Глава 6: А ведь мы были похожи

Выйдя из магазина, он сразу увидел её. Она стояла под дождём без зонта. Вся мокрая. Чёрные джинсы липли к ногам, белая куртка стала серой от воды. Волосы растрепались и прилипли к щекам. Тушь размазалась, будто кто-то стёр ей лицо ладонью. Взгляд был испуганный и злой одновременно. Как у человека, который долго терпел и наконец дошёл. — Кат… — попытался сказать он, но голос будто утонул в шуме дождя. Гром прокатился где-то рядом. Дождь усилился, будто небо решило, что тишины сегодня не будет. — Так, что произошло? — спросила она и наклонилась чуть ближе, пытаясь поймать его глаза. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Он стоял, как будто его прибили к земле. Рядом мать смотрела на них, не понимая, и шаг за шагом как будто отходила назад, всё дальше, всё тише. — Не понимаю, о чём ты, — сказал он. — Ты же видишь. Всё как есть. Катерина вдохнула, будто собиралась говорить спокойно. Но спокойствие у неё не получилось. — Ты соврал, да? — она сделала паузу, и в этой паузе было больше, чем в словах. — Этот звук… тогда, в трубке. Я сразу почувствовала, что что-то не так. Рингтон был как у будильника. Я весь интернет перерыла. Это реально мелодия будильника и ещё. Когда ты «разговаривал», я краем глаза видела телефон, он был выключен. Ты даже не дёрнулся принять звонок. Ты просто стоял и говорил в пустоту. Она шагнула ближе. Дождь стекал у неё по подбородку, по ресницам, будто она плакала, но она не плакала. — Скажи мне нормально, что случилось? Из-за чего ты до такого дошёл? Он хотел повернуться к матери, показать, что вот же она рядом, всё правда. Он дёрнул плечом, посмотрел туда, где она стояла секунду назад. И увидел пустоту. Мать исчезла так, будто её и не было. Он огляделся, быстро, а потом медленнее. Как будто если смотреть достаточно долго, она вернётся обратно, как вещь, которую уронили. — Она же… — пробормотал он. — Она тут только что была. Может… решила не мешать. Катерина посмотрела на него так, что ему стало холодно, как будто у него температура. В её лице было не только удивление. Там была злость и обида. Что-то ещё, тяжёлое, как камень, который держат двумя руками. — Пойдём, — сказала она. — Пройдёмся, я хочу тебе кое-что показать. И сразу пошла вперёд, не оглядываясь, не спрашивая, пойдёт ли он. Будто это уже решено. Он пошёл за ней. Потому что иначе было бы ещё хуже. Потому что стоять одному под дождём в этом посёлке было совсем невыносимо. Дождь не прекращался, и казалось, что не прекратится. Дороги были разбиты. Тротуаров почти не было, приходилось идти по краю, обходить лужи, уступать машинам. Иногда рядом проносились подростки на старых тачках, слишком быстро, слишком нагло. Здесь всегда нужно было смотреть по сторонам. Не потому что опасно. А потому что всем плевать. — Куда мы идём? — спросил он, когда они свернули на Леваневского. — Увидишь, — сказала она холодно. Чем дальше они шли, тем сильнее у него внутри всё сжималось. Мать не звонила. Не писала. Как будто её вообще нет. А дождь только прибивал мысли к земле. Они вышли к памятнику героям Великой Отечественной. С одной стороны тянулось болото. С другой начиналось кладбище. Он понял сразу. И от этого стало плохо. Не больно, не страшно. Просто пусто и мерзко, как после плохого сна, когда просыпаешься и понимаешь, что день всё равно придётся прожить. Там был похоронен его отец. Если пройти дальше, можно было выйти к больнице. Рядом был магазин. Но они шли не туда. Они шли прямо к ограде кладбища. — Зачем мы здесь, — сказал он, и это прозвучало глухо. Будто сказал не он. Катерина не ответила. Они подошли к могиле. Крест был треснувший, дерево рассохлось. Надгробие тоже с трещинами. Имя и даты почти стерлись, как будто их не писали, а просто царапали на скорую руку, а потом дождь и время сделали своё. Он смотрел на это и думал, что даже смерть здесь выглядит так же, как посёлок. Бедно, криво, без уважения. Как будто человек ушёл, и всем стало легче, потому что стало на одного меньше. Самое странное было рядом. Могила справа. Ему всегда говорили, что рядом с отцом должна быть мать. Отец сам просил об этом, ещё когда был жив. Он говорил тихо, но твёрдо, будто это единственное, в чём он был уверен. А рядом стояла другая