Глава 4 Человек ли

Тучи медленно наползали на небо, прикрывая то самое солнце, которое ещё минуту назад так мягко согревало. Становилось чуть прохладнее, поднялся приятный ветер. Дождя не было, и в этом было что‑то успокаивающее. А может и нет, он уже не был уверен, что вообще способен спокойно радоваться погоде. Катерина обернулась, чтобы посмотреть на своего друга. Она улыбалась той же улыбкой, что и в школе, взгляд у неё почти не изменился. Те же живые глаза, в которых будто ничего не потухло. — Мы уже почти дошли. Могли бы быть здесь раньше, если бы ты не плёлся, — усмехнулась она и сама немного сбавила шаг. Теперь они шли рядом, плечом к плечу. Впереди по дорожке шла компания из четырёх человек - двое девушекти двое парней. Те, казалось, вовсе не обращали на них внимания, но одна из девушек всё‑таки заметила их. Её взгляд зацепился за Катерину. — Кать! — громко крикнула она и помахала рукой. Катерина сразу повернулась на голос. Главный герой же чуть запаниковал, но не лицо не передавало его эмоций, что в принципе было всегда было в его характере. Ветер ударил ему в лицо и растрепал чёлку, прикрыв глаза, так что его выражения почти не было видно. — Это Вика, — пояснила Катерина. — Вряд ли ты её знаешь, она училась в девятом «Б». Мы с ней часто общались. Компания приближалась, уже почти бегом. Разглядев их лица, он безошибочно понял, кто есть кто — память о школьных силуэтах, мимике и манере держаться подальше никуда не делась. — Привет, Кать! — наперебой поздоровались две подруги, обняв её. — Ужас, как ты изменилась! Я тебя вообще не узнала, ахаха. Они смеялись, переглядывались, что‑то вспоминали. К ним подошли и двое парней, самые высокие в компании, внешне будто бы взрослее всех. На самом деле, старше были именно Катерина и её спутник, но по их лицам это было трудно прочитать. Парни пожали руку главному герою, коротко, без крепкого нажима, больше по привычке, чем из реального интереса, и тут же убрали руки. Ему стало неловко, в планах не было расширять круг общения на эту прогулку. "Вряд ли они надолго с нами", — подумал он, отойдя чуть в сторону и наблюдая их разговор уже с некоторой дистанции. Он молча слушал, почти не вмешиваясь, так ему было привычнее. — Может, вместе прогуляемся? — предложил один из парней. — Вы же в сторону парка идёте? Давайте вместе дойдём. — В парк, серьёзно? В такую отвратительную погоду? — фыркнул второй. — Пошли лучше в компьютерный клуб. Приставку возьмём, напитки, чипсы... "Погода нормальная. Даже слишком хорошая для таких предложений. С чего это вы уже решаете, куда мы идём?" — недовольно подумал главный герой, отступая ещё чуть дальше. Если это так продолжится и она согласится, то… — Да давайте! — воскликнула Катерина. Самое худшее, что она могла сейчас сказать. — Я не против. А ты ка… Она не успела договорить, как в кармане главного героя зазвучал рингтон. — Извини, подожди пожалуйста, мне звонят, — быстро сказал он, почесав затылок. Он сделал несколько шагов назад и отвернулся, поднося телефон к уху. — Привет, мам… Я сейчас гуляю с друзьями… Во сколько?… Прямо сейчас?… Ладно, попробую, давай, жди… Он вернулся к Катерине с натянутым, смущённым выражением лица. — Извини, пожалуйста. Мама сильно болеет сейчас, ей нужна помощь, — сказал он, упрямо не поднимая взгляд к её глазам. — Ой… Если всё так серьёзно, тогда конечно, иди, — тихо ответила она, стараясь не накручивать ситуацию. — Ну… мм… давай, — добавила она с лёгкой, плохо скрываемой печалью и помахала ему рукой, уже поворачиваясь к своей компании. Её лицо внешне почти не изменилось, таким же спокойным оно было и во время их прогулки. "Хорошо, что никто не заметил, что это был будильник", — с облегчением выдохнул он, стирая только что сработавшее напоминание. Он солгал, будто ему кто‑то позвонил просто заранее выставил время срабатывания будильника. Обычно никто не шутит насчет здоровья родителей, но разве он никто? Ему совсем не хотелось продолжать гулять с этой компанией с