Глава 15. Эми. Очень много думать — вредно.

В доме Дафны Гринграсс тишина была не мирной, а скорее выжидающей. Она давила на барабанные перепонки, как перепады высоты в самолете. Та самая тишина, что возникает в момент между катастрофой и осознанием ее приближения. Гермиона Грейнджер, посол Великобритании, мастер дипломатии и урегулирования кризисов, в конце концов взрослая и самодостаточная женщина, внезапно оказалась в центре тихого, личного апокалипсиса, который целители наверняка окрестили бы «неврозом», а простые смертные — «Господи, что я творю». Будь у гостиной собственное мнение, та, возможно, и не заметила бы подвоха. Некое тело — обычно собранное и волевое — распласталось на диване тяжелым грузом и уже несколько часов меняло положение лишь затем, чтобы дотянуться до кухонной полки и очередной бутылки вина. Вокруг словно разбросанный космический мусор громоздились стопки учебников, журналов и бумаг — все они безуспешно пытались отвлечь вселенную Гермионы Грейнджер от собственных мыслей. Она прошла тест на IQ. Трижды. Не из-за сомнений в результате — просто во второй раз результат оказался хуже первого. По меркам магловского теста 134 балла соответствовали одаренности. Теперь можно официально считаться умной и при этом умудриться переспать с Драко Малфоем под вымышленным именем. Гермиона хмыкнула, заметив чужие цифры на полях: «141 — что ж, впечатляюще, Дафна». Правда, самой Гермионе Дафна Гринграсс не показалась такой уж интеллектуалкой. Возможно, Дафна относилась к тому странному типу непонятых ученых, которые способны запустить ракету в космос, но остаются абсолютно беспомощными в обыденных делах вроде завязывания шнурков и беседы с новыми людьми. Многочисленные тесты, исследования и книги по психологии говорили о хозяйке дома гораздо больше, чем хотелось бы. Создавалось ощущение, будто Дафна Гринграсс все еще пыталась понять, кем является на самом деле. Повсюду встречались пометки, знаки вопросов и выводы. После того как Гермиона всецело предалась, очевидно, одному из любимых занятий Гринграсс, выяснилось, что сама Грейнджер — агрессор по треугольнику Карпмана, ложный экстраверт по жизни, Мулан среди диснеевских принцесс и, без сомнений, самая одинокая тупица во всем Суррее. Гермиона поднялась и прошлась по гостиной. Дом казался тихим. Слишком тихим. Каменные стены, пропитанные чужой магией, наблюдали, как гостья методично избегает одной конкретной темы. И одного конкретного человека. Малфой. Мысль вспыхнула, и Грейнджер тут же попыталась затолкать ее обратно, заняв руки хоть чем-нибудь: разобрала продукты, расставила книги, проверила почту, снова пересчитала свечи в гостиной — двадцать две. Любая деятельность годилась, лишь бы не думать о том, что мужчина мог находиться где-то совсем рядом — например, между ее ног. Она мастерски его избегала — с искусством дипломата, дающего витиеватые ответы на каверзные вопросы. Умение, отточенное в десятках международных скандалов, работало безупречно. Пока в один миг она не обнаружила себя нависшей над журнальным столиком, в оцепенении, которое по ощущениям длилось уже несколько недель. Телефон лежал сверху — на стопке книг. Совсем рядом. Сообщение от Драко уже несколько часов светилось непрочитанным на экране блокировки. «Интересно, ду…» И это все, что удалось увидеть. И вот уже несколько часов ей тоже было интересно. Интересно — дура ли она или это лишь помутнение рассудка? Думала ли она головой или исключительно задницей? Придушит ли ее Малфой, если — или, вернее, когда — узнает, что Эми и не Эми вовсе? От одной мысли открыть сообщение сбивалось дыхание. Словно Драко Малфой каким-то волшебным образом узнает на другом конце города, что оно уже прочитано. Сообщение ведь ни к чему не