Часть 4

Гермиона просыпалась от кошмаров. Не о войне в целом, а об отдельных, ярких, как вспышки, эпизодах. Один повторялся чаще других: Кэти Белл. Бледная, с глазами, полными нечеловеческого ужаса, парит в воздухе у входа в замок, её крик режет тишину, а затем — падение. И ожерелье. Проклятое ожерелье, которое должно было убить Дамблдора, но по воле случая или глупости попало не в те руки. Это должно было случиться скоро. Очень скоро. Пятница? Суббота? День стирался в памяти, сливаясь с другими ужасами. Но она помнила место — главные ворота после поездки в Хогсмид. И помнила чувство беспомощности, потому что тогда, в прошлой жизни, они ничего не знали и не могли предотвратить. Теперь она знала. И не могла молчать. Но как предупредить? Прямой подход — сказать Дамблдору или профессору МакГонагалл — вызовет миллион вопросов, на которые у неё нет логичных ответов. Сказать Гарри и Рону? Они бросятся расследовать, наткнутся на Малфоя, всё сорвётся, и Кэти всё равно пострадает, потому что механизм уже запущен. Оставался один путь. Тот, который сам был частью проблемы. Он знал об ожерелье. Он был тем, кто должен был передать его через посредника. В прошлой жизни он провалил и эту задачу тоже. Но на этот раз… на этот раз он мог быть её единственным шансом. Она написала записку в приступе отчаяния, её почерк был менее аккуратен, чем обычно: «Проклятое ожерелье. Оно уже в Хогвартсе. Его передадут завтра, в субботу, после поездки в Хогсмид. Цель — Дамблдор, но пострадает другой. Девочка. Кэти Белл. У неё будут шансы выжить, но едва. Ты должен остановить передачу. Любой ценой. Не дай ей взять его в руки.» Она не писала «пожалуйста». Она приказывала. Потому что это был не просто тест. Это была жизнь.

***

Драко прочитал записку и почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он сидел на своей кровати в Слизерине, и пергамент жёг ему пальцы. Проклятое ожерелье. Да, он знал о нём. Это был План Б. На случай, если шкаф не сработает. Ожерелье уже было передано Росмёрте, владелице «Трёх мётел», под видом «подарка для директора от тайного поклонника». Она, одурманенная Империусом, должна была передать его завтра любому студенту, который зайдёт в паб с определённой фразой-паролем. Кэти Белл? Он едва помнил, кто это. Какая-то пуффендуйка с командой по квиддичу. Какая разница? Но фраза «У неё будут шансы выжить, но едва» впилась ему в мозг, как шип. Грейнджер не просто сообщала факт. Она описывала последствия. Боль. Страдание. И она умоляла его остановить это. Почему? — ядовитый вопрос зазвучал у него внутри. Почему её это волнует? Почему она, такая расчётливая, вдруг писала с такой… срочностью? Потому что это часть её плана? Чтобы заставить его раскрыться? Или… или потому что она в самом деле не хочет, чтобы пострадала невинная девчонка? Он скомкал записку, готовый швырнуть её в камин. Это не его проблема. Его проблема — шкаф и гнев Темного Лорда. Что ему до какой-то Белл? Но образ всплыл перед глазами. Не Кэти. Образ его матери. Несчастной, напуганной, запертой в их же доме с монстром. Если он провалит задание с ожерельем, это не улучшит её положение. А если он вмешается… и его поймают… последствия для неё будут ужасны. Он был в ловушке. Между приказом Того, Кого Нельзя Называть, и тихим, настойчивым голосом Грейнджер, который говорил о спасении жизней. Между страхом за мать и… чем-то другим. Чувством, которое он не мог назвать, но которое заставляло его желудок сжиматься при мысли о том, что какая-то девчонка будет кричать и падать замертво у ворот из-за его ожерелья. Он развернул записку, снова прочитал. «Любой ценой. Не дай ей взять его в руки.» «Любой ценой». Для него это значило — рискнуть всем. Для неё, видимо, тоже. Она доверяла ему остановить это. Или отчаянно надеялась. Он не написал ответ. Он просто сидел в темноте, чувствуя, как его мир, и без того расколотый, раскалывается на ещё более мелкие, острые осколки.

***

Суббота выдалась холодной и ветреной. Гермиона шла в Хогсмид с Гарри и Роном, но её мысли были далеко. Она постоянно оглядывалась, ища в толпе студентов платиновую голову. Она не видела его. Это было плохим знаком. Они зашли в «Три мётлы». Там было шумно, тепло, пахло корицей и жжёным сахаром. Росмёрта, как обычно, разносила заказы, но её улыбка казалась Гермионе застывшей, глаза — стеклянными. Империус. Сердце Гермионы упало. Значит, всё идёт по плану. Чёрному, ужасному плану её прошлого. Она беспомощно наблюдала, как Кэти Белл входит в паб с подружкой. Они смеются, смахивая снег с плеч. И тут она увидела его. Драко стоял у дальнего конца стойки, в одиночестве, с почти полным стаканом сливочного пива. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к Росмёрте, а затем к Кэти. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты. Он выглядел так, будто его вот-вот вырвет. Гермиона замерла. Он здесь. Он получил записку. Что он будет делать? Кэти и её подруга подошли к стойке заказов. Росмёрта кивнула и наклонилась, будто что-то ища под прилавком. Гермиона знала, что там — изящная шкатулка с роковым подарком. И тогда Драко пошевелился. Он не подошёл. Не закричал. Он сделал нечто совсем иное. Подняв свой стакан, он сделал глоток, неловко повернулся и… «случайно» столкнулся с высоким, дорого одетым волшебником средних лет, который как раз проходил мимо. Стакан выскользнул из руки Драко. Липкое, пенистое сливочное пиво выплеснулось прямо на светлый плащ волшебника. — О, простите, сэр! — голос Драко прозвучал громко, нарочито вежливо, но с дрожью. — Совершенно нечаянно! Волшебник ахнул от возмущения, отпрянув. Все взгляды в их части паба мгновенно обратились на эту мелкую суматоху. Росмёрта выпрямилась, на мгновение отвлечённая. Кэти Белл, заинтересовавшись происходящим, отвернулась от стойки. — Да как вы смеете, мальчишка! — завопил волшебник, тряся испачканным плащом. — Это бархат! Импортный! — Позвольте, я всё оплачу! — продолжал Драко, его голос звучал почти истерично. Он суетился, пытаясь вытащить носовой платок (который, разумеется, лишь размазал липкую массу). Суета длилась не больше минуты, но её хватило. Когда внимание снова вернулось к стойке, Росмёрта, всё ещё под воздействием заклинания, но сбитая с толку, судорожно улыбнулась Кэти и протянула ей… просто кружку сливочного пива. Шкатулка осталась под прилавком. Кэти, ничего не подозревая, взяла кружку, кивнула и отошла к своему столику. Гермиона выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание. Он сделал это. Не идеально, не героически, а по-мальчишески, глупо и грязно. Но он сделал. Он создал помеху. Отвлёк. И это сработало. Драко, тем временем, закончил извиняться перед разгневанным волшебником, сунув тому в руку несколько серебряных сиклей. Он бросил быстрый взгляд в сторону Гермионы. Их глаза встретились на долю секунды. В его взгляде не было торжества. Была лишь усталая, потрёпанная ярость и что-то вроде омерзения — к ситуации, к себе, ко всему. Затем он резко отвернулся и вышел из паба, хлопнув дверью. Он не остановил передачу навсегда. Он просто отложил её. Росмёрта всё ещё была под Империусом, ожерелье всё ещё было здесь. Но сегодня, сейчас, Кэти Белл была в безопасности. Это было всё, чего хотела Гермиона. Первая победа. Крошечная, хрупкая, купленная ценой унижения Драко и риска для него самого. Но победа.

