Пролог II

О том, как фея не позволила миру повториться (от лица Феи) Истинная магия никогда не утруждает себя вежливым стуком или просьбами о разрешении, предпочитая без предупреждения просачиваться сквозь едва заметные трещины мироздания, и в ту роковую ночь такой брешью стала внезапная смерть. Я ощутила это задолго до того, как обрушилась бутафорская башня, и за мгновение до того, как глупая толпа осознала, что грандиозный спектакль пошел не по задуманному сценарию. Незримая связь между матерью и сыном — это вовсе не какая-то красивая поэтическая аллегория, а тончайшая, пульсирующая жизнью светящаяся нить, которая внезапно оборвалась, заставив весь мир на один короткий вдох провалиться в ледяную пустоту, чтобы затем вспыхнуть вновь — пусть иначе, чем прежде, но все же достаточно ярко для того, чтобы я с облегчением поняла: заклятие сработало. Стоя на балконе своего особняка, возвышающегося над неугомонным заводом, где в стеклянных залах непрерывно кипели огромные котлы, а по конвейерам бесконечным потоком плыли пузырящиеся зелья со стройными рядами подсыхающих этикеток «Долго и Счастливо™», я вдруг совершенно перестала слышать привычный гул своей никогда не спящей империи, потому что мой мальчик вернулся. Прикрыв глаза, я почувствовала, как магия глухо отзывается в венах, словно она действительно прошла сквозь самую настоящую смерть и принесла ее обжигающий холод обратно в мои ладони, подтверждая, что отчаянный маневр удался — пусть не так изящно и чисто, как я обычно предпочитаю вести дела, но вполне достаточно для достижения цели. В конце концов, время — это никакая не прямая линия, а податливая ткань, которую можно безжалостно растянуть, смять или даже разорвать, и если точно знать слабое место разрыва, материю реальности можно перешить заново так искусно, что ни один глупец не заметит шва. Я больше не потеряю своего сына и ни за что не позволю какому-то болотному недоразумению разрушить годы кропотливого труда, ведь я вложила в этого мальчика слишком много сил, создав его вовсе не для жалких насмешек и второстепенных ролей в чужих историях, а исключительно для золотого трона. Когда далеко внизу тяжело хлопнула массивная дверь и по мрамору лестницы раздались знакомые, но неузнаваемо отяжелевшие шаги, я сразу поняла, что он тоже помнит все случившееся, и позволила себе лишь едва заметную, сдержанную улыбку. «Доброе утро, мой мальчик», — мягко произнесла я, даже не потрудившись обернуться, однако повисшая за моей спиной тишина оказалась совершенно иной, навсегда утратившей былую юношескую беспечность и наивную легкость. «Мы умерли», — констатировал он ровным, лишенным малейшей дрожи или истерики тоном, и, наконец повернувшись к нему, я увидела перед собой не прежнего избалованного принца, а хладнокровного мужчину, который пропустил через себя всю горечь поражения и вернулся в прошлое с этой тяжелой ношей. Подойдя ближе и ласково коснувшись его лица, я отметила, что при всей безупречной молодости кожи его взгляд стал пронзительно тяжелым, и тихо ответила, что отныне мы больше не станем сидеть сложа руки. И пока там, внизу, исправно гудели конвейеры, бурлили приворотные зелья и безостановочно печатались новые многостраничные контракты, этот наивный мир еще даже не подозревал о том, что его история уже переписана начисто. У нас оставалось ровно полгода до того дня, когда тщеславный лорд Фаркуад объявит о поиске невесты, полгода до спасения из проклятой башни и полгода до того критического момента, когда упрямая сказка снова попытается выбрать на главную роль совершенно не того героя. Но в этот раз я буду во всеоружии и позабочусь о том, чтобы мой сын получил все, что принадлежит ему по праву, а если ради этого потребуется жестко пересмотреть парочку условий древнего проклятия, то так тому и быть — в конце концов, сказки всегда были лишь прибыльным бизнесом, а уж с условиями контрактов я умею работать лучше, чем кто бы то ни было в этом королевстве.