Не тот тусклый, холодный больничный свет, от которого всегда болели глаза и хотелось спрятаться под одеяло, а тёплый, живой, почти золотой. Он лился откуда-то справа, мягко ложился на лицо, на подушки, на руки, скользил по коже, и от него внутри почему-то становилось спокойнее. Она недовольно поморщилась, зажмурилась сильнее и попыталась натянуть одеяло на голову, но мышцы всё ещё слушались плохо. Тело после месяца в лазарете ощущалось чужим — тяжёлым, ватным, будто её собрали заново не самыми трезвыми мастерами. Спина ныла тупой болью, шея неприятно тянула, в груди до сих пор иногда появлялось ощущение, будто лёгкие забывали, как правильно работать. А ещё ужасно хотелось курить. Просто катастрофически. — Шепфа… — хрипло пробормотала Вики, не открывая глаз. — Если я сейчас не покурю, я начну убивать людей. Или бессмертных. Кто под руку попадется. Голос прозвучал слабее, чем ей хотелось, но всё равно достаточно драматично. Она медленно открыла глаза. И замерла. Потолок был другим. Не белым. Не больничным. Не с мерзкими трещинами и лампами, которые жужжали по ночам так, будто в них заперли стаю нервных мух. Этот потолок был нежно-голубым, с тонкой лепниной по краям и огромной хрустальной люстрой, в которой утренний свет дробился на сотни маленьких бликов. Они плавали по комнате, по стенам, по её одеялу, словно крошечные звёзды. Вики медленно моргнула. Потом ещё раз. Хлопнула себя по щеке, проверяя, не очередное ли видение. — Какого хрена… — выдохнула она. Стены были кремовыми, с золотыми узорами. Не вычурными, нет — красивыми. Тёплыми. Живыми. Огромное окно от пола до потолка было приоткрыто, и лёгкий ветер шевелил полупрозрачные шторы цвета слоновой кости. За окном виднелся сад. Настоящий сад. С дорожками из белого камня, фонтаном и розами, которых было столько, будто кто-то решил устроить романтическую истерику вселенского масштаба. Вики уставилась на всё это с таким выражением лица, будто проснулась не в палате, а в очень дорогом сне. — Так, — медленно сказала она самой себе. — Либо я умерла, и Небытие выглядит именно так… либо кто-то очень, очень богатый сошёл с ума. Она попыталась приподняться на локтях и сразу тихо зашипела от боли. — Ай, блять… Тело протестовало против любых резких движений, но любопытство оказалось сильнее. Она повернула голову — и у неё буквально перехватило дыхание. Цветы. Они были везде. Нет, серьёзно. Везде. На подоконнике. На тумбочке. На столике у окна. На полу. На длинной консоли у стены. В огромных вазах, в маленьких вазах, в корзинах, в стеклянных шарах, даже на комоде возле двери стояли букеты. Белые розы, кремовые, с едва заметным розовым оттенком на кончиках лепестков. Некоторые только распустились, другие уже раскрылись полностью, тяжёлые, бархатные, невозможные. Комната пахла ими. Нежно. Сладко. Немного терпко. Так пахнет начало лета после дождя. Так пахнет что-то хорошее, что ты боишься потерять. У Вики даже закружилась голова от этого аромата. — Охренеть… — тихо выдохнула она. На секунду ей показалось, что это слишком красиво для неё. Слишком… заботливо. Никто никогда не делал для неё ничего подобного. Да, были подарки. Были ухаживания. Макар таскал ей украшения, какие-то дорогие безделушки, однажды вообще подарил кожаную куртку, которая оказалась на два размера меньше, потому что он, цитата, «не думал, что у тебя есть грудь». Было мило. По-своему. Очень тупо, но мило. Но это… Это было другое. Это выглядело так, будто кто-то хотел завернуть её в красоту и спрятать от всего мира. Вики медленно провела пальцами по ближайшему лепестку. Он был прохладным и мягким, как шёлк. И вдруг сердце почему-то дрогнуло. Внутри поднялось странное чувство — тихое, болезненное, тёплое. Будто она уже ощущала это раньше. Будто эти цветы, этот запах, этот свет связаны с кем-то. С ним. С мужчиной с чёрными глазами. Она резко подняла взгляд, словно ожидала