Пролог

О том, как принц умер и проснулся раньше судьбы В классических сказках смерть всегда обставлена с оглушительной театральностью: гремят тяжелые колокола, рушатся подлинные каменные исполины, а герои истошно выкрикивают имена своих возлюбленных, наивно полагая, что сила голоса способна удержать ускользающую жизнь. Мой же конец оказался до отвращения нелепым и унизительным. Когда хрустнули дешевые деревянные перекрытия и на меня обрушилась бутафорская башня моего собственного триумфа, заглушив чей-то сдавленный вскрик, я запомнил вовсе не треск ломающегося картона. В памяти отпечаталось лишь ледяное, звенящее недоумение и одна-единственная мысль о том, как подобное вообще стало возможным. В те последние мгновения не было ни боли, ни первобытного страха, ни даже отчаяния, ведь я с самого рождения был выкован для безупречной победы и выращен для грандиозного финала, в котором Прекрасный Принц закономерно получает принцессу, Тридевятое королевство и несмолкающие овации. Я досконально знал каждую свою реплику, выверил угол наклона головы, при котором свет идеально подчеркивал мой профиль, и довел до автоматизма каждую подаренную толпе улыбку. И тем не менее, под обломками этого фарса лежал вовсе не великий герой из преданий, а раздавленный собственным же спектаклем неудачник, вынужденный слушать, как где-то в зрительном зале потешаются над утратой того, что принадлежало мне по праву. Последним видением, промелькнувшим перед моим угасающим взором, стало лицо матери — не искаженное ужасом скорби, а перекошенное от бессильной ярости за секунду до того, как она распалась на тысячи невесомых мыльных пузырей. Тьма накрыла меня издевательски мягко, лишив даже малейшего намека на торжественность закрывающегося занавеса или достоинство финального поклона. А затем я открыл глаза и увидел над собой совершенно нетронутый потолок моей прежней спальни, где утренний свет ложился на шелковые обои с той же безмятежностью, что и в те наивные годы, когда я еще верил в правильность и справедливость предначертанного сценария. Я медленно сел на постели, осознавая, что мои руки выглядят моложе, грудную клетку больше не сдавливает тяжесть фальшивого камня, а за окном, в тени настоящей, не картонной башни, беспечно распевают птицы. Но самым отвратительным оказалось то, что память не рассеялась дурным сном, а въелась в сознание, подобно грязному пятну на белоснежном камзоле: я до мельчайших подробностей помнил каждый унизительный взгляд, каждую брошенную в мою сторону насмешку и каждое невыносимое мгновение, когда Фиона смотрела на это зеленое чудовище так, как должна была смотреть только на меня. Подойдя к зеркалу, я не увидел там раздавленного поражением короля, поскольку гладь стекла отразила безупречного, еще не сломленного юношу из того времени, когда до появления огра и рокового краха всех надежд оставалась уйма времени. У меня в запасе было ровно полгода до того дня, как один тщеславный коротышка-лорд объявит свой нелепый поиск невесты, и чужая сказка вновь начнет разворачиваться, навсегда вычеркнув меня из главных ролей. Я прикоснулся к холодному стеклу, внимательно наблюдая за тем, как мое идеальное отражение послушно повторяет этот жест, и твердо произнес в звенящую тишину короткое «нет». Создатели сказок любят внушать нам, будто судьба — это прямая, выложенная чистым камнем дорога, неотвратимо ведущая героя туда, где его уже ждет законное «Долго и счастливо». На самом же деле судьба — это всего лишь дурная привычка мироздания, и если тебе выпадает шанс пройти этот путь во второй раз, ты неизбежно начинаешь замечать трещины в мостовой и слепые зоны, где можно незаметно свернуть с проложенной колеи. Меня не просто вернули к жизни ради какого-то пошлого поучительного урока — мне дали возможность провести работу над ошибками, и на этот раз я не стану покорно ждать, пока мир снова бросит мою судьбу под ноги огру. В этот раз я сам напишу сценарий своей жизни и единолично решу, чем закончится эта история.