могила. Такая же треснувшая. Такой же крест. И тоже без имени. Катерина повернулась к нему. — Тут похоронен твой отец. Да? — спросила она. Он кивнул. Слова в горле не держались. Катерина посмотрела на соседнюю могилу и сказала ровно, почти без эмоций, будто читала справку. — Здесь похоронена твоя мать. Он не сразу понял смысл. Не потому что глупый, а потому что мозг просто отказался пускать это внутрь. Он смотрел на мокрый камень, на грязь, на траву, которая уже стала чёрной от воды. — Она умерла два года назад, — продолжила Катерина. — По сведениям, её нашли дома. Причину не смогли выяснить. Не убийство, не болезнь. Просто лежала мёртвая возле зеркала. Она сделала паузу, и дождь в этот момент будто стал громче. — Самое жуткое… у неё волосы закрывали лицо. Никто толком не мог понять, кто она. Соседи даже не знали, кто живёт в этом доме. На похоронах никого не было. Тебя тоже не было. Её похоронили тихо и всё. Катерина посмотрела ему прямо в лицо. — Так кто у тебя болеет? Он не ответил. Не потому что хотел молчать. А потому что внутри будто выключили звук. Мир стал плоским. Дождь капал, но как будто уже не на него. Гром гремел, но как будто не рядом. Вопросы появились сразу. Откуда ты это взяла? Зачем ты говоришь мне это? Почему ты уверена? Почему ты так спокойно это произносишь? И ещё один, самый страшный, который он не позволил себе сформулировать. Он просто стоял и смотрел на надгробие. Катерина открыла рот, будто хотела сказать ещё что-то. — Слушай, а ты в пор… — начала она. Гром оборвал её, резко, как пощечина. — Ты точно в норме!? — закричала она. — Ты меня слышишь вообще? Он всё ещё смотрел на могилу и на соседнюю. Между ними было что-то такое, от чего хотелось закрыть глаза и никогда больше не открывать. Дождь начал утихать. Гром ушёл. Стало тихо, и тишина была ещё хуже. Он наконец посмотрел на Катерину. Она была вся мокрая. Каре развалилось, волосы прилипли к шее. Макияж почти исчез. Лицо стало настоящим, без защиты. Она выглядела испуганной и усталой. Как человек, который сделал то, что считал правильным, и теперь боится, что разрушил всё. Его лицо было непонятное. Спокойное, но не живое. Он не улыбался, не плакал, не злился. Просто держался на каком-то пустом усилии. — Кто-то занял будущую могилу матери, — тихо сказал он и сам не понял, зачем сказал. — Отец, наверное, недоволен там, наверху. Он усмехнулся, но это была не улыбка. Это было что-то нервное и мёртвое. Катерина молчала. Она не смогла выдавить ни слова. — Знаешь, — сказал он, всё так же тихо. — Привести меня сюда и говорить, что моя мать умерла… это ужасно. Ты не думаешь? Она вдохнула, хотела ответить. Но он уже пошёл прочь. Не оглядываясь, не прощаясь. — Подо… — выкрикнула она и попыталась схватить его за плечо. Он чуть отстранился, не давая ей коснуться. — Ты вся промокла, — сказал он. — Не дай Бог заболеешь. Едь домой, тебя там ждут. Он говорил как будто правильно, как будто заботился. Но голос у него был пустой и от этого было хуже. Катерина осталась стоять между могил и мокрых крестов. Дождь почти закончился, ветер стих. Фонари вдали светили тускло, как маленькие больные глаза. Посёлок снова стал обычным. Как будто ничего не произошло. Он вернулся домой. Ворота были открыты, дверь тоже. В доме не было света и не было матери. Он обошёл комнаты, заглянул на кухню, зал, в коридор и в её комнату. Всё было на месте, как всегда. Только человека не было. Отсутствие в этом доме ощущалось сильнее, чем присутствие. Как будто стены умели хранить пустоту. "Может, ещё в магазине", — подумал он и сам не поверил. Он снял мокрую одежду и повесил на батарею. В шкафу нашёл старые вещи. Чёрная футболка, чёрные широкие штаны. Они уже сидели теснее, чем раньше, но лучше так, чем снова чувствовать холод мокрой ткани на коже. Он зашёл в свою комнату. Пыль, тихий запах старого дерева. Одно окно, вид во двор, где всегда было серо, даже летом. Кровать маленькая, почти как в его квартире. Рабочий стол тёмный и пустой, ни книг, ни тетрадей. Будто жизнь отсюда давно вынесли, а мебель оставили по привычке. Рядом с кроватью стояла тумбочка. На ней лежал школьный альбом. Он взял его, обложка была в пыли, пальцы сразу стали грязными. Альбом оказался тяжелее, чем он помнил. Словно