увидеть его в кресле у окна. Высокого. Мрачного. Молчащего. С этим его тяжёлым взглядом, от которого внутри всё переворачивалось. Но в комнате никого не было. Только цветы. Только солнечный свет. Только её собственное слишком быстро бьющееся сердце. И тогда она заметила на прикроватной тумбочке конверт. Плотная кремовая бумага. Без имени. Без печати. Вики нахмурилась, осторожно взяла его дрожащими пальцами и открыла. Бумага приятно затрещала в её руках. Внутри лежала небольшая карточка. Всего несколько слов. Это было написано большим размашистым почерком, с сильным наклоном вправо, черной гелиевой ручкой. «Победительнице. Ты заслуживаешь красоты. М.» Вики перечитала записку один раз. Потом второй. Потом третий. И на третьем разе у неё почему-то задрожали пальцы. — М… — тихо повторила она. Перед глазами сразу вспыхнуло лицо. Чёрные глаза. Тёмные волосы. Тяжёлый взгляд. Тепло ладоней. Лес. Хвоя. Что-то горькое и родное. И сердце в груди сделало болезненный скачок. Она не помнила его. По-настоящему — не помнила. Не помнила разговоров. Не помнила прикосновений. Не помнила поцелуев. Не помнила, почему при мысли о нём внутри всё сжимается так, будто она стоит на краю пропасти. Но тело помнило. Сердце помнило. Что-то глубоко внутри неё — помнило. Вики прижала записку к груди и медленно откинулась обратно на подушки. Они были мягкими, прохладными, пахли цветами и немного — всё тем же лесом. Она уставилась в потолок, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Настоящей. Первой настоящей улыбке за очень долгое время. Не через силу. Не потому что «надо держаться». Не потому что все вокруг и так на грани. А просто потому, что кто-то заставил эту комнату выглядеть как грёбаный райский сад ради неё одной. — Ты псих, — тихо пробормотала она, улыбаясь шире. — Абсолютно ебанутый псих. И почему-то от этой мысли стало тепло. Она снова посмотрела на записку. «Ты заслуживаешь красоты». У Вики неожиданно защипало в глазах. Потому что никто никогда не говорил ей ничего подобного. Сильная — да. Упрямая — постоянно. Проблемная — вообще любимое. Но чтобы заслуживающая красоты?.. Она шумно выдохнула и прикрыла глаза рукой. — Блять… — хрипло засмеялась она. — Ну нельзя же так. Цветы тихо шелестели от ветра. Солнечный свет скользил по лепесткам. А внутри неё медленно, очень медленно начинало оживать что-то, что она считала потерянным вместе с памятью. Чувство, что её любят. Даже если она пока не помнит — как именно. *** Дверь открылась, и в палату вошли две медсестры — молодые, улыбчивые, с планшетами в руках. — Доброе утро, Виктория, — сказала одна. — Как вы себя чувствуете? — Хорошо, — ответила Вики. — Очень хорошо. Впервые за долгое время. — Это цветы, — заметила вторая, оглядываясь. — Их очень много. Кто-то вас очень любит. — Наверное, — тихо сказала Вики, сжимая в руке карточку с буквой «М.». — Нам нужно сделать несколько процедур, — сказала первая медсестра. — Главный врач будет ждать вас в процедурном кабинете. Вы готовы? — Готова, — сказала Вики. Она с трудом поднялась с кровати, опираясь на спинку, на стену, на руку медсестры. Ноги дрожали, но держали. Она сделала шаг. Второй. Третий. И пошла. Коридор был длинным, светлым, с большими окнами, за которыми виднелось голубое небо. Вики шла и думала о нём. О «М.». О том, кто прислал цветы. О том, кто написал «ты заслуживаешь красоты». О том, кто боялся прийти, но прислал целую палату цветов. «Кто ты?» — думала она. —«Почему ты не приходишь? Почему ты прячешься?» Она не знала ответов. Но чувствовала, что они скоро будут. Процедурный кабинет находился в конце коридора. Медсестры открыли дверь, пропустили её внутрь и остались снаружи. Внутри вместо медсестёр стоял главный врач — пожилой ангел с серебристыми крыльями и усталыми, но добрыми глазами. — Виктория, — сказал он, указывая на кушетку. — Садитесь, пожалуйста. Она села. Положила