обязывало. Правда? Пальцы дрогнули, экран разблокировался, а глаза на секунду зажмурились. «Интересно, думаем ли мы когда-нибудь друг о друге одновременно?» Гермиона не смогла сдержать смеха, на дне которого разлилась горечь. Последние пять часов мысли были только о нем. С самого пробуждения, пока завтракала, чистила зубы и проверяла дыхание на свежесть, словно Малфой ждал ее с поцелуями за дверью. Да и вчера — после того как весь вечер принадлежал только ей и очередной бутылке бордо — мысли снова и снова возвращались к нему. К тому, что сделал бы он, войдя в дом. Добрались бы они до спальни на этот раз? Гермиона почти не ненавидела себя позже, в постели, когда два часа подряд мастурбировала, все так же думая о нем. Казалось, образы преследовали даже во сне. Она простудилась — иначе нельзя назвать эту лихорадку, охватившую каждую клетку. Все попытки избавиться от вируса провалились на следующий же день. И поэтому если Драко Малфой думал о ней хоть секунду с их расставания на крыльце прошлым вечером, — да, они думали друг о друге одновременно. Гермиона рухнула в подушки вниз головой, пытаясь задохнуться. Что же теперь делать? До Рождества оставалась целая вечность. И она вернулась. Вернулась зачем? Торчать в этой дыре? Одна? Ковыряясь в себе? Бояться? А чего, собственно, бояться? Да понятно чего, господи, — ответила она себе так, будто причин для страха не существовало. Боялась, что ее отвергнут. Что Малфой засмеет, не поймет, публично выскажется, превратив глупую случайность в международный скандал: Посол Великобритании в отчаянии ищет мужчин, притворяясь другой личностью. Или: Посол Великобритании наращивает влияние через секс с лордом Малфоем. Или… Или… Господи, можно всю жизнь потратить на перечисление газетных заголовков, но и близко не приблизиться к той грязи, которую журналисты высосут из пальца самостоятельно. С другой стороны, Малфой выглядел адекватным. Если не считать того, что находился где-то на половине пути к влюбленности. И именно это пугало. Обманутый мужчина — какой удар по самолюбию. А если учесть, чье это самолюбие… Боже. Он убьет ее. Сам. Без публичной огласки. И закопает в саду Малфой-мэнора под особенно пышным кустом красных роз своей матери. Попытки совместить в уме того Малфоя из прошлой жизни и вчерашнего, который ловил ртом снежинки, казались жалкими. Два образа не клеились. Не настолько разошлись их пути в школе, чтобы заявить с чистой совестью: «Мы просто не узнали друг друга. Что можно по-настоящему знать о собственном враге? Удивительно, но ответ будет «все». И это окажется максимально приближено к правде. Так положено. Так безопасно. Так правильно. Она знала всю его подноготную, все, что вскрывали грязными щипцами после войны. Было ли там хоть что-то привлекательное? Возможно. Вызывало интерес? Конечно. Они всегда находились в поле внимания друг друга: знаменитая маглорожденная и самый скандальный чистокровный. Семья Блэков сама по себе являлась достоянием Великобритании. На многих международных документах, которые попадали в ее руки, стояла их печать, и даже когда род почти угас, подписи все еще скрепляли отношения между странами. Драко Малфой — наполовину Блэк, наполовину Малфой. Наполовину Пожиратель смерти, наполовину жертва войны, наполовину мерзавец и наполовину нечто, пугающе похожее на мужчину всей ее жизни. Наполовину из настоящего и наполовину из прошлого. И не оставалось половин, чтобы хватило на будущее. Не то чтобы Гермиона была склонна к меланхолии с той же страстью, что и к самообману, но, держа в руке обычный граненый стакан, наполненный бордо лишь до половины, она думала, что дура вовсе не наполовину, а полностью. Гермиона поймала себя на том, что снова анализирует. Это был её проклятый