Глава 7 Кто я такая?

Катерина промокла насквозь. Она сидела на остановке и ждала 110‑й автобус до Казани, дрожала так, словно простуда уже поселилась под кожей. Вода стекала по рукавам, капала с волос, и даже крыша остановки казалась не укрытием, а насмешкой: ты вроде под ней, но всё равно мокрая. Земля под ногами темнела от дождя - мокрая, как и она, будто поселок старался быть с ней в одном состоянии. Её не «не спасли» - хуже: о её холоде просто не подумали. И от этого холод становился глубже, чем физика, - он превращался в чувство, тебя можно оставить в непогоде, и мир не треснет. Она думала о нём - о том, кто заставил её вернуться сюда с каким‑то окончательным выводом. Смешно, вывод обычно делают в конце задачи, когда уже ясно, где ошибка. А здесь ошибка была живой, дышащей и она не понимала, где именно она. Она не справилась с его проблемой и хуже, не смогла его увидеть. Смотрела в лицо, внимательно, не моргая и всё равно не поймала того, что было внутри. Он прятался так тщательно, словно любая близость для него - это не тепло, а прицел. Камера не засечёт, глаз не заметит и ты остаёшься перед человеком, как перед стеной, которую просили назвать дверью. "Как же так…" — подумала она. "А ведь раньше…" И тут же сама себя оборвала: "раньше - слово‑ловушка. Когда человек говорит «раньше было…», он часто не описывает прошлое. Он признаётся, что настоящее стало невыносимым. Прошлое удобно тем, что не отвечает, не спорит и не требует решений. Оно просто лежит в памяти как фотография, молчит и выглядит правдой" Катерина сжала кулаки так сильно, что пальцы побелели. Холод вокруг перестал быть заметным: тело умеет отключать одно, когда внутри включается другое. Как назвать то, что она чувствовала? Переживание? Сочувствие? Гнев? Непонимание? Грусть? Одним словом не получится. Эмоции — это не «одна вещь», а смесь, и именно поэтому они так мучают: ты не можешь схватить их за горло и сказать: "Вот ты кто. Вот твоя причина. Вот твой конец". Если бы это было возможно, мы говорили бы: "Он грустный" — и на этом заканчивали. Но не заканчиваем. Мы продолжаем жить внутри этого кома. Автобус, как обычно, опаздывал. Мысли в голове превращались в полку с книгами: не аккуратный ряд, а разбросанные, испачканные тома, и чем больше ты пытаешься навести порядок, тем больше поднимаешь пыль. Она перестала замечать дождь, шум машин, чужие взгляды, липкое ощущение мокрой одежды. Она слышала только себя и это звучало не как поддержка, а как допрос. Мы как-то говорили, что: "Твоя голова — твой лучший друг", но голова — не психолог. Полка с книгами сама себя не расставит, какими бы умными эти книги ни были. Иногда нужен другой человек, чтобы просто рядом молча вернуть порядок: поставить то, что упало, и сказать: "Смотри, вот так можно дышать" Она сидела на мокрой скамейке, когда телефон резко зазвонил. Дрожь усилилась, будто звонок был не звуком, а ударом по нервам. Она увидела имя и вдохнула так, как вдыхают перед тем, как открыть дверь в неприятную комнату. Звонила сестра. —Привет, Маш, — сказала Катерина дрожащим голосом, но выдавила в него улыбку, потому что старшие часто улыбаются вместо того, чтобы не развалиться. —Привет, Кать… папа и мама снова ссорятся, — голос Маши был тонким, плачущим. — Сегодня они… они намного злее. Можешь, пожалуйста, приехать? Ей было семь. В семь лет просьба «приезжай» звучит иначе, чем у взрослых. Это не «заедь, если сможешь». Это «не оставляй меня одну с этим». —Что произошло? — Катерина мгновенно потеряла «хорошее настроение». Внутри всё стало ровным, как перед аварией. —Ну… они там… насчёт денег. Тратить или экономить… Я не знаю. Может, сама спросишь… — Маша уже всхлипывала. —Хорошо, — быстро сказала Катерина. — Успокойся, я приеду. Если сможешь, предупреди их, что я еду. Давай, целую. —Поскорее, пожалуйста… тоже целую. Она услышала, как девочка поцеловала экран, и связь оборвалась. Катерина прикрыла рот ладонью и слёзы, как будто накопленные не за день, а за годы, медленно потекли по щекам. "Снова… когда же будет по‑настоящему спокойно?" — подумала она, но не смогла сказать это вслух. Некоторые фразы не произносят, потому что если произнесёшь - станет ясно, что спокойствия, возможно, не будет. Катерина была девушкой‑маской. Она умела находить общий язык почти с каждым, и окружающие считали это силой. Но ночью эта сила превращалась в самообвинение. Она говорила себе: "Хватит общаться, хватит улыбаться. Они всё равно…» — и всё равно на следующий день снова включала роль. Она выдумывала спокойствие как актриса, которой не дали уйти со сцены. Чем дольше играешь, тем страшнее признать, что без роли ты не знаешь, кто ты. Жизнь становилась иллюзией: каждый день держать лицо, гипнотизировать себя на «нормальность», делать вид, что так и должно быть. Зачем? Чтобы казаться частью общества. Чтобы тебя не вытолкнули из круга, где «всё в порядке». Наконец подъехал большой белый автобус. Внутри было мало людей, почти пусто, и от этого салон казался не транспортом, а коридором между двумя бедами. Двери открылись резко. Она вошла и почувствовала слабую теплоту, которая в другой день показалась бы мелочью, но сейчас была почти милостью. Планы изменились, она поедет не до Казани, а до остановки «Первый номер» — рядом школа и дом культуры. Желание проехать дальше, до дома, было сильнее, чем желание разбираться в семейной войне. Но обещание младшей сестре было сильнее её усталости. Она заплатила 47 рублей и стала ждать. Она снова оказалась на тёмной холодной улице. Дождь уже не казался погодой, он стал фоном, на котором всё выглядит хуже. Нужно было пройти немного вперёд, чтобы увидеть «прошлый дом». Так странно, дом может быть прошлым, даже если в нём всё ещё живут. Слева ярко светил магазин. У двери толпилась компания парней в чёрных куртках и широких джинсах - курили. Рядом смеялись девушки так громко, что смех летел далеко, как чужая свобода. Катерина перешла дорогу, справа подъезд. Она нажала домофон. Оглушительная мелодия разрезала тишину подъезда, будто кто‑то нарочно включил чужую жизнь на полную громкость. —Да!? — женский голос, резкий, оборвал мелодию. —Катерина, мам, — тихо сказала она. —А… заходи! Щёлкнуло, дверь открылась. Подъезд был зелёным и тёмным. В углу - велосипеды, у дверей - голоса соседей, как напоминание: в стенах всегда кто‑то слышит, даже если делает вид, что не слышит. Катерина поднялась на третий этаж. Возле своей двери она на секунду захотела развернуться и уйти, как будто бегство могло стать способом не участвовать. Но дверь открылась раньше, чем она успела сделать шаг назад. На пороге стояла Маша. —Привет! — радостно сказала девочка и обняла Катерину за мокрые ноги, как за спасательный столб. Катерина присела и обняла её крепко. Маша не замечала мокрой одежды, холода, запаха улицы. Дети замечают не детали, а факт присутствия: ты приехала значит, я не одна. —Извини… я вся мокрая, — усмехнулась Катерина, снимая куртку. Квартира была жёлтого оттенка, не солнечного, а выцветшего. Обои в углах отходили, как будто дом устал держать себя собранным. На кухне была гора немытой посуды, пустые места там, где должны лежать приборы, их можно было найти у раковины, как следы спешки и раздражения. Зал выглядел убранным только на первый взгляд. Пол чистый, но крошки хлеба всё равно видны, подушки на диване лежат неровно, как лицо человека, который попытался привести себя в порядок после слёз. На диване сидел отец. Телевизор был выключен, но он смотрел в него, будто там показывали ответы. В одну точку, хмуро. Серую футболку и чёрные штаны он носил как форму. Волосы короткие, но жирные, будто душ за последние дни был не приоритетом, а поражением. Он заметил её не сразу, а когда заметил — ничего в нём не изменилось, ни лицо, ни поза, только голос стал тяжёлым. —Привет. Чего пришла? — спросил он, пристально глядя ей в глаза. —Маша сказала, вы с мамой сильно поссорились. Что произошло? —Ай… — он махнул рукой, словно тема была мусором. — Снова хочет все мои деньги потратить. То ей не даю ничего, то она в старом ходит. Не переживай. Поварчит да и успокоится. Он говорил «не переживай» так, как говорят «не мешай». Будто конфликт - это естественный шум, вроде ветра за окном. И Катерина вдруг ясно почувствовала: взрослые иногда называют «обычным» то, что ребёнка ломает. Она кивнула и пошла к