ногу на ногу, заинтересованно склонила голову. — Сегодня мы начнём новый курс лечения, — сказал врач, разворачивая перед ней несколько листов бумаги. — Вы знаете, что у вас гипотония. — Да, — кивнула Вики. — Мы подобрали для вас комплекс препаратов, которые помогут стабилизировать давление. Но есть одна сложность. — Какая? — Препараты от гипотонии нельзя принимать с некоторыми другими лекарствами, которые вы сейчас получаете. В частности, с теми, что восстанавливают ткани крыльев и заживляют раны. Если принимать их вместе, могут возникнуть серьёзные побочные эффекты. — Какие? — спросила Вики. — Головокружение, тошнота, потеря сознания. В редких случаях — судороги и временная потеря зрения. Мы будем тщательно следить за вашим состоянием, но вы должны быть готовы. — Я поняла, — сказала Вики. — Вам нужно подписать согласие, — сказал врач, протягивая ей документ. Вики взяла ручку и пробежалась глазами по строчкам. Слова сливались в однообразную череду медицинских терминов, но вдруг её взгляд зацепился за одну строку. Самую нижнюю. Там, где мелким шрифтом было напечатано: «Плательщик: Мальбонте, Хранитель равновесия». Вики замерла. Мальбонте. Шестерёнки в голове щёлкнули, завертелись, сцепились друг с другом. Она услышала это имя. Вчера? Позавчера? Она не помнила. Но оно было знакомым. Оно отзывалось в груди теплом, как те самые цветы, как та самая записка, как тот самый запах леса и хвои. — Мальбонте? — прошептала она. Врач поднял голову. — Вы его знаете? — спросил он. — Он... — Вики смотрела на строчку, не веря своим глазам. — Он оплачивает моё лечение? — Да, — сказал врач. — Он настоял на переводе вас в эту палату. И на этом курсе лечения. — Он... кто он? Врач помолчал. Поджал губы, опустил глаза. — Это не мне рассказывать, — сказал он. — Но я могу сказать одно: он заботится о вас. Очень сильно. — Он прислал цветы? — Наверное, — улыбнулся врач. — Я не в курсе, но... это в его стиле. Вики сжала ручку, подписала документ. — Расскажите мне о нём, — попросила она. — Пожалуйста. — Он был вашим... — Врач замялся. — Вы были близки. Очень близки. А потом случилась война. — Что случилось? — Он пытался вас защитить. Но... всё пошло не так. — Он бросил меня? — спросила Вики. — Я слышала, он сказал «убивай». — Он хотел выиграть время, — сказал врач. — Я не знаю всех деталей, но знаю одно: он любит вас. И никогда не переставал. Вики закрыла глаза. «Он любит меня. Он заботится. Он прислал цветы. Он оплачивает лечение. Он ждёт.» — Где он? — спросила она. — Здесь. Где-то. Он не уходит далеко. — Почему он не приходит? — Боится, — сказал врач. — Что вы не захотите его видеть. Что вы вспомните и возненавидите. — Я не могу ненавидеть того, кого не помню, — сказала Вики. — Он знает. Но страх сильнее разума. Вики открыла глаза. — Я хочу его увидеть, — сказала она. — Я должна его увидеть. — Всему своё время, — сказал врач. — А сейчас — давайте делать уколы. Врач подготовил шприцы. Три. Один — для препарата от гипотонии. Второй — для заживления ран. Третий — для восстановления крыльев. — Это может быть больно, — сказал он. — И побочки могут начаться не сразу. — Я готова, — сказала Вики. Первый укол — в руку. Препарат от гипотонии. Она почувствовала тепло, разливающееся по венам. Приятное, успокаивающее. Второй — в живот. Заживляющий. Тепло сменилось жаром, и она зашипела сквозь зубы. — Терпите, — сказал врач. — Остался последний. Третий — в спину, в область крыльев. Самый болезненный. Вики закричала. Коротко, сдавленно, как кричат, когда боль слишком сильна, чтобы кричать громко. — Всё, — сказал врач. — Закончили. Вики лежала на кушетке, тяжело дыша. В глазах темнело, кожа горела. — Отвезите её в палату, — сказал врач медсёстрам. *** Вики привезли в палату уже ближе к вечеру. Коридоры лазарета тонули в тёплом золотистом свете, за окнами медленно темнело небо, а сама она чувствовала себя