Глава XXII Прощание

(от лица Гарольда) Я осознал ее неминуемое приближение вовсе не по внезапной физической боли, а по сгустившейся, невероятно тяжелой тишине: когда во время заседаний королевского совета обычные слова вдруг стали звучать невыносимо долго, паузы между репликами растянулись в бесконечность, мраморные ступени дворца показались мне непреодолимо высокими, а привычная корона начала давить на виски с такой силой, будто отяжелела не от благородного металла, а от самого безжалостного времени. Смерть никогда не приходит внезапно к тем, кто однажды уже стоял на самом краю небытия — она приближается пугающе знакомо, словно старая, неотвязная тень, которую ты безошибочно узнаешь задолго до того, как сможешь разглядеть ее очертания. На мою долю выпало прожить две совершенно разные жизни — сначала в обличии ничтожной скользкой лягушки, а затем в роли могущественного короля, — и оба раза я делал свой фундаментальный выбор, руководствуясь исключительно первобытным страхом, жаждой власти и необходимостью спасительного молчания. Теперь же у меня почти не осталось никаких выборов. Чарминг, как всегда, неподвижно восседал по правую руку от меня, и если раньше он предпочитал лишь почтительно слушать, то теперь властно дополнял мои указы, а я с затаенной горечью стал замечать, что министры всё чаще ищут одобрения в его глазах, а не в моих. Впрочем, это обстоятельство меня нисколько не ранило, ведь таков был естественный, неумолимый порядок вещей: мой наследник говорил на удивление спокойно, предельно четко и без единого лишнего слова, давая мне кристально ясное понимание того, что после моего ухода это королевство ни за что не рухнет. Фиона тоже стала невероятно сильной — гораздо сильнее, чем я вообще смел ожидать, поскольку материнство окончательно закалило ее дух, навсегда вытравив ту напуганную, смотрящую в пустой горизонт маленькую девочку из каменной башни и превратив ее в непоколебимую опору всей нашей династии. Ее некогда робкий голос теперь звучал твердо, а принимаемые решения поражали своей зрелой ясностью, и, глядя на своих подрастающих внуков — на проницательную девочку, чей внимательный взгляд словно проникал за грань обыденного, и на абсолютно прямого, невозмутимо спокойного мальчика, — я утешал себя тем, что они растут в чистом, лучезарном свете, а не в удушливой тени зловонных болот. Сама Фея-Крестная стала появляться при дворе гораздо реже, или, возможно, мне это только казалось, ведь ее зловещее присутствие всегда ощущалось где-то поблизости, довлея над нами как фундаментальная идея, от которой уже невозможно отказаться. Тоскливыми ночами я снова и снова мысленно возвращался к тому дню в её офисе, к зловонному болоту и к нашему страшному договору, прекрасно понимая: если бы я тогда нашел в себе силы отказаться, у моего королевства никогда бы не было этой золотой стабильности, но не было бы и этой чудовищной, разъедающей душу тайны. Когда я украдкой бросаю взгляд на Чарминга, он всегда безошибочно чувствует это, и, тихо отметив мою накопившуюся усталость, он даже не пытается предложить мне свою помощь или заменить меня, не выказывая ни капли алчного нетерпения. Он просто продолжает оставаться рядом, безупречно играя свою роль — не отталкивая старого короля, но с каждым днем всё плотнее и увереннее заполняя собой освобождающееся пространство, как и подобает истинному будущему монарху. Выйдя вечером на свой просторный балкон, я с благоговением взирал на умиротворенную площадь, где беспечно бегали играющие дети, звучала легкая музыка и один за другим зажигались уютные городские фонари, свидетельствующие о том, что в этом мире больше не осталось ни кровожадных чудовищ, ни проклятых башен — только чистая, пульсирующая жизнь. Возможно, именно эта безупречная картина и станет моим единственным искуплением перед суровыми небесами. Медленно вернувшись в свои опустевшие покои и благоговейно коснувшись лежащей на бархате подушки короны, я с пугающей ясностью осознал, что она мне больше не принадлежит, и, как ни странно, эта мысль совершенно меня не напугала. Меня до одури страшило лишь одно — что однажды наша омерзительная правда всё-таки вырвется на безжалостный свет, но, вспоминая безмятежные лица своих близких, я в очередной раз отчаянно убеждал себя в том, что некоторые темные тайны служат этому хрупкому миру куда лучше, чем самая справедливая, но разрушительная истина. Тяжело опустившись в кресло и закрыв глаза, я впервые за долгие десятилетия позволил себе совершенно не думать о грядущем будущем, просто потому, что отныне оно мне больше не принадлежало.