***

Они не встречались и не обменивались записками в воскресенье. Воскресенье прошло в гнетущей тишине. Гермиона пыталась заниматься, но мысли возвращались к нему. К его лицу в пабе. К той немой, злой растерянности. Он ненавидел то, что сделал. Но он сделал. В понедельник вечером, когда она уже собиралась уходить из библиотеки, её рука сама потянулась к «Сказкам Бидля». Там лежала записка. Всего одна строчка, написанная с такой силой, что перо порвало пергамент в нескольких местах: «Довольна? Она не пострадала. На этот раз. А что будет в следующий? Ты знаешь, да? Ты всегда знаешь. И заставляешь меня это видеть.» Это была не благодарность. Это была обвинительная речь. Он обвинял её в том, что она открыла ему глаза на последствия его действий. Раньше он мог делать вид, что просто выполняет приказы, что жертвы — это абстрактные «враги» или «несчастные случаи». Теперь она вложила в его голову конкретные образы: кричащая Кэти Белл, чуть не погибшая из-за него. Она взяла перо и ответила сразу, не унося записку с собой, рискуя быть обнаруженной: «Да, я знаю, что будет в следующий раз. И в следующий. Я видела это. Весь этот год — это цепь из боли и смерти, которую ты помогаешь выковать. Я не заставляю тебя видеть. Я просто перестаю позволять тебе закрывать глаза. Выбор — всегда за тобой. Сегодня ты выбрал помешать. Это уже что-то.» Она положила записку в книгу и ушла, чувствуя странную смесь облегчения и тяжелой грусти. Она втягивала его в свою реальность, в реальность ужаса и ответственности. И он, как утопающий, хватался за неё, одновременно ненавидя ту соломинку, что не даёт ему просто уйти на дно.

***

Для Драко следующие дни были адом. Записка Гермионы жгла его. «Выбор — всегда за тобой.» Какой выбор? Между смертью матери и смертью незнакомцев? Между собственной гибелью и выполнением приказа? Это не выбор. Это пытка. Но хуже всего было другое. Когда он закрывал глаза, он больше не видел только гневное лицо отца или холодную маску Темного Лорда. Он видел испуганные глаза матери. И теперь, к своему ужасу, он начал видеть и другие лица. Лицо Кэти Белл, смеющейся в пабе, не подозревающей, как близко она была к гибели. Лицо той пуффендуйки, которую он когда-то насмешливо спустил в бочку с гнилой рыбой. И даже, проклятье, лицо Гермионы Грейнджер — не надменное и не умное, а усталое и полное той же боли, что грызла его самого. Он стал ещё более замкнутым. Даже Паркинсон и Забини начали замечать, что с ним что-то не так. Он отмахивался, ссылался на давление учёбы и «семейные дела». Но ночью, в своей комнате, он стоял перед зеркалом и не узнавал того, кто смотрел на него в ответ. Наследник Малфоев? Солдат Тёмного Лорда? Или просто напуганный мальчик, который только что осознал, что его действия имеют последствия для живых людей? Он взял свою палочку, привычный, отполированный до блеска инструмент его воли. Раньше он чувствовал её мощь, связь с древней магией его рода. Теперь она казалась ему просто палкой. Орудием. Орудием для чего? Для того, чтобы чинить сломанную мебель для убийства? Чтобы случайно расплёскивать пиво и спасать жизни, которых он даже не знал? Он швырнул палочку на кровать и сел на пол, прислонившись к стене, закрыв лицо руками. Внутри него шла война. Гордость, страх, долг, ненависть — и это новое, чужеродное чувство, которое он отказывался назвать, но которое выглядело подозрительно похоже на… стыд. Он не написал ей больше. Но в следующий раз, когда они случайно пересеклись взглядами в Большом зале, где она смотрела на него, он — мимо неё, он не смог удержать на лице привычную маску презрения. Он просто отвел глаза, и в этом жесте было больше правды, чем во всех их записках. Трещина в ледяной стене его защиты была пробита. И через неё теперь дул ледяной, неумолимый ветерок реальности. Ветерок, который нёс с собой запах дыма, крови и звуки чужих криков. И тихий, настойчивый голос, говорящий: «Ты можешь выбрать иначе».

***

Спасение Кэти Белл не прошло бесследно. На следующий день после Хогсмида ходили смутные слухи. Росмёрта, говорят, вела себя «странно». Кто-то видел, как Малфой устроил сцену со сливочным пивом. Ничего конкретного, но атмосфера в замке стала чуть более наэлектризованной. Для Гермионы это означало одно: часы тикают громче. Задержка с ожерельем не отменила план. Она лишь отодвинула его и, возможно, сделала Пожирателей подозрительными. Она писала Драко новую записку, короткую и тревожную: «Они будут проверять. Будь готов к вопросам. К Росмёрте могли послать кого-то ещё. Ожерелье всё ещё там. Оно должно быть уничтожено или обезврежено. Не тобой. Слишком опасно. Но я подумаю.» Она не знала, что делать с ожерельем. Но знала, что оно — мина замедленного действия. И что Драко теперь в ещё большей опасности, потому что его «бездействие», а для внешнего наблюдателя — странная суета, могло быть истолковано как саботаж. Ответ пришёл не сразу. Только через два дня, когда её начинало охватывать беспокойство, она нашла в книге смятый клочок пергамента. Почерк был нервным, буквы наслаивались друг на друга. «Они уже были. Задавали вопросы. Говорил, что отвлёкся, волновался о другом. Не думаю, что поверили. Пинс сейчас в «Трёх мётлах» каждый вечер. С ней. Она как зомби. Ожерелье… не трогай. Это ловушка в ловушке. На нём не только смертельное проклятье. На нём след. Кто тронет — выдаст себя. Им.» Гермиона перечитала записку несколько раз. Ловушка в ловушке. След. Конечно. Волан-де-Морт не был бы собой, если бы не подстраховался. Ожерелье было не только орудием убийства, но и меткой. Если его возьмёт не тот человек — они узнают. Она чувствовала ледяную тяжесть на плечах. Каждый их шаг вперёд, казалось, открывал новую пропасть. Но в его записке было нечто ещё. Не просто информация. Было… предупреждение. «Не трогай. …выдаст себя.» Он не хотел, чтобы она пострадала. Это было ново. Это было не в правилах их холодного, вынужденного альянса. Она ответила просто: «Поняла. Будь осторожен вдвойне.»