ними было связано слишком много неприятных школьных воспоминаний, которые он не хотел снова переживать. Школа до сих пор тенью следовала за ним. Сзади раздался смех, он едва заметно обернулся. Одна из девчонок смеялась над шуткой его бывшего одноклассника или приятеля Катерины судя по всему, тот сказал что‑то удачное. Вздохнув, он вытащил из кармана наушники, купленные когда‑то за тысячу двести рублей, и телефон, который уже четыре года служил ему верой и правдой. Смартфон был среднего класса, но он искренне не понимал, зачем ему что‑то дороже, снимать умеет, не зависает, заряд держит, какие ещё нужны качества? Он уже сидел в вагоне метро и ждал своей станции. За окном не было ничего, кроме однообразных стен тоннеля, иногда прорезаемых редкими огнями. Спустя пару минут он услышал звонкий смех слева. Резко обернулся. На соседних сиденьях расположилась троица девочек в чёрных джинсах и разных куртках, розовой, белой и чёрной. По рюкзакам и лицам можно было предположить, что они школьницы, хотя теперь по одной внешности возраст почти не определишь. Они смеялись не над ним, пальцы уверенно, без стеснения, указывали в противоположную сторону. Он проследил за направлением их взглядов и увидел парня. Невысокий, в чёрной куртке, в тёмно‑синих школьных брюках, с наушниками в ушах. Волосы средней длины слегка прикрывали уши и почти скрывали сами наушники. По выражению лица было ясно, они не знакомы и не друзья. Девчонки хихикали и обсуждали его достаточно громко, время от времени бросая показательные взгляды. Даже если он и слушал музыку, создавалось ощущение, что каждое резкое слово разрезает воздух и долетает до него. — Станция «Площадь Тукая», — безучастно произнёс голос диктора. Как только двери открылись, парень стремительно выскочил из вагона, накинул капюшон и почти бегом направился к выходу. Смех позади постепенно сошёл на нет, сменившись обычной болтовнёй, если пустые сплетни вообще можно назвать разговором. "Вот оно как…" — мелькнуло у него в голове. "Времена вроде меняются. Но иногда кажется, что только в худшую сторону." В воображении он ещё раз представил лицо того парня, а затем, как по цепочке, перешёл к собственному прошлому. Одна мысль о тех годах заставляла его одновременно и вздрагивать, и криво улыбаться. "Всё плохое — это хорошо забытое старое" — почему‑то именно эта фраза вызывала в нём странное, нервное веселье. К счастью, его станция уже приближалась. Он встал и подошёл к дверям. Взявшись за поручень, вдруг отчётливо ощутил на себе чей‑то взгляд, долгий, цепкий. Нервно дёрнувшись, он не стал оборачиваться, если и правда кто‑то смотрит, лучше сделать вид, что он этого не замечает. Он попытался убедить себя, что просто простудился, перенервничал, что это лишь игра воображения. А может, и впрямь кто‑то изучал его так же, как он иногда невольно разглядывает людей. Поезд остановился. Он быстро вышел и почти бегом направился к выходу из метро. Ощущение чужого взгляда не отпускало, он всё‑таки несколько раз обернулся в толпе, надеясь выхватить того самого наблюдателя. Но ничего определённого различить не удалось, людей было слишком много. Дома его встретила тишина и знакомый, тёплый запах квартиры. Он открыл дверь, и что‑то внутри расслабилось, это пространство принадлежало только ему и никому его не заслуживающему, как он иногда думал. Торопливо стянув обувь, он прошёл в свою комнату и рухнул на кровать, даже не снимая куртку. Описать словами, как приятно было просто лежать и смотреть в потолок, казалось невозможным. Через пару минут он всё же приподнялся и одним глазом посмотрел в окно. За стеклом шёл уже привычный мелкий дождь, тот самый, под который ему всегда думалось легче. Он невольно улыбнулся. Полежав так около десяти минут, уставившись на расплывчатые капли на стекле, он наконец снял куртку и прошёл на кухню. Поставил чайник и насыпал в кружку чай. В голове было пусто, будто всей недавней прогулки и не существовало - словно это был длинный, но быстро