Глава XII Болото

(от лица Чарминга) Порой мне кажется, что я начинаю физически ощущать это проклятое место задолго до того, как оно появляется перед глазами: удушливый запах гниющей сырости проникает глубоко в легкие раньше, чем на горизонте вырисовываются очертания зловонной топи, а тяжелый, непроницаемый туман стелется здесь так плотно, что категорически отказывается рассеиваться даже к полудню. Здешняя тишина обладает своим особенным, пугающим свойством — в ней напрочь отсутствует какое-либо напряжение или ожидание, словно сама эта мертвая земля больше абсолютно ничего не ждет от окружающего мира, и оттого все болото выглядит не откровенно враждебным, а бесконечно, издевательски безразличным. Неподвижно застыв на вершине холма и позволяя своим глазам постепенно привыкнуть к этой унылой серо-зеленой статичности, я вспоминал о том, как в своей прошлой, безвозвратно ушедшей жизни я явился сюда ослепленный первобытной яростью. Тогда, срывая горло в отчаянном крике, я всеми силами пытался доказать окружающим свою правоту, упрямо настаивая на том, что я и есть истинный главный герой, а мироздание просто совершило чудовищную ошибку. Вспоминая свое жалкое поведение, я понимаю, что выглядел как человек, который унизительно умоляет написанную историю передумать и пытается силой удержать то, что уже безвозвратно ускользнуло сквозь пальцы, но теперь все изменилось: я пришел сюда вовсе не для того, чтобы в отчаянии возвращать утраченное, а для того, чтобы хладнокровно и навсегда его завершить. Дюжина закованных в сталь рыцарей безмолвными тенями застыла у меня за спиной, строго выдерживая предписанную дистанцию и гарантируя, что защитный круг будет держаться нерушимо, готовый сомкнуться по первому же моему знаку, однако в этот раз сражаться я буду исключительно сам. Так предначертано законами жанра, ведь некоторые ключевые эпизоды своей истории категорически нельзя делегировать чужим рукам: их необходимо переписывать сугубо лично, проливая собственную кровь, иначе в идеальном тексте твоей судьбы навсегда останутся чужеродные, искажающие суть правки. Вглядываясь в болотную мглу, я невольно вспомнил предостерегающие слова матери о том, что никогда нельзя позволять слепой случайности чувствовать себя свободной, глубокий смысл которых в полной мере осознал только сейчас. Это зеленое чудовище не было ни коварным злодеем, ни расчетливым стратегом, ни даже сознательным узурпатором — он являлся лишь воплощением той самой мерзкой случайности, альтернативным вариантом исхода, который по какому-то нелепому стечению обстоятельств однажды стал реальностью. Я просто физически не мог позволить и дальше существовать той вселенной, в которой меня снова грубо вышвыривают из самого центра повествования, руководствуясь при этом вовсе не уязвленной гордыней, а святым долгом по восстановлению нарушенного порядка, ведь если мир однажды катастрофически сбился со своего курса, его жизненно необходимо силой вернуть к изначальной оси. В эти самые минуты Фиона находится в абсолютной безопасности королевского замка, свято веря в то, что наша долгая сказка благополучно завершилась: чудовище повержено, проклятие окончательно снято, а единственно верный путь наконец-то выбран, и, по большому счету, она совершенно права, просто мне осталось поставить в этой летописи самую последнюю, кровавую точку. В моем сердце нет ни капли жгучей ненависти к этому огру, поскольку ненависть сама по себе является невольным признанием чужой значимости, а он значим лишь постольку, поскольку однажды стал нелепой причиной моего абсолютного падения, по чудовищной ошибке оказавшись на том самом пьедестале, где по всем математическим расчетам судьбы должен был триумфально стоять я. Как только я медленно начинаю свой спуск, густой туман раздвигается передо мной неохотно и лениво, словно эта враждебная среда совершенно не воспринимает меня как серьезную угрозу. Влажная земля отвратительно захлюпала под сапогами, а затхлый воздух стал настолько плотным, что его впору было резать ножом, пока из вездесущей сырости передо мной постепенно не начали вырисовываться контуры убогого жилища: сначала проступила кривая крыша, затем покосившиеся стены и, наконец, массивная деревянная дверь. Я знал, что он непременно выйдет навстречу незваным гостям, потому что он всегда так поступает в силу полного отсутствия страха, что парадоксальным образом является его главной первобытной силой и одновременно самой критической слабостью, ведь существа, которым абсолютно нечего доказывать этому миру, утрачивают способность предчувствовать приближающуюся смертельную опасность. Привычным движением опустив ладонь на тяжелую рукоять меча, я сделал это вовсе не ради дешевого драматического эффекта или красивого театрального жеста, а исключительно ради ледяной уверенности, которую дарует разящий холод металла, мгновенно возвращающий разуму абсолютную кристальную ясность. На этот раз не будет ни фальшивых падающих башен, ни кровожадной толпы, алчущей хлеба и зрелищ, ни унизительных насмешек, превращающих личное поражение в дешевый балаганный спектакль — в этой глуши останемся только я и роковая ошибка мироздания, которую я намерен безжалостно исправить. Ибо если этого не сделаю я, то кто возьмет на себя эту ношу, и если не свершить предначертанное прямо сейчас, то когда еще выпадет подобный шанс?