Глава XXI Порядок

(от лица Фионы) Со второй беременностью я уже не испытывала того всепоглощающего, парализующего страха, что преследовал меня в первый раз, поскольку теперь я доподлинно знала, как именно всё происходит. Я знала, как постепенно и неумолимо меняется собственное тело, как привычные движения становятся пугающе осторожными, а бесконечные ночи растягиваются в тягучие часы легкого, тревожного полусна, пока сердце до краев переполняется таким огромным счастьем, которое просто невозможно удержать в привычных границах. Однако в гулких стенах дворца это ожидание ощущалось совершенно иначе: если наш первый ребенок стал для всех настоящим, неподдельным чудом, то рождение второго превратилось в напряженное политическое ожидание. Я то и дело улавливала перешептывания придворных о долгожданном наследнике, о сыне и о необходимости продолжения династической линии, но предпочитала делать вид, что ничего не замечаю, ведь любые слухи — это лишь мимолетный ветер, который бесследно растворяется в воздухе, если к нему не прислушиваться. Чарминг никогда не говорил об этом прямо: он не просил, не намекал и уж тем более не требовал наследника, лишь стал гораздо чаще задерживаться у колыбели нашей маленькой дочери, всматриваясь в нее с таким напряженным вниманием, будто изучал не нежные черты ее лица, а контуры самого будущего. Когда я иногда с легкой улыбкой спрашивала, хочет ли он сына, мой муж абсолютно спокойно, не повышая голоса, отвечал, что хочет лишь стабильности, и хотя я продолжала улыбаться, я далеко не всегда понимала, где в его сложных мыслях заканчивается одно и начинается совершенно другое. Когда же пришел заветный час, роды оказались куда тяжелее первых, и весь огромный дворец испуганно притих; даже шаги суетливых слуг за дубовыми дверями звучали подчеркнуто осторожно, словно сами древние стены понимали колоссальную значимость происходящего. Я изо всех сил сжимала руку мужа, и в этот раз он вовсе не выглядел таким пугающе невозмутимым, как обычно: его пальцы стискивали мою ладонь гораздо крепче, чем следовало, и эта минутная потеря контроля почему-то невероятно согрела мою душу. Осознание того, что он тоже смертно боится за меня, доказывало, что мой муж не высечен из холодного камня. Когда новорожденный ребенок наконец закричал — гораздо громче своей сестры, сильным и требовательным голосом, — и уставший лекарь торжественно возвестил о рождении сына, я успела заметить, как в глазах Чарминга мелькнуло глубокое, искреннее облегчение. Оно пронеслось так быстро, почти неуловимо, но я всё же успела его перехватить, прежде чем он с невероятной, почти неестественной для прославленного победителя чудовищ осторожностью взял младенца на руки. Устало улыбаясь, я думала лишь о том, что теперь наша семья стала еще больше, и впереди нас ждут только счастливые дни, когда наши дети будут беззаботно бегать по цветущим садам, заливисто смеяться и расти в абсолютном свете, никогда не узнав ни мрака каменных башен, ни тяжести страшных проклятий. (от лица Чарминга) В тот момент, когда бледный придворный лекарь торжественно произнес слово «сын», весь зал облегченно выдохнул, и я мысленно присоединился к этому выдоху — вовсе не потому, что лично предпочел бы мальчика нашей первой дочери, а потому, что именно этого всегда предпочитает окружающий мир, а мир — это лишь массивный инструмент, законы которого необходимо грамотно учитывать при строительстве империи. Держа на руках своего новорожденного наследника, я отчетливо чувствовал его вес: он был невелик физически, но обладал колоссальной, подавляющей значимостью, поскольку в этом крошечном весе концентрировалось ожидание целого государства. Младенец смотрел на меня на редкость осмысленно и спокойно, без бессмысленного плача и лишней суеты, что было исключительно хорошим знаком. Если наша дочь представляла собой яркую, непредсказуемую искру, то этот сын был призван стать нерушимым фундаментом трона, ведь именно так устроено подавляющее большинство классических историй, хотя моя собственная выверенная летопись больше не обязана следовать правилам скучного большинства. Подойдя с младенцем к высокому панорамному окну, я окинул взглядом простирающуюся внизу площадь, которая продолжала жить своей привычной, суетливой жизнью: там ожесточенно спорили базарные торговцы, беспечно носились дети и играл бродячий музыкант у городского фонтана. Никто из этих крошечных, нипочем не знающих людей даже не подозревал о том, что прямо сейчас в моих руках надежно покоится абсолютное будущее их королевства, и это было исключительно правильно, поскольку истинная стабильность всегда любит звенящую тишину. Фиона смотрела на меня с глубокой, изматывающей усталостью, но при этом абсолютно счастливо; в ее светлом лице не было ни капли холодного политического расчета, только чистая, первозданная радость состоявшейся матери. Бережно поцеловав ее во влажный лоб, я тихо произнес, что сегодня она подарила нашему королевству вечный покой, на что она лишь мягко и снисходительно рассмеялась, возразив, что подарила мне сына. Я благоразумно не стал уточнять и поправлять ее наивную формулировку, прекрасно понимая, что иногда чужие слова лучше всего оставить без моей жесткой коррекции. Медленно переводя взгляд со спящей в колыбели дочери на крошечного сына в моих руках, затем на роскошное убранство дворца и, наконец, на бескрайний горизонт за окнами, я с холодным удовлетворением осознал, что теперь моя династическая линия безупречно продолжается сразу в двух равноценных направлениях. И уж я лично прослежу за тем, чтобы ни одно из них никогда больше не посмело свернуть в сторону зловонного болота.