Пролог

Ночь на 19 марта 1597 года была тёмна, люта и недобра на сердце. Мороз сковал камень, а над Кремлём стояла тишина — та самая, что бывает лишь перед бедой. Не спали в ту ночь царские палаты. Не по своей воле – крики не давали сна. Сквозь стены, сквозь двери, сквозь молитвы и шёпот проходили они – крики родильные, тяжкие, надрывные. Царица Ирина Фёдоровна рожала. Шесть лет минуло с той поры, как родила она первую дочь – и шесть лет минуло с тех пор, как схоронили младенца. И ныне вся Москва знала: решается не только жизнь младенца, но и судьба царского рода. Царь Фёдор Иоаннович ходил подле дверей опочивальни, не находя себе места. Руки его мёрзли, хотя в палате было тепло, а под собольей шубой проступал холодный пот. Он молился – без слов, про себя, как молятся лишь те, кому некому больше помочь. Будущий сыном великого и ужасного царя Ивана Грозного, Фёдор Иоаннович унаследовал трон Московского царства вот уже тринадцать лет назад. Не готовили его к царствованию. Второй сын Иоанна Васильевича, кроткий и тихий, он должен был жить в тени брата Ивана. Старшой был идеальным наследником – лихой, умный и крепкий. А Фёдор был больше в мать. Но брата старшего не стало – и тень стала троном. Фёдор не унаследовал гнева и жесткости отца, но унаследовал его державу. Главное, быть преемником достойным своего отца. Но за годы правления укрепил он землю русскую: утвердил патриаршество, возвратил города, утерянные отцом, заложил новые. Воров покарал. И всё же бояре шептались за его спиной, меряя государя не по делам, а по грозности нрава. А главное – не было наследника. Были у царя иные мысли – дерзкие, почти неслыханные. Когда по смерти короля Стефана Баторыя Речь Посполитая осталась без государя и шляхта собралась на вольную элекцию, имя царя Московского было названо среди прочих. Фёдор Иоаннович мыслил тогда широко: соединить под единою державою Русь, Литву и Корону Польскую, дабы положить конец крымским набегам и стать стеной против турецкой силы. Три престола – и единая вера. Но шляхта польская поставила условие, какого государь принять не мог: оставить веру отцов и принять латинство. И хоть поддержка литовских панов была немалая, Фёдор отрёкся от замысла. Лучше потерять корону, нежели душу. Так угасла надежда иного наследия – не по крови, но по власти. За дверьми слышался шёпот. Там, в полутьме, бояре спорили о будущем: кому быть первым, если род пресечётся. И только Борис Годунов молчал – и молчание его было спокойным. Вдруг крик оборвался. — Потерпи, матушка-государыня, ещё малость, — донёсся голос повитухи. — Уже главка показалась, с Божьей милостью управимся. — Господи милостивый… несть у меня боле сил… — простонала Ирина. — Не оставь… И вскоре – первый крик младенца. Тонкий, но живой. — Слава тебе, Господи Вседержителю! — сказал лекарь. — Родилось чадо живо и здраво. — Дщерь у вас, государыня, — добавила повитуха. — Радость Божия. Царь вошёл неслышно. Ирина держала младенца у груди, глядя на него так, словно весь мир сузился до этого малого дыхания. — Дщерь даровал нам Господь, государь мой… — сказала она тихо. — Опять дщерь. Фёдор опустился рядом и долго смотрел на дочь, прежде чем взять её на руки. Сын… Он ждал сына – и всё же, когда ощутил тёплое, хрупкое тельце, сердце его дрогнуло. Радость была – и страх был, и оба оказались сильнее разочарования. Ирина накрыла его руку своей. Они держали ребёнка вдвоём. Молча, забыв на миг, что в покоях есть кто-то ещё. У стены, в полутьме, стоял Борис Годунов. Он не приближался и не торопил зятя с сестрой – лишь наблюдал. Взгляд его скользнул по лицу государя, задержался на ребёнке, потом снова стал неподвижен. Лишь уголки губ дрогнули – едва заметно, словно тень улыбки, которую тут же скрыли. — Анастасиею наречём, — наконец произнёс царь. — В память матери моей, благочестивой. Младенец заплакал — пронзительно, знакомо. Ирина вздрогнула. — Оставьте нас, — сказала она твёрдо. — Сама вскормлю. Тако моя воля.