***

Прошла неделя после истории с ожерельем и странного визита Драко в «Три мётлы». Официальных происшествий не случилось, но напряжение витало в воздухе, как предгрозовая тишина. Для Гарри Поттера эта тишина была звенящей. Его чутьё, отточенное годами жизни в ожидании удара в спину, кричало: что-то назревает. И это «что-то» было связано с Гермионой. Он наблюдал за ней. Она возвращалась с «прогулок» бледная и сосредоточенная, а не просветлённая, как после обычного погружения в книги. Она слишком часто замирала, уставившись в пространство, и вздрагивала, когда её окликали. А ещё… а ещё она и Малфой. Они не разговаривали. Не обменивались взглядами открыто. Но Гарри заметил паттерн. Если Гермиона уходила в библиотеку в определённое время, через десять-пятнадцать минут туда же, неспешной, развалистой походкой, направлялся и Малфой. И наоборот. Это могла быть случайность, конечно. Но Гарри не верил в случайности, когда дело касалось Малфоя. Он поделился своими наблюдениями с Роном, когда они грелись на редком весеннем солнышке у озера. — Ты не думаешь, что она… ну… изучает его? — предположил Рон, скептически хмыкая. — Может, она задумала какой-нибудь мега-план по его разоблачению? Взять с поличным? — И для этого ей нужно ходить в библиотеку одновременно с ним каждые два дня? — парировал Гарри. — И отводить глаза, когда он проходит мимо? Нет, Рон. Это что-то другое. — Может, он её гипнотизирует? Или применил Любовное зелье! — лицо Рона осветилось догадкой. — Это же классика! Малфой-то как раз мог! Гарри чуть не поперхнулся куском сэндвича. — Любовное зелье? На Гермиону? Ты с ума сошёл? Она бы раскусила его за милю. И вообще, — он понизил голос, — с тех пор как она вернулась из леса в тот день, она… другая. Как будто знает что-то, чего не знаем мы. В этот момент к ним подошла Джинни Уизли, свежая и румяная после тренировки. Она плюхнулась на траву рядом с братом и, следуя его взгляду, увидела Гермиону, которая сидела на противоположном берегу с книгой, но явно не читала, а смотрела на воду. — Опять ваша любимая игра «Шпионим за Гермионой»? — спросила Джинни, откусывая яблоко. — Она ведёт себя странно, — пожаловался Рон. — И Поттер тут про какую-то магию Малфоя заводит. Джинни присвистнула. — О, так я не одна это заметила! Она на него пялится. Не так, как раньше — с ненавистью. А так… будто пытается решить сложнейшее уравнение, и он — единственная переменная. А он… он делает вид, что не замечает, но слишком уж старательно. Как будто если он на неё посмотрит, то… не знаю, взорвётся. — Видишь! — торжествующе сказал Гарри. — И библиотека. Они там постоянно. — Может, у них там роман? — Джинни хихикнула, глядя на то, как брат скорчил гримасу, будто откусил лимон. — Ой, расслабься, Рон. Я шучу. Хотя… — её взгляд стал задумчивым, — …страшно интересно, о чём они могли бы говорить. «Любимый цвет? Любимое заклинание? О, давай вместе почитаем про нелегальные тёмные артефакты!» — она фальшиво засюсюкала. Гарри не смог сдержать улыбки, но тревога не уходила. Шутки шутками, но Джинни подтвердила: что-то происходило. И это «что-то» было опасно. Он решил, что в следующий раз, когда Гермиона соберётся в «библиотеку», он незаметно последует за ней. Не из любопытства. Из необходимости защитить. Потому что если Малфой как-то втянул её в свои тёмные дела… Гарри сжал кулаки. Он не позволит этому случиться. Вечером того же дня Гермиона сидела у камина в гостиной Гриффиндор, пыталась читать «Теорию магического сопротивления», но слова расплывались. Она думала о записке, которую только что отправила. О новом, косвенном намёке на возможную дату атаки на замок, почерпнутом из обрывка памяти о разговоре между Снейпом и Дамблдором. Она думала о том, как Драко примет эту информацию. С тревогой? С благодарностью? Или с той раздражённой покорностью, которая стала его новой маской? — Земля вызывает Гермиону Грейнджер, — раздался прямо над ухом насмешливый голос Джинни. Гермиона вздрогнула и уронила книгу. — Джинни! Ты напугала меня. — Вижу, вижу, — Джинни устроилась на пуфе рядом, её рыжие волосы отливали медью в огне камина. — Где твои мысли витают? Или, вернее, о ком? — О чём ты? — Гермиона попыталась сделать безразличное лицо, но почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. — О, знаешь, о сложных теоремах, о судьбах магии, — Джинни махнула рукой. — И, конечно, о определённом слизеринском принце с платиновыми волосами и вечно надутым видом. — Джинни, не начинай, — вздохнула Гермиона, поднимая книгу. — Я не начинаю, я констатирую. Вы с Малфой… у вас там что-то происходит. И не говори, что это мои фантазии. Я вижу, как вы кружите друг вокруг друга в библиотеке, как два паука в одной банке. Гарри тоже заметил. Он уже почти уверен, что Малфой тебя либо зомбировал, либо шантажирует. Сердце Гермионы упало. Гарри. Конечно, он заметит. Он всегда замечал. — Ничего не происходит, — сказала она, и её голос прозвучал слабо даже в её собственных ушах. — Просто… академический интерес. — Ага, «академический», — Джинни приподняла бровь. — К его скулам? Или к тому, как он теперь смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит? — Как он смотрит? — вырвалось у Гермионы прежде, чем она успела задуматься. Джинни ухмыльнулась, словно поймала её на слове. — Ага! Так значит, что-то всё-таки есть! Ну, смотрит он… не как раньше. Раньше он смотрел на тебя, как на что-то, что прилипло к его подошве. А сейчас… будто пытается разгадать шифр. Или увидеть в тебе что-то, чего не видят другие. Это жутко интересно, знаешь ли. Гермионе стало не по себе. Джинни была слишком проницательна. — Джинни, пожалуйста. Это не то, о чём ты думаешь. Это… сложно. И очень, очень опасно. Не для меня одной. Поэтому, пожалуйста… — она посмотрела на подругу умоляюще, — …замолчи. И успокой Гарри. Скажи ему, что у меня просто… стресс. От учёбы. И что Малфой мне просто противен, как и всегда. Джинни изучающе посмотрела на неё, и её шутливое выражение сменилось на более серьёзное. — Опасно, говоришь? По-настоящему опасно? — По-настоящему, — тихо подтвердила Гермиона. Джинни медленно кивнула. — Ладно. Я отстану. И Гарри постараюсь успокоить. Но, Гермиона… — она наклонилась ближе, — …будь осторожна. С этим типом шутки плохи. Даже если он смотрит на тебя «не как раньше». Особенно если так. Она встала и ушла, оставив Гермиону одну с тлеющими углями в камине и тлеющей тревогой внутри. Да, шутки были плохи. Но дело было уже не в шутках. Дело было в тикающих часах, в сломанном шкафе, в проклятом ожерелье и в том, что единственный человек, кто понимал весь ужас её положения, был тем, кого она должна была ненавидеть. И этот парадокс становился всё тяжелее нести в одиночку. Она потянулась к внутреннему карману мантии, где лежал гладкий камешек с серебряной прожилкой. Его прохлада немного успокоила пульсацию в висках. «Особенно если так», — эхом прозвучали слова Джинни. Она боялась, что Джинни права. Самые опасные вещи в её жизни всегда начинались не с зелёных вспышек и проклятий, а с тихого, необъяснимого понимания в глазах того, кто должен был быть врагом.

***

Их следующая встреча была случайной и оттого ещё более напряжённой. Гермиона задержалась допоздна в оранжерее, помогая профессору Стебль с капризным мандрагорой. Возвращаясь в замок уже в сумерках, по тропинке, огибающей озеро, она услышала сдержанные, но резкие голоса из-за группы кипарисов. — …не может продолжаться! Ты стал мягким, Драко! Отец бы… — Не смей говорить об отце! — это был голос Малфоя, сдавленный от ярости. — Ты ничего не понимаешь, Пэнси! Это не мягкость. Это… стратегия. Гермиона замерла, прижавшись к стволу старого дуба. — Стратегия? — язвительно передразнила Паркинсон. — Ты пялишься в пространство, пропускаешь мимо ушей всё, что говорят, а в Хогсмиде ведёшь себя как первокурсник, которого стошнило от сливочного! Забини говорит, ты даже от щипков Гойла отмахиваешься. Что с тобой? Пауза. Гермиона услышала, как хрустнула ветка под чьим-то сапогом. — У меня есть дела поважнее, чем твои детские игры, Пэнси, — прозвучал голос Драко, но в нём не было прежней снисходительности. Была усталость. — Отстань. — Это она, да? — голос Паркинсон стал злобным и пронзительным. — Эта грязнокровка Грейнджер? Ты что, и правда в неё… — Заткнись! — рявкнул Малфой с такой силой, что Гермиона вздрогнула. Послышался звук толчка, и Паркинсон вскрикнула от неожиданности. — Ещё одно слово — и ты пожалеешь. Иди. Сейчас. Последовали быстрые, нервные шаги, и Пэнси, рыдая от злости и обиды, выбежала на главную тропинку и скрылась в направлении замка. Гермиона осталась стоять за деревом, её сердце колотилось. Она не хотела быть свидетельницей этой сцены. Она слышала слишком много. Из-за кипарисов вышел Драко. Он шёл медленно, плечи его были ссутулены, одна рука сжата в кулак у бедра. Он не заметил её в сгущающихся сумерках, пока почти не столкнулся нос к носу. Он вздрогнул и отпрыгнул назад, его рука мгновенно метнулась к карману с палочкой. Увидев её, он замер. Его лицо, искажённое гневом и напряжением, на миг стало совершенно пустым от шока. Затем на него накатила волна какого-то сложного чувства — стыда, злости, раздражения. — Подслушиваешь, Грейнджер? — выдохнул он, но в его голосе не было силы. Была только усталая горечь. — Я просто шла, — тихо сказала она. — Вы были громкими. Он фыркнул, отвернулся, снова провёл рукой по волосам, сминая безупречную укладку. — Великолепно. Просто великолепно. Они стояли в наступающих сумерках, и тишина между ними была густой и неловкой. Гермиона видела, как он пытается собрать вокруг себя обломки своей маски, но они не складывались. Он выглядел… потрёпанным. Человечным. — Она ничего не знает, — сказала он вдруг, не глядя на неё. — Паркинсон. Она просто… ревнует к призраку. «К призраку». Странный оборот. Гермиона кивнула. — Ты был груб. Но… эффективен. Он резко обернулся, его глаза в полумраке казались почти чёрными. — Ты думаешь, мне нравится это? Отталкивать людей? Врать? Жить в этом… этом кошмаре? — Он замолчал, словно испугался собственной откровенности. — Нет, — просто сказала Гермиона. — Не думаю. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое. Не враждебность. Не холодный расчёт. Что-то вроде растерянного признания: «Ты видишь. Ты всегда видишь.» — Мне нужно идти, — пробормотал он, отводя взгляд. — Малфой, — остановила она его. Он замер. — Спасибо. За предупреждение об ожерелье. Он не ответил. Просто кивнул, один раз, резко, и зашагал прочь, его тень растворилась в синеве наступающей ночи. Гермиона смотрела ему вслед. В её груди щемило. Не жалость. Что-то более сложное. Она видела, как он борется. Не только с внешними врагами, но и с самим собой. С тем, кем его воспитали быть. И в этой борьбе было что-то невероятно… притягательное. Опасно притягательное.