выветрившийся сон. Он соврал Катерине насчёт звонка, но совесть его не мучила. В конце концов, он ушёл не от неё одной, рядом с ней оставались её друзья. Он посмотрел на часы: 12:45. Веки тяжелели, мысли расползались, превращаясь в слабые тени мечтаний и странных фантазий. Всё в нём говорило о том, что нужен короткий дневной сон. О чае он почти сразу забыл, тяжесть усталости накатывала всё сильнее. Долгие разговоры всегда выматывали его больше, чем любая работа. Он вернулся в комнату, буквально рухнул на кровать и позволил себе провалиться в сон , туда, где мечты иногда выглядят реальнее самой жизни. Или… …Утро. Полседьмого. Зима. Сложно было назвать это утром, за окном ещё висела плотная тьма. Он проснулся от резкого сигнала будильника. Палец, как всегда, потянулся к кнопке «отложить», но, пересилив себя, он всё‑таки поднялся. Это случалось редко. Обычно будильник на пол седьмого он просто не слышал или игнорировал, в итоге, с трудом поднимаясь лишь к семи. Он поплёлся в ванную, плеснул на лицо холодной воды, смывая остатки сна, и направился на кухню. Родители уже уехали на работу. На столе стояла недопитая мамина кружка чая, в которой всё ещё плавал чайный пакетик. Рядом тарелка с засохшими пятнами от яичницы. Он быстро заварил себе чёрный чай, как всегда положив две ложки сахара. Взял свой старенький, подлагивающий телефон и включил прохождение какой‑то игры. Времени оставалось достаточно, можно было позволить себе немного отвлечься. Мысль о том, чтобы просто остаться дома, не выходить, не идти в школу, не покидала его. Школу он не любил как, впрочем, и большинство. В его школе было много хулиганов, и он не понимал, зачем они вообще туда ходят. Не то чтобы они не учились, просто их присутствие казалось бессмысленным. Своей наглостью они ничего не выигрывали, но и не исчезали. Если бы он не пошёл, классный руководитель, конечно, позвонил бы родителям и неважно, написал бы он заранее или нет. Он уже имел печальный опыт подобных «прогулов». Портфель был не собран, как и он сам. Домашнее задание не сделано, к урокам не готов, к учёбе он относился холодно, почти безразлично. Когда стрелки показали без двадцати восемь, пора было собираться. Он натянул чёрный школьный костюм и белую рубашку. Рубашка пахла потом, костюм, к счастью, не вонял, но был усыпан мелкой перхотью. Волосы жирные, но, по его мнению, не слишком бросались в глаза. Под глазами тёмные круги, но он даже находил в этом своеобразный «стиль». Подойдя к портфелю, он стал засовывать в него учебники, иногда сверяясь с расписанием. Лень вытаскивать лишние книги, которые сегодня не нужны, привычное для него состояние. Забив рюкзак, он накинул чёрную куртку, чёрную обычную шапку, плотно закрывающую уши, и вышел. Выйдя из дома его встретило серый цвет, под ногами был снег, не сильно большой. Посмотрел направо, был виден лишь утренний туман и медленно падающий снег. Он вздрогнул, не было понятно от холода или от страха. Но даже если и от страха, до от чего? Дом стоял рядом с железнодорожным вокзалом. Когда мимо проходил поезд, стены слегка дрожали, будто от лёгкого землетрясения. Днём этого почти не замечаешь, а ночью можно услышать, как чуть звенят тарелки и кружки, иногда даже что‑то сдвигается. До остановки было минут десять хода. Время 7:33. Автобус должен был подъехать в 7:45, но часто опаздывал, мог приехать и в 7:49, и в 7:52. В такие дни они добирались до школы прямо к звонку. Его за это ругали, советуя: "Садись на автобус пораньше!" Но ранний автобус означал одно, битву за место. Весь поток школьников устремлялся именно на него, иногда в салоне даже стоять было негде. Он дошёл до остановки к 7:44 и на этот раз ему повезло. Автобус приехал вовремя. Он показал проездной кондуктору уже у входа, чтобы та лишний раз не подходила. В салоне было всего трое учеников из его школы и человек восемь из соседней. Его школа была маленькой. Два этажа, несколько кабинетов, без буквенных параллелей, почти для всех работала