так, будто её не на каталке везли, а катили по лестнице вниз головой часов пять подряд. Мир вокруг был слегка смазанным, голоса врачей расплывались, как вода по бумаге, и даже собственное тело казалось чужим — тяжёлым, ломким, уставшим до какой-то звериной, глубинной боли. Медсёстры осторожно помогли ей перебраться на кровать. Поправили подушки. Накрыли одеялом. Одна из них — молоденькая ангелица с веснушками — заботливо убрала прядь волос с её лица. — Если станет хуже, нажмите кнопку вызова, хорошо? Вики только кивнула. Потому что говорить сил не было. Когда дверь за ними закрылась, в палате стало тихо. Слишком тихо. Тишина будто сразу полезла под кожу. Давящая. Тяжёлая. Она заполнила собой каждый угол комнаты, и Вики вдруг остро почувствовала собственное одиночество. Цветы всё ещё пахли сладко и нежно, ветер слегка колыхал занавески, где-то за окном шумел фонтан, но внутри неё происходило что-то неправильное. Сначала это было просто тепло. Лёгкое. Почти приятное. Будто по венам медленно разливался горячий чай после холода. Потом жар усилился. Он поднялся от груди к шее, к щекам, к вискам. Кожа вспыхнула, дыхание стало тяжелее. Вики нахмурилась и с трудом приподняла руку ко лбу. Горячая. — Нет… — пробормотала она. — Только не сейчас. Сердце вдруг ударило слишком сильно. Потом ещё раз. И ещё. Будто пыталось проломить рёбра изнутри. Вики резко вдохнула, и в ту же секунду мир качнулся. Потолок медленно поплыл вправо. Потом влево. Хрустальная люстра над головой распалась на десятки сверкающих пятен, стены начали дышать, сжиматься и разъезжаться, словно комната внезапно стала слишком маленькой для неё. — Блять… — хрипло выдохнула Вики, вцепившись пальцами в простыню. Головокружение накрыло резко и жестоко. Так, будто кто-то схватил её сознание за волосы и начал раскручивать. Непризнанная зажмурилась, но это не помогло. Наоборот. В темноте стало ещё хуже. В ушах зашумело — низко, протяжно, как морской прибой внутри огромной раковины. Звук нарастал, давил, заполнял голову. Дышать становилось всё труднее. Она попыталась сделать глубокий вдох. Не получилось. Воздуха не хватало. Лёгкие будто забыли, как работать. Паника медленно поползла вверх по позвоночнику. — Спокойно… спокойно… — прошептала она самой себе, хотя голос уже дрожал. — Ты не умираешь. Наверное. Но тело явно было другого мнения. Тошнота. Желудок скрутило так резко, что Вики согнулась пополам с тихим стоном. Тошнота поднялась к горлу горячей волной, во рту стало горько, на лбу выступил холодный пот. Она прижала ладонь ко рту, тяжело дыша сквозь пальцы. — Шепфа… — простонала она. — Меня сейчас либо вывернет, либо я просто сдохну. Отличный выбор. Она попыталась дотянуться до кнопки вызова врача, но пальцы не слушались. Кожа дрожала. Руки дрожали. Всё тело дрожало. А потом начались судороги. Сначала слабые. Почти незаметные. Потом сильнее. Ноги резко свело болью так, что у неё потемнело в глазах. Мышцы напряглись до предела, будто кто-то изнутри натягивал их раскалённой проволокой. Вики вскрикнула сквозь зубы и выгнулась дугой, вцепившись в одеяло так сильно, что костяшки побелели. — А-Ай, блять… сука… — выдохнула она рвано. Боль была ненормальной. Неправильной. Она прокатывалась по телу волнами, ломала дыхание, выворачивала суставы. Вики пыталась расслабиться — не получалось. Пыталась позвать на помощь — голос срывался. И вместе с болью пришёл страх. Настоящий. Животный. Тот самый страх, от которого внутри всё леденеет. Потому что она начала терять зрение. Сначала цвета стали тусклее. Белые розы посерели. Золотые узоры на стенах расплылись. Потом начали исчезать очертания. Комната превратилась в размытое пятно. А потом осталось только чёрное. Плотное. Густое. Живое. — Нет… нет-нет-нет… — прошептала Вики уже почти беззвучно. Она попыталась моргнуть. Ничего. Попыталась открыть глаза шире. Темнота. — Я… я не вижу… Сердце