***

Записки продолжали лететь, но их тон начал меняться. Медленно, почти незаметно. Из сухих отчётов и приказов они стали… разговором. Он писал о своём прогрессе со шкафом (малом), о новых, пугающих намёках, доносящихся из камина. Она отвечала советами, которые всё чаще звучали не как инструкции, а как совместный мозговой штурм. Она делилась отрывками из найденных ею в забытых фолиантах теорий, которые могли бы помочь. Однажды, раздражённый очередным тупиком, он написал: «Всё это бессмысленно. Даже если починю, что дальше? Приведу сюда армию тьмы? Стану героем для тех, кого презираю?» Она ответила не сразу. Думала всю ночь. «Ты чинишь не для того, чтобы привести. Ты чинишь, чтобы выиграть время. Чтобы показать, что пытаешься. А пока ты пытаешься, мы ищем выход. Для тебя. Для твоей матери. Иногда спасти одну жизнь — уже победа. Не та, о которой пишут в учебниках. Но настоящая.» Он не ответил на эту записку. Но в следующий раз, когда она взяла книгу, там лежала не записка, а засушенный, идеально сохранившийся лепесток какого-то синего, мерцающего цветка. Без слов. Просто лепесток. Она не знала, что это значит. Может, намёк на ингредиент? Или… что-то ещё? Она аккуратно положила его между страниц своего дневника. Они стали замечать друг друга в библиотеке. Не искать встреч, но если их взгляды пересекались между стеллажами, они уже не сразу отводили глаза. Молчаливый кивок. Микроскопическое движение бровей: «Всё в порядке?» — «Пока да.» Однажды вечером они оказались за соседними столами в глухом углу отдела Древних рун. Она корпела над переводом сложного заклинания защиты пространства (надеясь найти ключ к шкафу). Он, отвернувшись, чертил какие-то схемы на пергаменте. Тишина была тёплой, почти мирной, нарушаемой лишь шелестом страниц и скрипом её пера. И вдруг он, не оборачиваясь, тихо спросил: — Почему ты не боишься? Вопрос повис в воздухе. Она перестала писать. — Бояться чего? — Всего. Меня. Того, что мы делаем. Того, что я могу тебя предать. Она положила перо. — Я боюсь. Каждый день. Но страх — плохой советчик. А ты… — она запнулась, подбирая слова, — …пока что давал мало поводов для предательства. Наоборот. Он обернулся. Его серые глаза в тусклом свете светильника были тёмными и серьёзными. — Я мог бы. Сейчас. Позвать Пожирателей. Выдать тебя. Спасти себя и мать. — Но ты не сделаешь этого. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты уже не тот, кто мог бы это сделать, — сказала она тихо. — И ты это знаешь. Он долго смотрел на неё, а затем снова отвернулся к своим схемам, но его ухо, обращённое к ней, было розовым. — Ты слишком многого ждёшь от людей, Грейнджер, — пробормотал он. — Это моя ошибка, — согласилась она с лёгкой улыбкой. — Но иногда она оправдывается. Они больше не разговаривали, но оставшееся время в библиотеке прошло в странной, новой атмосфере. Не вражды. Не союза по необходимости. А чего-то хрупкого, едва родившегося. Как первый луч солнца на тонком, зимнем льду — обещающий и опасный одновременно.

***

Инцидент произошёл на уроке Защиты. Новый профессор, чьи лекции были смесью бесполезного оптимизма и откровенной глупости, решил устроить практическое занятие по «нейтрализации мелких тварей». В качестве «тренировочных целей» он принёс коробку с пикси, которых, видимо, счёл достаточно безобидными. Он был идиотом. Пикси, будучи разъярёнными и дезориентированными, превратили класс в хаос. Они рвали пергаменты, выливали чернила, вырывали волосы и с диким визгом носились между рядами. В общей суматохе одна из пикси, более агрессивная, метнулась прямо к Гермионе, целясь когтистыми лапками в её лицо. Она инстинктивно прикрылась рукой, готовясь к удару или к щиту. Удар не состоялся. Резкий, отрывистый щелчок разрезал воздух. Изумрудно-зелёный луч ударил пикси прямо в бок, отшвырнув её через весь класс в противоположную стену, где та замерла, оглушённая, и грузно свалилась на пол. Тишина. Все обернулись. Драко Малфой стоял у своего стола, палочка всё ещё была направлена в сторону упавшей твари. Его лицо было каменным, но в глазах горел холодный, чистый гнев. Не на Гермиону. На пикси. На ситуацию. На всю эту нелепую опасность. — Мистер Малфой! — пискнул профессор. — Это было излишне жёстко! Мы стараемся их обезвредить, а не… — Она летела в лицо, — отрезал Драко, не повышая голоса. Его взгляд скользнул по Гермионе — быстрая, проверяющая реакция: «Цела?» — и тут же отскочил. — Следующая могла бы выцарапать кому-нибудь глаз. Неблагодарная работа — объяснять это идиотам. Последнюю фразу он пробормотал себе под нос, но Гермиона, стоявшая ближе всех, услышала. И её сердце сделало странный, неправильный толчок. После урока, когда все расходились, он шёл позади неё по коридору. Он догнал её на повороте, где они на мгновение оказались вне поля зрения других. — Ты… — он начал и замолчал, глядя куда-то мимо её плеча. — Спасибо, — сказала она, оборачиваясь. — Это было… глупо, — выдавил он. — Привлекать внимание. — Но эффективно, — она улыбнулась, и эта улыбка была искренней, без тени насмешки. Он сглотнул, кивнул и уже собрался уходить, но замер. — Грейнджер. Мне… нужна помощь. Не с этим. С… кое-чем другим. Это было впервые. Он просил. — Что случилось? — Не здесь. Запиской. Вечером. Он ушёл. А вечером в книге лежала самая длинная и самая личная записка от него. «Мать пишет. Её слова… закодированы, но я понимаю. Ему там скучно. Он требует развлечений. Устраивает «вечеринки». Она боится не его, а… гостей. Один из них, Роквуд, смотрит на неё. Слишком часто. Она просит меня быть осторожным, но читается: «Помоги». Я не могу быть там. Я заперт здесь. Но я не могу это терпеть. Ты говорила, что ищешь способы. Найди что-нибудь. Не для меня. Для неё. Заклятие, амулет, что угодно. Чтобы защитить её, когда меня нет. Я… у меня нет никого, чтобы попросить. Только тебя.» В этих строчках не было ни капли Малфоя-наследника. Только сын, беспомощный и отчаявшийся. И он доверял это ей. Гермиона сжала записку. Романтическая нотка? Нет. Это было глубже. Это было доверие. И ответственность. И что-то щемящее и тёплое, что заставляло её хотеть протянуть руку сквозь страницы книги и дотронуться до его плеча, сказать: «Я помогу. Обещаю». Она писала ответ почти до рассвета, перерывая все свои знания, все обрывки воспоминаний о защитной магии, которую изучала в будущем для Ордена. Она дала ему не один, а три варианта — от сложного семейного оберега, который можно выдать за фамильную реликвию, до простого, но мощного заклинания на дверь её комнаты, которое отгонит любого со злыми намерениями. Она закончила словами: «Это сработает. Она будет в безопасности. Обещаю.» Отправляя записку, она понимала, что граница между вынужденным союзом и чем-то личным, глубоким, только что была перейдена. Не по любви. По человечности. А иногда, как знала Гермиона Грейнджер, это начало всего остального.