профессиональный рефлекс — видеть в личных отношениях геополитические модели. Будь Малфой страной, он стал бы Германией после Второй мировой войны — разрушенной, строгой, продолжающей стоять даже после того, как рухнуло все остальное. В нем чувствовалось: убеждения остались позади, цели изменились, появились принципы, сила и мужество признавать собственные ошибки и прощать чужие. Но дело ведь вовсе не в нем. Дело в Гермионе Грейнджер, которая в этом противостоянии играла роль России — той, что научилась сражаться благодаря врагу, давать отпор и никогда не доверять. Дело в девочке-однокурснице не с того факультета, не с тем происхождением, не с теми друзьями, не с теми манерами и, чего уж таить, не с тем характером и внешностью. Возможно ли между ними перемирие? Но имели ли значение все эти тягостные муки, когда речь шла просто о Драко и Эми? Конечно, нет. Гермиона искренне завидовала этой метафорической женщине, существовавшей только между ними. Как было бы здорово не иметь за спиной общего прошлого. Ведь больше ее ничего не пугало. Разве что расстояние. Но они взрослые люди, как-нибудь договорились бы. Гермиона застонала и отложила все еще наполовину наполненный бокал на журнальный столик. Ну кто просил ее думать так далеко? Она не пустила его в дом, а уже мысленно представляла заголовки новостей, где они официально появляются вместе. Осталось только дать имена будущим детям. Вопросы, казалось, не имели конца. Относиться слишком легко или слишком серьезно? Отпустить прошлое или принять его? Признаться или молчать? Одно Грейнджер видела ясно: если не начнет хоть что-то в своей жизни отдавать на волю судьбы, в старости действительно проснется одна — на попечении сорока кошек. Запретив себе думать еще хоть одну мысль, она решительно поднялась с дивана, почти не покачнувшись. Не было никакого смысла в этой тюрьме из самоанализа. Ей был нужен он — Драко Малфой. Соблазнить или признаться? Посмотрим, к чему приведет эта встреча. Может, и разговаривать не придется. От этой перспективы ее бросило в жар. Просто еще одна встреча, чтобы разобраться в себе. И в них. С такими мыслями Гермиона побрела наверх — превращать себя из размазни в женщину, от которой не отказываются.

***

Дверной звонок прозвучал оглушительно — по крайней мере, так его воспринимала Гермиона, в сотый раз одергивая блузку и одновременно пытаясь удержать скользский пакет с вином, свечами, сливками и клубникой. Боже. Она настоящая извращенка. Гермиона никогда не заявлялась к мужчине домой с секс-набором. Обычно все происходило наоборот: мужчина дожидался уже дома. И Рональд, с его спортивной карьерой и многочасовыми тренировками, первым делом накидывался на продукты в холодильнике, а уже потом — на нее. Но это был не Рон. Это был Драко Малфой, и правила игры, казалось, переписывались с каждой секундой. За полминуты, пока во дворе царила тишина, нарушаемая лишь далеким гулом проезжающих автомобилей, вполне можно было придумать несколько планов побега. Например, нырнуть в высокие, подстриженные кусты, напоминавшие сросшиеся кронами туи человеческого роста. Или в последний момент сделать вид, что поступил срочный звонок из Министерства. Или, в конце концов, притвориться, что произошла ошибка, и она вообще шла к соседке миссис Грейс — на ее чудесное (и наверняка набитое афродизиаком) имбирное печенье, запах которого чувствовался даже с улицы. Но дверь распахнулась комично синхронно с ее ртом, который так и не издал ни звука. На пороге появился Малфой. Судя по выражению лица — широко раскрытым серым глазам и слегка приоткрытым губам, — он находился примерно в том же состоянии ошеломления. С той лишь разницей, что кусты вряд ли смогли бы его спасти, учитывая его рост. Из дома лился золотистый