***

Через несколько дней всё царское семейство собралось в храме Василия Блаженного. Раннее утро было серым и сырым, но над Москвой уже плыл звон – тяжёлый, многоголосый. Колокола отзывались один другому, и не все били в лад: будто сама земля не решила ещё, к радости ли этот день или к испытанию. Храм был полон. Воздух стоял густой от ладана и человеческого дыхания, от воска и сырости камня. Свечи горели неровно, потрескивали, и огонь их отражался в золоте иконостаса. Царь Фёдор Иоаннович стоял в торжественном облачении – в длиннополом кафтане, шитом золотом, в шапке Мономаха. Тяжесть венца давила на голову, но он не шевелился. В руках его была дочь – крошечная, завёрнутая в белое, словно ещё не принадлежащая до конца этому миру. Ирина Фёдоровна стояла рядом, бледная после родов, но прямая. Она держалась так, словно от её стойкости зависело больше, чем от всех молитв, возносимых ныне под сводами храма. Вдоль стен выстроились бояре – в тяжёлых шубах серебристого соболя, в высоких шапках, стоявших столбом. Каждый опирался на посох, отделанный серебром и золотом, и держался прямо, недвижно, словно сам был частью обряда. Каждый из них видел в младенце не только дитя, но и знак: одни – надежду, другие – отсрочку, третьи – препятствие на их пути к власти. За стенами храма, на площади, теснился люд московский – простой, тёмный, многоголосый. Стояли молча, сбившись плечом к плечу, кто с надеждой, кто с тайным страхом, гадая, что принесёт им этот день: утешение ли, беду ли, новую милость или новую тягость. Из толпы, с самой окраины площади, сорвался едва слышный шёпот – не к людям обращённый, а к небу: — Дай-то Бог, чтоб жила… От храма народ отделяли рынды – в высоких горностаевых шапках, в белых атласных кафтанах. Тяжёлые золотые цепи лежали у них на груди крест-накрест, а на плечах поблёскивали серебряные топорки. Они стояли неподвижно, как стена, и сквозь их строй не проходил ни крик, ни вздох. Патриарх Иов, облачённый в белое, выступил к купели. Голос его был ровен и глубок, и слова молитвы разносились под сводами, будто укореняясь в камне. — Крещается раба Божия Анастасия… Когда младенца коснулась холодная вода, она вздрогнула и вскрикнула – резко, пронзительно. Ирина побледнела, пальцы её судорожно сжались. Фёдор невольно прижал дочь ближе к себе, словно мог телом защитить её от всего мира. Свеча у купели на миг затрепетала, огонёк её качнулся – и выстоял. Обе супруги возлагали на младенца великие надежды. Сына Господь им не дал, а время было немилостиво: здоровье государя слабело, и сам он знал – годы его сочтены скорее, чем хотелось бы. И всё же Фёдор Иоаннович клялся в сердце своём: покуда он жив, не даст в обиду дочь свою. Ибо не простое дитя держал он ныне на руках. Она была внучкой царя Иоанна IV Грозного, потомком князей великих – Ивана III, Дмитрия Донского, Даниила Московского, Александра Невского, Юрия Долгорукого, Владимира Мономаха, Ярослава Мудрого, Владимира Святого – и вплоть до самого Рюрика, родоначальника державы. В ней текла кровь рода, правившего Русью более семи сот лет, и кровь царей византийских. Два Рима пали. Москва – Третий Рим. А четвёртому не бывать. Среди бояр стоял Фёдор Никитич Романов с супругой Ксенией и детьми. Его младший сын, ещё не твёрдо стоявший на ногах, вдруг поднял голову. В тот же миг новорождённая царевна раскрыла глаза. Они посмотрели друг на друга – без мысли, без памяти, но так, будто узнали. Не ведали они оба что это их далеко не последняя встреча. Что их судьбы будут связаны...