***

Ответа на её пространную записку с защитными рецептами не последовало несколько дней. Гермиону грызла тревога. Слишком сложно? Он не смог раздобыть ингредиенты? Или, что хуже, он попался? Но в пятницу утром, перед Заклинаниями, она нашла в своей сумке, аккуратно завернутый в тёмно-зелёный шёлк, небольшой предмет. Не в книге Бидля. Прямо в её сумке, между учебником и конспектами. Её сердце замерло. Это был не просто ответ. Это был рискованный, прямой жест. Она развернула шёлк. На ладони лежал амулет. Небольшой, из тёмного, почти чёрного дерева, в форме стилизованного дракона, кусающего себя за хвост — Уроборос, символ бесконечности и защиты. Он был тёплым на ощупь, от него исходило едва уловимое, успокаивающее вибрационное поле. Она узнала в нём один из вариантов, который предлагала — семейный оберег, активируемый кровью и намерением защитить конкретного человека. К амулету была привязана крошечная, скрученная трубочкой записка. «Получилось. Отправлю на следующей недели с совой под видом старого фамильного подарка ко дню рождения. Тепло на ладони — значит, работает. Спасибо. Д.» Одно слово. «Спасибо». И инициал. Для него, для Драко Малфоя, это было больше, чем пространное письмо. Это было признание. Признание её помощи, её значимости в этой чудовищной ситуации. Гермиона сжала амулет в ладони, чувствуя, как его тепло проникает в кожу. Она спрятала его во внутренний, потайной карман своей мантии, ближе к сердцу. Не как трофей. Как талисман. Напоминание, что даже в самой тёмной игре есть место для чего-то настоящего.

***

Их следующая «встреча» была невольной и болезненной. На уроке истории магии профессор Бинс, монотонно бубня, завёл речь о знаменитых магических артефактах, связанных с предвидением. И упомянул, сквозь сонную дрему, «Зеркало Еиналеж», показывающее не желания смотрящего, а его самые глубокие, часто болезненные воспоминания. У Гермионы перехватило дыхание. Зеркало. В её будущем, в том самом кошмаре седьмого курса, они наткнулись на него в разграбленном осаждённом Хогвартсе. Оно стояло в разрушенном классе, и в его осколках мелькали ужасные сцены: падающие друзья, зелёные вспышки, лицо Беллатрисы, искажённое в крике… и он. Драко. Не тот, что здесь. Тот, из будущего. Стоящий над телом… нет, она не позволила памяти дойти до конца. Она машинально повернула голову. Его взгляд уже был на ней. Он сидел через проход, и на его лице было не просто любопытство. Было понимание. Он увидел, как она вздрогнула. Как её лицо на миг потеряло все краски. И в его глазах не было торжества. Было… сострадание? Нет, не то слово. Сопричастность. Он тоже знал вкус кошмаров, от которых просыпаешься в холодном поту. После урока он задержался, делая вид, что роется в сумке. Когда поток студентов понёс её к выходу, их плечи едва коснулись. И в её руку, сжатую у бедра, он сунул маленький, твёрдый предмет. Не глядя, не замедляя шага. Это был не пергамент. Это был гладкий, отполированный речной камешек тёмно-серого цвета, с тонкой серебряной прожилкой. Она сжала его в кулаке, чувствуя его прохладу. Она помнила. В одной из своих первых записок он упоминала его «счастливую гальку». Ту, что подарила мать. Это был не амулет защиты. Это был… подарок. Жест доверия. Самый личный из возможных. Он отдавал ей часть своего детского суеверия, своего тайного утешения. В тот вечер она не писала ему. Она сидела у окна в гостиной Гриффиндора, перекатывая камешек в пальцах, глядя, как серебряная прожилка мерцает в огне камина. Рядом Гарри и Рон спорили о стратегии квиддича. Их голоса доносились как из-за толстого стекла. Её мир сузился до этого маленького камня и до того взгляда, полного немого понимания, что они видели одно и то же зеркало, только в разное время.

***

Новый профессор Защиты, окончательно потеряв связь с реальностью, объявил практическое занятие по «отражению вербальных атак и психологического давления». Он разделил класс на пары и велел им по очереди «атаковать» друг друга оскорблениями и колкостями, а «защищающемуся» — сохранять ледяное спокойствие и парировать словами. Это была идиотская, унизительная и потенциально взрывоопасная затея. Гарри встал в пару с Роном, Гермиона — с какой-то тихой однокурсницей из Пуффендуя. Драко, естественно, с Блейзом Забини. Упражнение шло своим чередом, наполняя воздух нервным смехом, смущёнными паузами и редкими, по-настоящему язвительными выпадами. Профессор, довольный, расхаживал между парами. И тут Забини, чья очередь была «атаковать», решил блеснуть остроумием для своей слизеринской аудитории. Он скользнул взглядом по Гермионе, которая как раз пыталась объяснить своей напарнице технику дыхания, и сказал громко, обращаясь к Драко: — Ну что, Малфой, твоя очередь. Давай, атакуй меня. Можешь взять что-нибудь из своего обширного репертуара. Ну, например… «Грязнокровка, слишком много о себе возомнившая». Или «Бесполезная зубрила, которая думает, что книги заменят ей кровь». Или… о, я знаю! «Мудрый принц, влюблённый в грязнокровку» — это уже про твоих фаворитов, да? В классе наступила тишина. Все понимали, на кого намекает Забини. Гермиона застыла, чувствуя, как жар стыда и гнева заливает её лицо. Она смотрела в пол, её пальцы вцепились в край стола. Драко не ответил сразу. Он стоял напротив Забини, его лицо было непроницаемой маской. Но Гермиона, знавшая теперь каждое микровыражение на этом лице, видела, как напряглась его челюсть, как сузились глаза. — Моя «атака», Забини, — произнёс Драко ледяным, отчётливым голосом, который резал тишину, — будет заключаться в том, чтобы указать на вопиющее отсутствие у тебя как воображения, так и понимания сути задания. Профессор просил придумать что-то своё, а не копаться в потрёпанном сборнике школьных оскорблений для умственно отсталых. Твоя попытка была настолько примитивной, что даже у грязнокровки, — он на мгновение бросил взгляд на Гермиону, быстрый, ничего не выражающий, — не хватило бы наглости использовать такое. Десять очков со Слизерина за кретинизм. Или профессор их снимет? — Он повернулся к ошарашенному преподавателю. Тот заморгал. — Э-э… ну, вообще-то, мистер Забини, мистер Малфой прав… оригинальность приветствуется… Забини покраснел от злости и смущения. Смешки, уже звучавшие в его сторону, оборвались. Драко же, не меняя выражения лица, вернулся к своей стойке, демонстративно игнорируя и Забини, и весь класс. Он не защитил её прямо. Он даже употребил то самое оскорбительное слово. Но он сделал нечто более действенное и изощрённое: он уничтожил атаку, высмеяв её источник, и перенаправил внимание на себя и на глупость задания. Он прикрыл её, используя свои же острые когти, но повернув их против своего же «союзника». Для Гермионы это было откровением. Это был не импульсивный, как с пикси, порыв. Это был расчётливый, холодный и безупречно исполненный манёвр. Он вступил в словесную дуэль, чтобы её не тронули. И проиграть он не позволил ни себе, ни, что важнее, ей. После урока их пути снова ненадолго пересеклись в коридоре. Он шёл впереди, она — сзади. Он замедлил шаг, позволив ей догнать себя на пустом участке. — Извини, — пробормотал он, не глядя на неё. — За слово. Пришлось. — Я знаю, — так же тихо ответила она. — Это было… умно. — Это было необходимо, — поправил он, и в его голосе прозвучала усталая горечь. — Иногда приходится пачкаться, чтобы что-то осталось чистым. Он ускорил шаг и скрылся за поворотом. Гермиона осталась стоять, осознавая всю глубину этой фразы. Он пачкал свою репутацию, своё «я» в глазах однокурсников, чтобы оградить её от грязи. Это был не рыцарский жест. Это была жертва. Маленькая, но искренняя. И от этого в её груди стало и тепло, и невыносимо больно.

***

Вечером она не могла думать ни о чём, кроме его слов. Она взяла перо, чтобы написать что-то… что? Благодарность? Признание, что она поняла? Это было слишком опасно даже для записок. Вместо этого она написала о деле. Но на этот раз не о угрозах и заданиях. Она написала о своём страхе. «Гарри что-то заподозрил. Он спрашивает, почему я всегда «усталая». Рон говорит, что я стала странной. Я плохо лгу. Как долго мы сможем это скрывать? Что будет, если они узнают? Они не поймут. Особенно после сегодняшнего.» Она положила записку в книгу, чувствуя себя уязвимой. Она показывала ему свою слабость. Свою зависимость от их секрета. Ответ пришёл быстро, тем же вечером. «Поттер всегда что-то подозревает. Это его природное состояние. Уизли слишком занят едой и квиддичем, чтобы думать. Что до секрета… он наш. Только наш. И он останется между нами, пока… пока всё не закончится. Доверься мне в этом. Я тоже умею хранить секреты. Приходилось.» «Доверься мне». «Наш секрет». Слова, которые связывали крепче любого договора. Он предлагал не просто молчание. Он предлагал со-хранение. Их общую тайну, их общее пространство в этом враждебном мире. Она перечитала записку несколько раз, затем прижала её к груди, туда, где лежал тёплый амулет и холодный камешек. «Доверься мне». А она, к своему ужасу и изумлению, уже доверяла. Не полностью. Но больше, чем кому бы то ни было ещё в этой двойной жизни. Она сожгла записку в пламени свечи, наблюдая, как чёрные строки скручиваются и превращаются в пепел. Но слова остались в ней. И странное, новое чувство — не просто союз, не просто понимание, а тяга. Тяга к тому единственному человеку, кто знал её истинное лицо и её истинный груз. К тому, кто видел её слабость и не использовал её против неё, а прикрыл её собой. Романтическая нотка? Она уже звучала. Тихо, под спудом страха и долга, как далёкая, грустная и невероятно красивая мелодия, которую слышишь сквозь шум бури. И от этой мелодии нельзя было отмахнуться. Она застревала в сердце и напоминала о себе в самые тихие, самые беззащитные моменты.

