Глава IX Условие

(от лица Феи) Гарольд явился в мой кабинет ровно через год после пышной королевской свадьбы — без глупого гнева или жалкой растерянности, а с холодным, отрезвляющим пониманием того непреложного факта, что старые долги не имеют свойства растворяться от простого ожидания. В просторном помещении царила идеальная тишина, панорамные стеклянные стены безустрастно отражали безостановочно гудящий внизу город, а на столе высились безупречно ровные стопки свежих контрактов, когда он переступил порог — без тяжелой золотой короны, без громких титулов, представ передо мной исключительно как тот самый загнанный в угол человек, который однажды отчаянно бросил мне свое жесткое «забирай». Стоило ему произнести новость о том, что Лилиан ждет ребенка, как я лишь снисходительно улыбнулась, поскольку знала об этом задолго до него: истинная магия улавливает тончайшие изменения в ткани мироздания гораздо раньше, чем их способны распознать самые искусные дворцовые лекари. Когда я невозмутимо ответила, что плод, который носит королева, — это совершенно не тот ребенок, о котором мы договаривались при заключении сделки, Гарольд тяжело замер, и его пальцы едва заметно сжались в кулаки в инстинктивной попытке защититься от того пугающего требования, которое он даже не осмелился озвучить до конца. Я намеренно не позволила этой крамольной фразе окончательно оформиться в воздухе, прекрасно зная о том, что некоторые слова становятся смертельно опасными уже в самом зачатке, и вместо этого ледяным тоном напомнила ему о главном: он до дрожи хочет сохранить за собой трон, жаждет никогда не возвращаться к своему первоначальному проклятию и сделает абсолютно все для того, чтобы его скользкое болотное прошлое так и осталось похороненным на дне, никогда не став достоянием официальной истории. Он ответил мне долгим, гнетущим молчанием, которое всегда является самым честным, неприкрытым моментом любой магической сделки, ведь в нем совершенно нет места лицемерному притворству — лишь чистый, давящий вес принятого решения. Подойдя к нему почти вплотную, я видела перед собой статного короля, не имеющего больше ничего общего с жалкой лягушкой, однако первобытный животный страх потерять эту человеческую форму по-прежнему жил глубоко в его глазах. «Наш сын станет абсолютной гарантией», — вкрадчиво произнесла я, намеренно сделав жесткий акцент на слове «наш», и Гарольд, обладая острым умом, мгновенно уловил эту пугающую деталь, как всегда безошибочно считывая все скрытые смыслы моих речей. Я физически ощущала, как внутри него отчаянно борются два непримиримых импульса: искренняя, светлая любовь к Лилиан и всепоглощающий страх навсегда потерять то величие, которое уже стало его неотъемлемой сутью. Но если любовь делает человека пугающе мягким и уязвимым, то страх идеально структурирует его волю, поэтому я не стала оказывать лишнего давления и просто ждала — в конце концов, именно он когда-то научил меня истинному, холодному терпению. В его глухом вопросе о том, узнает ли когда-нибудь обо всем Лилиан, не было ни капли благородной романтики — лишь отчаянная, инстинктивная попытка защитить свой уютный семейный мирок, на что я уверенно ответила категоричным отказом, твердо зная, что древняя магия умеет стирать нежелательные следы куда надежнее и чище, чем само время. Он болезненно прикрыл глаза, безропотно сдаваясь под гнетом неизбежности, а я с удовлетворением мысленно отметила, что дьявольские сделки никогда не рушатся в сам момент согласия — они дают трещину лишь в момент запоздалого раскаяния, которого я ни за что не допущу. Его тихое, сдавленное «хорошо» прозвучало совершенно без облегчения и тем более без гордости; это был просто сухой, продиктованный инстинктом самосохранения и амбициями выбор. Чарминг появился на свет в абсолютной, звенящей тишине моего закрытого особняка, а вовсе не в суетливом королевском дворце — без торжественных фанфар, без вездесущих придворных хроникеров и ненужных свидетелей. Он родился поразительно сильным, златоволосым младенцем, в чьих глазах с первых же минут читалось слишком много высокомерной уверенности для обычного новорожденного, и когда я впервые взяла его на руки, я смотрела на него не как на бездушный инструмент, а как на самую грандиозную инвестицию всей моей жизни, как на идеальную династическую линию, которая будет продолжена без единого сбоя. Прибывший значительно позже Гарольд неотрывно смотрел на переданного мне ребенка так, словно видел перед собой свою собственную, воплощенную во плоти амбицию, которая одновременно являлась и ее чудовищной ценой. Когда король с твердым, лишенным всякого отцовского восторга убеждением констатировал, что этот мальчик непременно взойдет на престол, я без колебаний подтвердила его слова, не забыв властно добавить, что прежде чем надеть корону, он будет принадлежать исключительно мне — и эта фраза прозвучала куда мягче, чем ее истинный, стальной смысл. В это же самое время ничего не подозревающая Лилиан нежно баюкала в дворцовых покоях свою собственную дочь Фиону — светлую, искреннюю девочку, рожденную по любви и не обремененную ни единой жестокой подписью в магическом контракте. Весь наивный мир видел перед собой лишь абсолютно идеальную, лубочную картинку: благородного короля, сияющую королеву, прекрасных детей и их безоблачное будущее, даже не догадываясь о том, что безупречные семьи — это всего лишь самые удобные социальные конструкции, фасад которых настолько ослепителен, что никто и никогда не додумается искать в нем гибельные трещины. По крайней мере, до тех пор, пока не станет слишком поздно.