колотилось так сильно, что её трясло. Она вдруг почувствовала себя ужасно маленькой. Беспомощной. Сломанной. После войны. После комы. После всего этого дерьма. Она даже не может просто нормально дышать и видеть. Грудь сдавило так сильно, что захотелось закричать. Но вместо крика в голове внезапно вспыхнуло другое. Он. Чёрные глаза. Тёмные волосы. Резкие скулы. Тот самый взгляд — тяжёлый, глубокий, полный чего-то такого огромного, что ей становилось больно просто смотреть в него. И почему-то именно в этот момент страх начал отступать. Совсем чуть-чуть. Будто само воспоминание о нём удерживало её на поверхности. Она увидела его так ясно, словно он стоял прямо перед ней. И впервые имя пришло без боли. Без усилия. Само. — Мальбонте… — выдохнула она едва слышно. Губы дрогнули. — Ты… здесь?.. Темнота накрыла её раньше, чем она успела услышать ответ. *** Мальбонте сидел в кабинете, сжимая письмо Мими так сильно, что бумага уже давно смялась в его руках. Он пытался работать. Правда пытался. Перед ним лежали какие-то документы о восстановлении южного сектора Ада, кто-то что-то говорил о поставках оружия, секретарь нервно бормотал про заседание Совета через сорок минут, но Мальбонте не слышал ни слова. Потому что всё внутри было сосредоточено только на ней. На её имени. На её дыхании. На том факте, что она где-то там, в лазарете, живая. И вдруг… Что-то ударило его под рёбра. Резко. Так резко, что он буквально задохнулся. Мальбонте вскинул голову. Воздух в кабинете словно стал тяжелее. По позвоночнику пробежал холод. Связь. Та самая чёртова связь, которую он пытался игнорировать, подавлять, запирать внутри себя весь последний месяц. Сейчас она буквально кричала. Ей плохо. Эта мысль пришла не словами. Ощущением. Болью. Паникой. Страхом. Он вскочил так резко, что кресло отлетело к стене. Секретарь испуганно дёрнулся. — Хранитель?.. Мальбонте уже шёл к двери. Нет. Не шёл. Почти бежал. — Отмени всё, — бросил он хрипло. — Но Совет… — растерянно шепнул парень. — Я сказал: отменить всё нахрен. Секретарь побледнел и молча отступил. А Мальбонте уже нёсся по коридорам Цитадели, вылетая на главную улицу. Бессмертные шарахались в стороны. Кто-то что-то говорил ему вслед. Он не слышал. Сердце билось где-то в горле. В голове была только одна мысль. Пожалуйста. Только не снова. Только не она. Только не сейчас. Метис добрался до больницы в рекордные сроки. Нескольких минут ему хватило, чтобы остудить разум и остановится у самой двери. Он почти влетел в двери палаты, как только услышал тихий всхлип. — Вики! В палате царил хаос. Аппаратура пищала так громко, что закладывало уши. Медсёстры метались вокруг кровати, одна пыталась удержать её руки, другая проверяла показатели, третья уже звала врача. А Вики… Вики лежала на кровати бледная настолько, что у него внутри всё оборвалось. Белая. Почти прозрачная. С растрёпанными волосами, влажной кожей и дрожащими губами и глазами на выкате. Она выглядела так, будто жизнь снова ускользала у него из рук. — Что с ней?! — рявкнул Мальбонте так, что одна из медсестёр вздрогнула. — Побочная реакция после принятия комбинации препаратов! — быстро ответила женщина. — Организм перегружен, плюс эмоциональный стресс. — Сделайте что-нибудь! — Мы делаем! Но он уже почти не слышал. Подошёл к кровати. Взял её за руку. Холодную. Дрожащую. Мокрую. И в этот момент Вики едва заметно шевельнулась. Пальцы слабо сжались в ответ. Мальбонте замер. Сердце болезненно дёрнулось в груди. — Я здесь, — тихо сказал он, наклоняясь ближе. — Слышишь? Я рядом. Аппаратура продолжала пищать. Врачи и медсестры суетились вокруг. А он смотрел только на неё. На её лицо. На её ресницы. На то, как она пытается дышать. И впервые за очень долгое время ему стало по-настоящему страшно. Не за мир. Не за равновесие. Не за власть. За одну единственную девушку, которая даже не помнит, как сильно он её любит.