***

Они сидели в гостиной Гриффиндор — Гермиона, Гарри и Рон — и формально готовились к контрольной по Трансфигурации. На самом деле Гарри украдкой наблюдал за Гермионой, Рон рисовал на полях схемы квиддичных манёвров, а Гермиона пыталась заставить мозг воспринимать слова о превращении беспозвоночных, пока её пальцы бессознательно перебирали в кармане гладкий камешек. Воздух перед её лицом вдруг вздыбился. С громким, сухим хлопком, как от лопнувшей верёвки, материализовался клочок пергамента. Он был смят, наскоро сложен, и на нём проступали тёмные, неровные пятна. Гермиона вскрикнула, отпрянув. Гарри и Рон вскочили, хватая палочки. — Что это?! — выдохнул Рон, уставившись на парящий в воздухе пергамент. Но Гермиона уже выхватила его. Она узнала почерк. Он был неаккуратный, торопливый, почти нечитаемый, но это был его почерк. И пятна… это была кровь. Её сердце остановилось. «ОНИ ЗДЕСЬ. В КОМНАТЕ. Не наши. Двое. Чужие. Сильные. Застали за работой. Шкаф… они хотят запустить САМИ. СЛОМАЮТ всё. Я в смежной. Дверь не выдержит. Если откроют проход сейчас… всё кончено. ГРЕЙНДЖЕР. 7 этаж. Тролли. ПОМОГИ.» Ни подписи. Только клякса чернил в конце, будто перо с силой воткнули в пергамент. Холодный ужас, острый и ясный, пронзил её насквозь. Это не проверка. Не намёк. Это крик о помощи из самой гущи кошмара. Сейчас. Чужие в Хогвартсе. У шкафа. Он ранен. — Гермиона, что это? — голос Гарри прозвучал резко. Он видел её лицо, побелевшее как мел. — От кого? Ей не хватило воздуха ответить. Мысли метались. Идти одной? Нет, не справлюсь. Двое сильных незнакомцев. Взять их? Раскрыть всё? Но если не идти… они убьют его. Или откроют проход. И тогда смерть войдёт в замок сегодня же. — Гермиона! — Гарри схватил её за плечо. — Говори! Это заклятье? Угроза? Она посмотрела на него — на своего лучшего друга, чьё лицо было искажено беспокойством за неё. И она сделала выбор. Единственно возможный. Она солжёт. Потому что правда сейчас убьёт всё. — Это… Фред и Джордж, — выпалила она, и голос её прозвучал хрипло. — Они… они в беде. На седьмом этаже. Какая-то их шутка… вышла из-под контроля. Там взрывы. Они просят помощи. СРОЧНО. Глаза Гарри расширились. Рон побледнел. — Блин, я же говорил, их новые гранаты с чихательным порошком… — Нет времени! — перебила его Гермиона, уже срываясь с места и хватая свою сумку. — Гарри, Рон, прошу, идите со мной. Быстрее! Там может быть пожар! Она не дала им опомниться. Она вылетела из портретной дыры и помчалась по коридорам, её сердце колотилось в такт с шагами: «жив-жив-жив, успею-успею-успею». Сзади доносились тяжёлое дыхание и топот Гарри и Рона. Она вела их к ловушке, к опасности, о которой они не знали. Она чувствовала себя последней предательницей. Но это была единственная ниточка, за которую можно было ухватиться. Они ворвались на седьмой этаж. Коридор был пуст и тих. Никакого дыма, никаких взрывов. — Гермиона, где… — начал Рон. — Тсс! — она прижала палец к губам, прислушиваясь. И услышала. Глухие, отдалённые удары. Не взрывы. Удары о дерево. Ломают дверь. Она метнулась к гобелену с глупыми танцующими троллями и начала лихорадочно ходить мимо него взад-вперёд, сосредоточившись на одной мысли: «Мне нужно место, где прячутся. Мне нужно место, где прячутся. Мне нужно место, где его спрятать…» На стене проступила знакомая дверь. Гарри и Рон ахнули. — Комната Требований! — прошептал Гарри. — Но как ты… — Потом! — рявкнула Гермиона, хватая ручку. Дверь поддалась. Звук, ворвавшийся изнутри, оглушил их. Это был не крик и не взрыв. Это был низкий, дрожащий гул, исходящий откуда-то из глубины комнаты, похожий на стон гигантской раненой механической пчелы. Воздух вибрировал. И сквозь этот гул ясно слышались голоса — грубые, незнакомые. — Ломай быстрее! Хозяин хочет знать, работает ли эта штука! — Я бью! Магия не берёт! Какая-то защита… Гермиона проскользнула внутрь, за ней — Гарри и Рон. Они оказались в лабиринте из сколоченных на скорую руку деревянных перегородок, похожих на декорации к спектаклю. Гул исходил слева. И прямо перед ними, в конце короткого коридорчика, они увидели двух мужчин. Это не были ни Пожиратели, ни мракоборцы. Они были одеты в потрёпанную дорожную одежду, лица скрывали маски из простой тёмной ткани. Один, массивный, бил увесистой дубиной по двери в каменной стене. От ударов сыпалась штукатурка, но дверь, подпираемая изнутри, держалась. Второй, тоньше, стоял рядом, держа палочку наготове и нервно озираясь. В центре комнаты, между грудами хлама, стоял тот самый огромный чёрный шкаф. Его дверца была распахнута, и изнутри лился тот самый больной, пульсирующий гул. Внутри шкафа мерцало не тьма, а какое-то искажённое, маслянистое сияние. — Кто вы такие? — крикнул Гарри, выходя вперёд, его палочка была направлена на незнакомцев. Те вздрогнули и развернулись. В глазах того, что с дубиной, мелькнуло удивление, затем — злорадство. — О, смотри-ка, гости. Местные школьники. Убирайтесь, детки, не ваше дело. — Это наше дело, — твёрдо сказал Гарри. — Вы в нашем замке. Отойдите от двери. — Или что? — фыркнул второй, тонкий. Его голос был скрипучим. — Вы нам по шее надаёте? Рон уже направил свою палочку. — Ещё как надаём! Ступефай! Заклятие вырвалось из кончика его палочки, но тонкий незнакомец парировал его почти небрежным взмахом, и красный луч рикошетом ударил в потолок, осыпая их пылью. — Ох, какие бойкие, — проворчал он. — Ладно, раз так… Круциатус! Гермиона отреагировала быстрее мысли. Её щит взметнулся перед Роном в последний миг, приняв на себя удар леденящего душу синего луча. Щит треснул, но выдержал. — Несмертельные, но очень неприятные, — прошептала она, отступая. — Наёмники. Время разговоров кончилось. Тот, что с дубиной, с рёвом бросился на Гарри, размахивая своим грубым оружием. Гарри отпрыгнул, послав в ответ ослепляющую вспышку «Фулгоруса». Дубинщик зарычал, закрывая лицо, но продолжал двигаться вперёд, слепой и яростный. Тонкий наёмник сосредоточился на Гермионе и Роне. Он работал палочкой чётко, без изысков, но с убийственной эффективностью. «Петрификус Тоталус!» — «Экспеллиармус!» — «Фунало!». Заклинания сыпались одно за другим, вынуждая их уворачиваться, парировать, прятаться за грудами хлама. Рон попытался ответить своим любимым «Левикорпусом», но наёмник снова парировал и послал в ответ сковывающее заклятье, которое едва не поймало Рона за ногу. Гермионе было не до изящества. Она дралась так, как научилась в будущем — жёстко, прагматично, используя окружающую обстановку. «Редукто!» — и тяжёлый сундук позади наёмника взорвался, осыпав его осколками. Тот вскрикнул, потеряв концентрацию. «Инсендио!» — его плащ вспыхнул. Он с диким проклятием стал сбивать пламя. Но этого было мало. Их трое, но они — дети. А эти двое — взрослые, опытные бойцы, которым явно платили за результат. И их результат был за той дверью, которую сейчас, пользуясь суматохой, снова начал долбить массивный наёмник. Гермиона увидела, как Гарри, уворачиваясь от дубины, споткнулся о разбросанные доски. Дубинщик навис над ним, занося страшную дубину для удара. И тогда раздался новый звук. Не заклинание. Резкий, сухой щелчок срабатывающего механизма. И гул из шкафа взвыл, поднявшись на невыносимую высоту, а затем резко оборвался. Вместо него из глубины шкафа послышался… шелест. Многоголосый, зловещий, как