в нём лежали не фотографии, а чужие годы. Он открыл первую страницу. Одноклассники, парк. Их было всего двадцать человек. Девочки впереди, парни сзади. Все улыбаются, обнимаются, смотрят прямо в камеру, будто знают, что будут счастливы всегда. Будто у них нет будущего, которое ломает людей. Он листнул дальше. Учителя, классные руководители, директор. Пара фотографий, где все стоят ровно, как на паспорте. И улыбаются так, как улыбаются взрослые, когда им нужно «нормально» Следующая страница, фото в парах. Кто-то прижимается, кто-то смеётся, кто-то портит кадр, и видно, что фотограф раздражён, но всё равно щёлкает. Там была жизнь, простая, шумная и тёплая. Он смотрел и не чувствовал, что это про него. Лица были знакомыми и незнакомыми одновременно. Как будто он видит людей из другого мира. Из мира, где у каждого есть место, имя, роль. Где тебя помнят. Где ты не исчезаешь между страницами. Он листал медленно, потом быстрее. Как будто хотел найти хоть что-то, за что можно зацепиться. Но чем больше он смотрел, тем сильнее внутри становилось пусто. И эта пустота была не красивой. Не философской. А грязной и холодной. Как мокрая куртка, которую сняли, но холод остался в коже. Он закрыл альбом. Пыль поднялась в воздух, и ему показалось, что он дышит прошлым, не своим, а просто прошлым. Он положил альбом обратно, лёг на кровать и укрылся одеялом. Глаза закрывались быстро, как будто организм хотел выключить его раньше, чем он успеет подумать ещё хоть одну мысль. Он лежал, слушал тишину в доме и пытался не прислушиваться к шагам, которых не было. И вскоре провалился в сон, не как отдых, а как в яму. *** —Привет! — услышал он. Он обернулся. Рядом стояла одноклассница - длинные чёрные волосы, лёгкий макияж, спокойная, собранная. В ней было что‑то от человека, который не умеет притворяться пустым. Она смотрела прямо, не отводя глаз, и держала тетрадь. Если приглядеться - математика. —Привет, — сухо ответил он. —Слушай… ты понял, как решать логарифмы? Суть я вроде уловила, но в уравнениях всё время ошибаюсь. Он хотел сказать «не знаю» так, чтобы разговор закончился сам собой. —Не особо. Может, лучше спросишь у учителя? —Да как уж спрошу… Она же оставит после уроков. Думаешь, мне хочется? — недовольно бросила она. Он понимал. Оставаться после уроков - не наказание, но почти то же самое. Школа после звонка становится чужой: коридоры пустеют, воздух как будто густеет от тишины. Учитель говорит ровно, терпеливо, даёт задания, отвечает на вопросы - всё правильно, всё как надо. Только где‑то внутри у тебя убывает время, которое могло бы принадлежать тебе: дому, тишине, безмыслию, отдыху. Чем сильнее ты пытаешься удержать эту минуту свободы, тем быстрее настигает следующий день и снова круг, и снова те же стены. —Может, спросишь у кого‑то другого, — сказал он, стараясь отделаться. — Я плохо объясняю. Сам до конца не понял. Вряд ли помогу. Он ожидал, что она пожмёт плечами и уйдёт. Но она просто присела рядом за одну парту, уверенно, как будто это место всегда было её. Открыла тетрадь и посмотрела на него с той странной улыбкой, которая означает больше, чем кажется. Улыбка вообще значит слишком многое. Иногда это просто жест. Иногда - попытка удержать человека, чтобы он не растворился в своём молчании. Иногда - приглашение в разговор, где важнее не слова, а то, что ты остаёшься рядом. —Вот сейчас и ты поймёшь, и я обязательно пойму, — сказала она. — Открой тетрадь, домашнее задание, этот номер. Я сделала неправильно. Может, у тебя верно. Он с недовольством потянулся к портфелю. Тетрадь оказалась помятой и чуть грязной, как доказательство отношения к учёбе, которое он сам не мог бы сформулировать, но носил при себе постоянно: не то чтобы всё равно… просто слишком пусто, чтобы стараться. Он раскрыл её на нужной странице. Почерк был неровный: кривые буквы, строки срывались, наклон то уходил в сторону, то внезапно выпрямлялся как мысли, которые не умеют идти одним путём. Это была тетрадь по алгебре, но там же геометрия: строгие фигуры соседствовали с расплывшимися формулами. В этом была странная правда, в его жизни тоже всё смешалось, и он давно перестал отделять правильное от удобного. —Ага… а как ты это сделал? — спросила она и наклонилась