Глава X Рождение Фионы

(от лица Феи) Фиона появилась на свет в самый полдень, и это рождение показалось мне слишком ярким, до неприличия открытым событием, когда ослепительный солнечный свет лился в огромные стрельчатые окна с такой силой, словно само небо решило торжественно подчеркнуть значимость этого дня. Дворцовые колокола звонили невероятно долго и раскатисто, без малейшего намека на тревогу, разнося по окрестностям ликующее подтверждение того, что этот идеальный, кем-то свыше предначертанный мир продолжает послушно двигаться по своей правильной траектории. Пока расчувствовавшиеся придворные умиленно улыбались, а Лилиан не скрывала искренних слез безграничного счастья, Гарольд застыл рядом с роскошной колыбелью, держа младенца на руках с такой пугающей осторожностью, словно баюкал не собственного ребенка, а свое единственное, невероятно хрупкое оправдание перед мирозданием. Я же предпочла оставаться в стороне, присутствуя в покоях не в роли заботливой родственницы или верной политической союзницы, а исключительно в качестве холодного, отстраненного наблюдателя, мгновенно уловившего колоссальную разницу в том, как Гарольд воспринимает своих детей. Если на подрастающего Чарминга этот новоиспеченный монарх всегда смотрел как на свое надежное грядущее будущее, то в маленькой Фионе он видел лишь чистый, первозданный свет, что было крайне опасным симптомом, поскольку будущее можно скрупулезно выстроить и подчинить своей воле, тогда как неконтролируемый свет обладает лишь одним свойством — он безжалостно ослепляет. Приблизившись к колыбели и заглянув в поразительно ясные глаза новорожденной, не омраченные ни тяжелой тенью тайного договора, ни невидимыми подписями под суровыми условиями контрактов, я встретила ее прямой, немигающий взгляд и, дежурно проронив слова о том, какая это чудесная девочка, внезапно осознала пугающую истину: если оставить развитие этого ребенка без моего жесткого направления, она неминуемо вырастет абсолютно свободной. А абсолютная свобода в моих выверенных уравнениях всегда являлась самой нестабильной переменной величиной, способной в одночасье разрушить до основания даже самую гениальную и аккуратно выстроенную конструкцию. Шли годы, и пока мой Чарминг взрослел под моим неусыпным, жестким вниманием, постоянно подвергаясь холодному расчету и безжалостной корректировке характера, Фиона безмятежно расцветала под заботливым крылом Лилиан, окруженная нежными колыбельными песнями и всепрощающей материнской мягкостью. Я внимательно наблюдала за тем, как мой мальчик исступленно учится держать тяжелый тренировочный меч, вымеряя каждый свой шаг и целеустремленно глядя только вперед, в то время как принцесса искренне училась смеяться, беспечно собирала полевые цветы и с наивным любопытством смотрела по сторонам. Я твердо знала, что однажды их жизненные линии неизбежно пересекутся, поскольку именно так и было изначально заложено в моем плане, однако если оставить это судьбоносное пересечение на откуп слепому случаю, этот самый случай вполне мог выбрать на главную роль совершенно не того героя, а я слишком дорожила своей империей, чтобы доверять непредсказуемым случайностям или повторять старые ошибки. Знаменитое проклятие, наложенное на принцессу, вовсе не было порождением мелочной злобы, как могли бы подумать недалекие обыватели — оно стало плодом филигранного математического расчета: омерзительная форма огра гарантировала, что принц ни при каких обстоятельствах не пожелает отказаться от своих намерений из жалости, неприступная башня обеспечивала надежную изоляцию, а огнедышащий дракон служил отличным фильтром, максимально усложняющим доступ к пленнице. Самое же главное крылось в классической, кажущейся такой бесхитростной формулировке о том, что лишь поцелуй истинной любви способен снять чары, ведь понятие «истинности» всегда можно искусственно определить, грамотно уточнить и жестко ограничить так, чтобы любовь считалась истинной лишь при строгом соблюдении моих личных условий. Заветное имя моего сына было искусно вплетено во все придворные сказки задолго до того, как Фиона вообще научилась читать, поэтому она впитывала образ Чарминга вместе с колыбельными, воспринимая его грядущее появление как радостную неизбежность и ожидая своего спасителя столь же естественно, как живое ждет наступления рассвета; в конце концов, это было не грубым принуждением, а лишь тонким, мастерским направлением судьбы. В ту страшную ночь, когда наложенное проклятие впервые вступило в свою законную силу, Гарольд вновь переступил порог моего кабинета, и хотя он не посмел повысить голос или что-то гневно требовать, в его сдавленной фразе о том, что его маленькая девочка кричала от ужаса, сквозило куда больше неподдельной отцовской боли, чем прямого обвинения. На мой невозмутимый ответ о том, что принцесса в любом случае останется жива, король с горечью бросил, что я обещала ему абсолютную безопасность этого ритуала, на что мне пришлось ледяным тоном отрезать, что эта жестокая мера была просто жизненно необходима для нашего общего блага. Я прекрасно видела, как отчаянно он хотел со мной поспорить, но этот сломленный человек слишком хорошо знал непомерную цену подобного бунта, ведь однажды он уже сделал свой окончательный выбор в пользу золотого трона, а подобные фундаментальные сделки никогда не подлежат обнулению. Когда я безжалостно напомнила ему о том, как сильно он жаждал получить громкое имя, благородную форму и саму возможность называться человеком, Гарольд лишь виновато опустил взгляд, тихо пробормотав, что никогда не желал подобных страданий для своей дочери. Приблизившись к нему вплотную, я твердо заявила, что Фиона обязательно станет великой королевой, просто иногда извилистый путь к сияющей короне неизбежно пролегает через холодные каменные застенки темной башни; и тот факт, что он не осмелился ни возразить мне, ни попытаться остановить запущенный механизм, стал его окончательным, пусть и безмолвным согласием. Вернувшись в идеальную тишину своего особняка, я с глубоким удовлетворением наблюдала за тем, как послушно сходятся воедино путеводные нити моего грандиозного плана: Чарминг стремительно рос и мужал, Фиона была надежно заперта и изолирована от внешнего мира, а переписанная история плавно катилась по заранее проложенным рельсам. Я маниакально следила за прочностью каждого сюжетного узла, дотошно выверяла каждую строчку магических формулировок и держала под строгим контролем каждую возможную переменную, свято веря, что мне остается лишь методично отсекать любые проявления случайности. В своей безупречной, как мне тогда казалось, схеме я не смогла учесть лишь одну-единственную, до смешного ничтожную, но оказавшуюся фатальной деталь — грязное, забытое всеми болото.