шорох тысячи хитиновых лапок. Дверь, которую долбили, с грохотом распахнулась изнутри. На пороге, опираясь на косяк, стоял Драко Малфой. Он был бледен как смерть, из разбитого виска по щеке стекала струйка крови. В одной руке он сжимал палочку, в другой — какой-то маленький, дымящийся механический предмет. Его глаза, дикие, полные боли и ярости, метнулись по комнате, оценивая ситуацию за долю секунды. Он увидел нависшего над Гарри дубинщика. Увидел Гермиону, прижавшуюся к груде ящиков. И он действовал. Не словом. Движением. Он швырнул дымящийся предмет прямо в ноги дубинщику. Тот взревел, когда от устройства с шипением повалил едкий, ослепляющий чёрный дым, заполняющий всё пространство. — Грейнджер! Сюда! — его голос, хриплый от напряжения, прорезал хаос. Она не думала. Она нырнула в дым, пробираясь к нему на звук. Рука наткнулась на его руку. Он схватил её за запястье, железной хваткой. — Шкаф! — выдохнул он ей прямо в ухо, его дыхание было горячим и частым. — Он активирован, но связь кривая! Там не «Боргин и Берк»! Там… черт знает что! Надо закрыть! Из шкафа донёсся уже не шелест, а скрежет и влажные щёлкающие звуки. Что-то тёмное и многоногое мелькнуло в маслянистом свете. Тонкий наёмник, сбив пламя, увидел их. Его глаза загорелись. — Малфой! И его подружка! Хозяин будет доволен! — Он взмахнул палочкой: «Импедимента!» Драко, всё ещё держа Гермиону за руку, резко дёрнул её за собой, за угол перегородки. Заклятие ударило в камень, оставив вмятину. Они оказались в тесном, тёмном углу. Дыма вокруг было полно, он ел глаза и горло. Она слышала, как где-то рядом Гарри и Рон отбиваются от дубинщика, который, кашляя, размахивал своим оружием вслепую. Драко прижал её к стене, его тело прикрывало её от основной части комнаты. Они стояли так близко, что она чувствовала, как бьётся его сердце — часто, отчаянно. Кровь с его виска капнула ей на щёку. — Послушай, — прошептал он, его губы почти касались её уха. — Я сломал регулятор. Шкаф заклинило на приём. Он не закроется, пока… пока оттуда не перестанет что-то лезть. Или пока не сломают с той стороны. — Что… что там? — с трудом выдавила она. — Не знаю. Но ничего хорошего. И эти ублюдки… — он кивнул в сторону, где были слышны крики и взрывы, — …хотят использовать его как дверь. Их наняли проверить канал. Любой ценой. Он посмотрел на неё. В его глазах, всего в сантиметрах от её глаз, не было страха. Была та же яростная решимость, что она видела в Запретном лесу будущего. — Ты должна увести Поттера и Уизли. Пока я их задержу. — Ты с ума сошёл! Ты истекаешь кровью! — Я задержу, — повторил он, и в его голосе прозвучала сталь. — А ты… ты завали проход. Редукто. В самый проём. Сотри эту дверь в никуда. Он оттолкнулся от стены, собираясь выйти из укрытия. Она схватила его за рукав. — Нет! Вместе! Или никак! Он обернулся. В полумгле, сквозь дым, его взгляд был невыносимо интенсивным. — Грейнджер… Гермиона. — Он впервые назвал её по имени. Это прозвучало странно, непривычно и… правильно. — Это моя вина. Мой шкаф. Моя война. Пусть хоть это сделаю правильно. Уводи своих. И… спасибо, что пришла. Он вырвался из её хватки и выскочил из-за укрытия с криком: «АВАДА Ке…» — Он не договорил. Не смог. Но зелёный свет, пусть и слабый, бледный, не смертельный, брызнул из его палочки, ударив в груду хлама рядом с наёмниками. Эффект был психологическим. Они отпрянули, увидев это заклятье. Гермиона осталась в тени, её тело обнимала дрожь. Она видела, как он, хромая, отступает к шкафу, отвлекая на себя внимание. Видела, как из шкафа уже выползает что-то с слишком большим количеством суставчатых ног. Видела, как Гарри и Рон, воспользовавшись паузой, пытаются оглушить дубинщика. У неё не было выбора. Он был прав. Надо закрывать проход. Сейчас. Она выбежала из укрытия, пригнувшись, и метнулась не к выходу, а к чёрной пасти шкафа. Мимо неё пронеслось нечто вроде гигантского пепельно-серого таракана с жвалами. Она едва увернулась. — ГЕРМИОНА, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — закричал Гарри. Она не ответила. Она встала перед шкафом, подняла палочку, нацелилась в самое сердце искажённого мерцания внутри и вложила в заклятие всю свою ярость, весь страх, всю отчаянную надежду. — РЕДУКТО! МАКСИМА! Белый сгусток чистой разрушительной силы вырвался из её палочки и вонзился в проход. Раздался звук, которого нельзя было описать — будто рвётся сама ткань пространства. Свет вспыхнул ослепительно, шкаф вздрогнул, и его дверцы с грохотом захлопнулись, отсекая наполовину выползшее существо. Оно завизжало и рассыпалось в пыль. Ударная волна отбросила Гермиону на пол. В ушах звенело. Она подняла голову. Дым начинал рассеиваться. Она увидела Драко — он стоял на коленях, прикрывая голову руками, рядом с ним валялся оглушённый тонкий наёмник. Дубинщик лежал без движения, Рон и Гарри стояли над ним, тяжело дыша. Тишина. Гул стих. Шкаф стоял чёрный, немой и, казалось, мёртвый. И тогда из-за груды развороченного хлама поднялась фигура. Тот самый наёмник, которого Драко пытался оглушить. Он был ранен, но не побеждён. В его руке дрожала палочка, направленная прямо на спину Драко. — Проклятый щенок… всё испортил… — прохрипел он. — Но хотя бы одного… возьму с собой… Он не успел произнести заклинание. Гермиона, всё ещё лежа на полу, инстинктивно выбросила руку вперёд. — ПРОТЕГО! Щит, маленький, но плотный, возник в воздухе между палочкой наёмника и Драко в ту же секунду, когда из кончика палочки вырвалась багровая искра какого-то режущего заклятья. Заклятие ударило в щит и рассыпалось. Наёмник ахнул от изумления и злости. А Гарри Поттер, не теряя ни секунды, крикнул: «СТУПЕФАЙ!» Красный луч ударил наёмника в грудь. Тот отлетел к стене и затих. В комнате снова воцарилась тишина. На этот раз — окончательная. Гермиона поднялась на локти. Её взгляд встретился с взглядом Драко. Он смотрел на неё через всю комнату. На её щеке всё ещё была его кровь. На его лице — немое, потрясённое понимание. Она только что спасла ему жизнь. Открыто. При Гарри и Роне. Гарри медленно опустил палочку. Он смотрел то на Гермиону, то на Драко, то на сломанный шкаф. Его лицо было бледным от напряжения и… растущего, леденящего душу осознания. — Гермиона, — сказал он тихо, но так, что слово прозвучало громче любого крика. — Что. Это. Было. Она закрыла глаза. Игра в секреты только что закончилась. Взрывом, кровью и щитом, который она бросила между врагом и Драко Малфоем. Теперь придётся отвечать. И объяснять всё это будет в тысячу раз больнее, чем любой бой. Гермиона сильно зажмурилась, набрав в лёгкие воздуха, готовая выпалить хоть какую-то полуправду, хоть какую-то версию, которая спасёт ситуацию. Она чувствовала на себе тяжёлый, разгневанный взгляд Гарри и растерянный — Рона. Она слышала тихое, прерывистое дыхание Драко где-то позади. Воздух пах гарью, пылью и кровью. — Я всё объясню…, — начала было она, открывая глаза. И слова застряли у неё в горле. Яркий, тёплый солнечный свет ударил в глаза. Гул десятков голосов, звон ложек о тарелки, запах жареной курицы и тыквенного пирога. Она сидела за длинным столом Гриффиндора в Большом зале. Перед ней стояла почти полная тарелка с пюре и сосисками, слегка остывшими. Она моргнула, ослеплённая. Шум. Свет. Мир. Никакого дыма. Никакого сломанного шкафа. Никаких лежащих