ближе, разглядывая запись. —По свойствам логарифмов, — ответил он устало, будто речь шла не о задаче, а о чём‑то неизбежном. — Они в учебнике есть. Можно и в интернете найти. Просто запоминаешь и решается. Она не спорила, не смеялась над его тоном. Слушала внимательно, серьёзно, так, будто её интересует не только ответ, но и то, как он дошёл до этого ответа. Он понемногу объяснял: где переносится степень, почему меняется знак, как раскрывается логарифм. И чем дольше он говорил, тем яснее ощущал странную вещь: логарифмы, с их превращениями и правилами, похожи на попытку привести хаос к форме. Сжать огромные числа до понятного масштаба. Перевести слишком большое в терпимое. Сделать так, чтобы бессмысленный рост стал строкой в тетради аккуратным и решаемым. Они решали примеры вместе и не заметили, как прозвенел звонок на последний урок. После школы он оказался на улице. Снег падал медленно и почти беззвучно, как если бы небо делало вид, что ничего не происходит. Земля уже начинала белеть, но эта белизна не была праздничной, скорее похоронной, закрывающей следы и мысли тонким слоем забвения. Повсюду стоял серый цвет: дома, небо, лица прохожих. Будто уныние было не только в нём одном, а в самом воздухе, как сезонная болезнь, которой болеет город. Он поднял голову. Холодный воздух коснулся лица и на секунду стало легче. Не счастливо, нет. Просто легче, как будто мир позволил ему вдохнуть. —Постой! — крикнули сзади. Он и не подумал, что зовут его, но всё же обернулся. В лицо ударило что‑то мокрое и холодное. Он резко смахнул - это был снег. Он поднял взгляд и увидел её: улыбающуюся, в розовой шапке, плотно закрывающей уши. Белый шарф свободно обвивал шею не душил, а будто оставлял место для дыхания и голоса. Чёрная длинная куртка до колен, на ногах белые кроссовки, слишком светлые для этой зимы, как маленькое упрямство против серого. Она засмеялась и подошла ближе. —Наконец‑то догнала тебя после школы, — сказала она, пока говорила, аккуратно стряхивала снег с его лица. — А то звонок прозвенит и с тебя след простынет. Он мягко убрал её руки и отвёл взгляд, будто испугался не прикосновения, а того, что оно может оказаться настоящим. —А почему ты так решила? — тихо спросил он, глядя вниз Она посмотрела на него внимательно, потом чуть наклонилась, заглядывая снизу вверх. Так делают дети, когда хотят понять взрослого, который притворяется камнем. —А разве не понятно? Пройтись с тобой, дурень, — усмехнулась она. — Поговорим, а может, даже посплетничаем. Она выпрямилась и пошла вперёд, кивком позвав его за собой без давления, но так, будто в этом есть простая естественность: люди иногда идут рядом. Не по причине, а потому что могут. И он пошёл. Эти дни — такие, которые потом называют «детскими», хотя тогда они кажутся просто обычными - были удивительно хороши. Не потому, что в них не было проблем, а потому, что рядом с ними вдруг появлялось что‑то другое, промежуток света между серыми задачами. Если перестать смотреть на свои мысли как на приговор, жизнь действительно становится яснее - не проще, а именно яснее. Как улица, на которую вдруг падает голубой оттенок неба, и ты замечаешь: оказывается, мир не обязан быть одинаково тёмным всегда. Солнце зимой светит иначе - холодно, ровно, без обещаний. Но оно всё равно светит. Он слушал её слова, её смех, то, как скрипит снег под ногами, и чувствовал: внутри что‑то перестаёт расти бесконтрольно, как число без меры. Как будто его собственные ощущения - слишком большие, слишком тяжёлые на миг переводятся в меньший масштаб, становятся переносимыми. И всё же мысль, как заноза, не отпускала: "Как дошло до того, что она снится мне так же, как и другие воспоминания? Она ведь не воспоминание. Она идёт рядом" Но иногда сознание устроено жестоко: оно заранее превращает настоящее в прошлое, потому что так безопаснее. Воспоминания не требуют ответа, не могут уйти, не могут отвернуться. Их можно держать в голове, как закрытую тетрадь. А живой человек рядом - это открытая страница. Там всегда есть риск ошибиться. И, может быть, именно поэтому он молчал чуть дольше обычного. Не из равнодушия, а из страха: а вдруг то, что сейчас кажется реальным, завтра станет той же самой фотографией, которую нельзя исправить?