матери. Мать была в комнате, хотя обычно сидела на кухне. Когда Катерина зашла, мать смотрела в телефон и бормотала: "Строит из себя… не пойми кого". Не заметила её сразу, как будто ярость занимала всё поле зрения. Потом подняла глаза. Улыбнулась чуть‑чуть, механически, как выключатель. —Ох, привет. Чего к нам повидалась? — спросила она. В детстве Катерина считала мать самой красивой. Стройная, киношное лицо, идеальная причёска, казалось, мама может быть красивой даже в усталости. Возможно, это была детская иллюзия, и именно поэтому сейчас вид ударил сильнее: перед ней сидела не мама из детства, а женщина, которая устала быть женщиной и стала раздражением. —Я услышала… что у вас ссора громче, чем раньше. —Ну так! — мать оживилась, и в голосе появилась сталь. — А что он делает для своей жены? — она подчеркнула «своей», как обвинение. — Он видите ли экономит. Да для себя экономит, эгоист. Я на продукты сколько трачу, на себя вообще ничего не беру. А он то себе возьмёт, то телефон новый купит. Ну посуди… я не права? Последний вопрос был ловушкой. Если согласишься - предашь отца. Если не согласишься - станешь врагом матери. И Катерина почувствовала знакомое, её снова хотят назначить судьёй там, где она ребёнок, даже если паспорт давно другой. Оба выкрутили историю так, что правда распалась на две половины. Она смотрела то вправо, то влево, как человек, которого поставили между двумя машинами на узкой дороге. Думала и ничего не могла придумать, потому что в таких ссорах решают не деньги, а боль: кто важнее, кто недооценён, кто всю жизнь тащит, кто не замечен. —Мам… — тихо начала она. — Деньги… они ведь мимолётны. Отец всё равно… он грамотный, наладится. Я уверена. Мать промолчала. Может, не нашла ответа, может, поняла, что останется при своём, может, поняла другое: что речь давно не про деньги. Но это было неважно, важно было, чтобы Маша сегодня уснула. —Я скоро уеду, — сказала Катерина. — Пожалуйста… не ругайтесь. У вас же ребёнок. Ей неприятно слышать крики. Она повернулась к выходу. В коридоре Маша уже ждала, будто весь дом превратился в место ожидания: кто кого выдержит, кто кого не бросит. —Ты уже уезжаешь? — спросила девочка, и в голосе сразу появилась грусть. —Извини… завтра уйма дел, — сказала Катерина и поймала себя на том, что это наполовину ложь. Не дел много, дышать здесь тяжело. — В следующий раз, думаю, смогу переночевать. —Ну… хорошо, — Маша снова обняла её крепко. Как будто хотела удержать не тело, а ощущение безопасности. — Я буду ждать тебя! И буду обязательно звонить! Катерина погладила её по голове, кивнула и вышла. На лестничной площадке она выдохнула с облегчением, и это облегчение было стыдным. Родители ссорились слишком часто. "Время лишь усложняет быт", — подумала она. Или раньше тоже было так, просто мозг вырезал эти сцены, как вырезают из памяти страшный сон, чтобы жить дальше. Снаружи дождь стал тише, но внутри он продолжался. Катерина всегда была надеждой семьи: отличница, спортсменка, умеет общаться. В их глазах она была доказательством того, что всё не зря. Но она знала другую правду: она обманщица, только не злонамеренная, а защитная. Она часто сочиняла истории на ходу, чтобы звучать нормальной, интересной, успешной, как надо. И людям хотелось верить, потому что чужая ровная жизнь успокаивает. Говорят, ложь всегда раскрывается, но иногда раскрывается не ложь — а пустота под ней. И если пустота пугает сильнее, люди выбирают забыть. Ей никогда не нравилось то, что она делает. Будто рассказывает не о себе, а о ком‑то, кого создала для публики. А рассказывать о себе люди любят, потому что это попытка доказать: «я существую». Но если ты существуешь только как персонаж, то кто тогда живёт, когда ты одна? Построить личность на придуманном, значит показывать миру не себя, а роль. А человек - не роль. И чем дольше держишь маску, тем страшнее момент, когда придётся снять её: может оказаться, что под ней не лицо, а усталость. И она пошла по мокрой улице, чувствуя, что в ней самой тоже идёт какой ‑то спор, не про деньги, не про взрослых, не про телефоны. Спор о том, как быть настоящей, не разрушив тех, кто привык к её удобной версии.