тел наёмников. Галлюцинация? — промелькнула первая, дикая мысль. — Шок? Меня оглушили? Она рванула головой налево. Рон, с набитым ртом, что-то оживлённо рассказывал Гарри, размахивая вилкой. Гарри слушал, улыбаясь, и подбирал со своей тарелки горошек. — …и тогда я сказал: «Профессор, это не взрыв, это творческий подход к смешиванию ингредиентов!» — закончил Рон, и Гарри фыркнул, чуть не подавившись. Они выглядели… обычными. Расслабленными. Такими, какими они были до всего этого кошмара. Сердце у Гермионы забилось с такой силой, что она почувствовала его в горле. Она медленно, будто боясь спугнуть мираж, повернула голову направо, к столу Слизерина. Он сидел там. Драко Малфой. Не бледный, не окровавленный, не с глазами, полными боли и решимости. Он откинулся на спинке скамьи, с высокомерной усмешкой что-то говорил Блезу Забини, лениво подбрасывая в воздухе красное яблоко. Его волосы были безупречно уложены, на щеке не было ни царапины. Он выглядел… самоуверенным. Надменным. Пустым. Тем самым мальчишкой с самого начала. Гермиона вскочила так резко, что её стул с грохотом упал назад. Звонкая тишина воцарилась на их участке стола. Все обернулись. — Гермиона? — Гарри уставился на неё, его улыбка сменилась озабоченностью. — Ты в порядке? Ты белая как простыня. Она не могла говорить. Она смотрела на свои руки. Чистые. Без синяков, без сажи. Она потрогала щёку — там не было липкой полоски высохшей крови. Она оглядела свою мантию — целую, чистую, без следов борьбы и пыли. — Мне… мне нехорошо, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло и чужим. — Я… я должна… Она не закончила. Развернулась и почти побежала прочь из Зала, оставляя за собой недоумённые взгляды и возгласы Рона: «Эй, а как же пирог?» Она бежала по коридорам, не видя ничего перед собой. Её ноги сами понесли её на седьмой этаж. К гоблену с троллями. К Комнате Требований. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Она начала ходить. Вперёд-назад. «Мне нужно увидеть шкаф. Мне нужно увидеть шкаф. Мне нужно доказательство, что я не сошла с ума…» Стена оставалась гладкой и пустой. Никакой двери не проступило. Она прошла ещё раз. И ещё. Сосредоточившись изо всех сил. «Дверь, где был шкаф. Дверь, где мы сражались. Дверь, где он чуть не погиб…» Ничего. Только каменная стена и глупые тролли на гобелене. Она прислонилась лбом к холодному камню, пытаясь унять дрожь. Что она наделала? Она изменила что-то кардинальное. Не просто спасла Кэти. Она уничтожила активированный шкаф. Взорвала проход. Возможно, нарушила хронологию так сильно, что временная линия… сбросилась? Откатилась? Создала новую ветвь? В этой новой ветви не было ночной битвы. Не было её отчаянного «Редукто». Не было её щита, брошенного, чтобы защитить его. Значит, не было и того момента, когда он назвал её «Гермионой». Не было этого взгляда. Не было доверия, выстраданного в огне. Не было камешка в кармане. У неё судорожно потянулась рука к внутреннему карману мантии. Она нащупала там… пустоту. Ни амулета, ни гладкого камня. Только ткань. Её колени подкосились. Она медленно сползла по стене на пол, обхватив голову руками. Всё пропало. Вся их тихая, страшная, невероятная работа. Все крошечные победы. Вся хрупкая связь, которая начинала прорастать сквозь лёд. Сброшено к нулю. Он снова был врагом. Незнакомцем в маске. И она была одна. С памятью о мире, которого больше не существовало. С памятью о том, как его кровь была на её щеке, а его рука сжимала её запястье в дыму. Тихий, сдавленный звук вырвался из её горла. Не плач. Что-то более горькое и беспомощное. Теперь что? Начинать с самого начала? С попыток поймать его взгляд, который теперь снова будет полон презрения? Снова бросать загадки про дракона в огне? Зная, что за его спиной — не тот человек, который их поймёт, а просто испуганный, озлобленный мальчик? И самое ужасное — а нужно ли? Если шкаф уничтожен в зародыше, если наёмники никогда не проникли в замок… значит, линия событий изменилась кардинально. Может, теперь война пойдёт по-другому? Может, теперь Дамблдор не умрёт? Может, теперь всё будет… лучше? Но тогда… тогда зачем ей снова связываться с Малфоем? Чтобы снова рисковать всем? Чтобы снова пройти через всю эту боль? Она сидела на холодном полу, прижавшись лбом к коленям. Внутри был хаос. Чувство чудовищной потери смешивалось с холодным, аналитическим ужасом перед последствиями её вмешательства. Она спасла его сегодня. И, возможно, погубила всё, что было между ними вчера. Шаги в коридоре заставили её вздрогнуть и поднять голову. Из-за поворота, насвистывая какую-то мелодию, появился Филч. Увидев её, он нахмурился. — Мисс! Что вы тут делаете на полу? Не положено валяться в коридорах! Марш отсюда! Или я сниму очки с Гриффиндора за неряшливость! Гермиона молча поднялась. Её ноги были ватными. Она кивнула, не в силах вымолвить слово, и побрела прочь, чувствуя на себе неодобрительный взгляд смотрителя. Она шла, не видя цели. Её ноги привели её в библиотеку. К тому самому отделу Древних рун. К той самой полке. Её рука дрожала, когда она потянулась к потрёпанному переплёту «Сказок Барда Бидля». Она вытащила книгу. Листы легко разошлись на знакомом месте. Там ничего не было. Пустота между страницами кричала громче любого обвинения. Никаких записок. Никакого «Докажи». Никакого «Спасибо. Д.» Она захлопнула книгу и поставила её обратно, прислонившись лбом к прохладному дереву полки. Так. Значит, это действительно новая реальность. Чистый лист. Или нет? Она вспомнила его лицо в столовой. Самоуверенное. Надменное. Но… было ли в нём то самое напряжение, которое она заметила в самом начале, после их первой стычки в нише? Она была слишком потрясена, чтобы разглядеть. Ей нужно было увидеть его снова. Пристальнее. Она выпрямилась, сжав кулаки. Отчаяние начало отступать, уступая место знакомому, холодному, стальному чувству — решимости. Она не знала, что именно она изменила. Не знала, какие новые опасности таит этот перезапущенный мир. Но она знала одно: Волан-де-Морт всё ещё жив. Задание Малфою, скорее всего, всё ещё существует. И она всё ещё была Гермионой Грейнджер, которая видела будущее и вернулась, чтобы его исправить. Она проиграла один раунд. Потеряла все достижения. Но игра не закончилась. Она только началась заново, на повышенной сложности. Теперь у неё не было даже хрупкого союзника. Теперь у неё был только враг и память о том, каким он мог стать. Она глубоко вздохнула, вытирая с лица несуществующие следы слёз. Хорошо. Если нужно начинать с нуля — она начнёт. Но на этот раз она будет умнее. Осторожнее. И она найдёт способ проверить… осталось ли в этом новом Драко Малфое хоть что-то от того человека, который назвал её по имени в дыму и крови. Она вышла из библиотеки, её шаги стали твёрже. Ей нужно было составить новый план. Первым делом — наблюдение. Затем… возможно, тот же самый крючок. Фраза о драконе. Но на этот раз она будет ждать реакции не несколько дней, а сразу. И смотреть в его глаза очень, очень внимательно. Потому что если там, в глубине, мелькнёт хоть искра того же узнавания, того же страха и понимания… значит, не всё потеряно. Значит, где-то в глубине этого нового времени тлеет память о старом. И её работа — раздуть этот огонёк. Снова. Даже если для этого придётся снова пройти через весь ад с самого начала.