кабинетная система. Другая же, неподалёку, была гораздо больше, четыре этажа, сотни учеников. "Хорошо, что я не там", — подумал он. Чем больше людей, тем выше шанс встретить откровенных идиотов. Хотя, если честно, и в маленькой школе они встречались, а в узких коридорах столкнуться с ними было лишь вопросом времени. Добравшись до нужной остановки, он направился к школе. Та стояла неподалёку от Волги, если подойти к окну на перемене, можно было увидеть красивый вид на реку. По пути он заметил трёх одноклассниц, они шли медленно, смеялись, что‑то оживлённо обсуждая. К нему они относились нейтрально, как будто его и нет. И это было, по его меркам, прекрасно. Игнорирование - не всегда плохо, значит, тебя не ненавидят, но и не любят. А значит, не о чем тревожиться. У входа его встретила вахтёрша. Он уныло поздоровался и прошёл через металлоискатель. В раздевалке переобулся, взял сменку, которую всегда оставлял там, и поднялся на второй этаж в класс. Войдя, коротко поздоровался с парой одноклассников и сел на третью парту с конца во втором ряду. Глаза слипались, он мечтал просто положить голову на парту и уснуть. В этот момент кто‑то похлопал его по плечу. — Привет. Снова засыпаешь? — услышал он. Это был Иван — добродушный, самый старший в классе, высокий, но не особенно спортивный. Он сидел на последней парте, на третьем ряду. Перед ним, как всегда, — две одноклассницы, над которыми он любил подшучивать. Одет он был, как обычно, в чёрную рубашку и чуть свободные чёрные брюки. — Привет. Да, опять не выспался, — протянул главный герой. — А ты, по‑видимому, серьёзно решил отращивать волосы? — Ага, — усмехнулся Иван, проводя рукой по шевелюре. — Хочу полностью сменить имидж после девятого. Скоро урок, а я вообще не готовился. Историк точно вызовет меня — ну, я ему покажу! — сказал он, ухмыляясь, будто сам уже верил в эту дерзкую уверенность. Главный герой лишь тихо выдохнул так, будто вместе с воздухом из груди выходит и что-то лишнее, чужие ожидания, чужие оценки, чужая школьная норма. Школа, для кого-то она светлый альбом воспоминаний, запах мела и первая дружба. Но стоит мне начать об этом говорить и всё станет слишком предсказуемым, слишком общим, как чужая цитата. Поэтому лучше о главном. Он не любил школу. Не потому, что презирал знания, нет, к учёбе он относился почти бережно, как к личному ремеслу. Просто ему всегда казалось, что учиться можно и дома, в тишине, без лишних глаз, без этой постоянной сцены, где каждый вынужден играть роль. Обычная логика интроверта того, кто устает не ненавидет предметы, а людей. "Я не ненавижу людей", — сказал он себе, и даже мысленно произнёс это осторожно, словно боялся, что слово «ненависть» оставит на языке привкус грязи. "Если ненавидеть людей - значит не любить тех, кто способен о тебе тревожиться. Значит отвергать руку, которая тянется не за тем, чтобы удержать, а чтобы не дать тебе упасть. Могу ли я ненавидеть людей, если сам всё ещё человек? Человек остаётся человеком, как бы ни был исковеркан, как бы ни был страшен. Даже убийца, даже жестокий - это всё равно человек. И вот тут начинается то, от чего у меня будто ломаются внутренние ориентиры, если он человек, то где заканчивается человек и начинается злодей? И существует ли вообще эта граница не выдуманная нами, не нарисованная мелом на доске, которую потом стирают влажной тряпкой? Я всё чаще думаю, злодей - это не сущность, а ярлык. Для одного - чудовище, для другого - спаситель. Герой, если приглядеться, легко превращается в тирана для других, а борец за правду - в преступника, если смотреть на него не изнутри его истории, а со стороны тех, кого он задел. И тогда вопрос становится не моральным, а почти геометрическим, всё зависит от точки наблюдения, от угла, от света, который падает на лицо. Кто такой истинно добрый человек? Тот, кто совершает добрые поступ ки или тот, кого другие назначили добрым? И кто вообще имеет право назначать? Тот, кто громче? Тот, кого больше? Большинство?