свет, смешанный с волной тепла и ощущением глубокого, обжитого уюта. Пахло хвоей, воском и… карамелью? Малфой опирался на косяк: одной рукой держался за него, другой придерживал дверь. Он был в простых темных брюках и серой вязаной кофте, закатанной до локтей. Никакой помпы, никакого намека на того язвительного аристократа из прошлого. По прежнему невыносимо сексуальный. — Сюрприз! — неестественно громко объявила о своем прибытии Грейнджер. Можно ведь еще трансгрессировать, предварительно швырнув в Малфоя «Обливиэйтом»? — Это точно. Здравствуй. — Здравствуй. От его пристального, изучающего взгляда кровь в ее жилах меняла агрегатное состояние: сначала сгущалась, леденя кончики пальцев, а затем испарялась, ударяя жарким паром в лицо и лишая контроля над мыслями. Гермиона внезапно ощутила себя маленькой девочкой, которую бросало в подростковую лихорадку. За эти сутки она успела передумать слишком многое — кроме одного: что именно скажет ему сейчас. Поэтому слова вырвались разом, торопливым, сбивчивым потоком: — Я была дома, бездельничала, думала о тебе… И решила, что небольшие сложности — это не так уж и плохо… А потом подумала, что, может, никаких сложностей и нет… Я хотела извиниться. Прости, что вчера не пригласила тебя, сама не понимаю, что на меня нашло… Но что бы это ни было, я подумала, что нам, наверное, стоит… Она осеклась, наконец заметив паузу не только в своей речи. — О. Ты, похоже, не один? — спросила она тише, и взгляд скользнул за его спину, вглубь освещенного холла. — Вообще-то нет. — медленно ответил Малфой, пока его пальцы сжимали косяк. Из-за двери, наполовину скрытой его телом, по-прежнему пробивался теплый свет вперемешку с рождественской музыкой. Где-то внутри звякнула посуда, и Драко обеспокоенно обернулся. — Прости, — выдохнула Гермиона, отчетливо понимая, что ей хочется провалиться сквозь землю. — Я явно не вовремя. — Нет. Нет, не извиняйся… — Я… я сама… — она запнулась, язык вдруг стал ватным и непослушным. — Ладно. Серьезно, не забивай себе голову. Это все я. Сглупила. По полной. В голове бегущей строкой вспыхнуло: «ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР В ОТЧАЯНИИ ВОРВАЛАСЬ В ДОМ МАЛФОЯ ПОСРЕДИ СВИДАНИЯ» — Папочка, а это кто? Тоненький, пронзительный голосок ударил сильнее пощечины. Гермиона аж вздрогнула. — Папочка? — невольно повторила она, и ее взгляд устремился вниз. Девочка лет восьми — хотя Грейнджер была совершенно беспомощна в определении детского возраста — выглянула из-за ноги Малфоя и тут же прижалась к его бедру в поисках защиты, ухватившись ручонкой за складку его брюк. Огромные карие глаза, полные детского любопытства и внезапной робости, уставились на Гермиону, и в голове тут же, неотвратимо, возник образ олененка Бэмби. Папочка. Значит, где-то должна быть и мамочка. Навряд ли ее пристрелили охотники. Мысль оказалась последней каплей. Неуверенность испарилась мгновенно, уступив место ярости. И, судя по тому, как ребенок спрятал лицо в ткани брюк отца, эта ярость читалась на ее лице слишком явно. — Папочка… — повторила Гермиона, поднимая на Малфоя взгляд, полный искреннего недоумения и упрека. — Да. Папочка — это я, — Малфой смущенно перевел взгляд с дочери на ведьму на пороге и обратно. — Эми, это моя дочь. Оливия. Оливия, это моя подруга Эми. Неловкость стала почти осязаемой. Ее хотелось погладить ладонью. Против шерсти. — Здравствуй, — сказала Гермиона автоматически. — Здравствуйте. Как поживаете? — девочка все еще прижималась к отцу, и Гермионе приходилось буквально собирать невнятно произнесенные, застенчивые слова по слогам. — Я прекрасно. А ты? Картина выглядела настолько сюрреалистично, что мозг отказывался ее принимать. Мягкий свет, запах карамели, тихая рождественская музыка, мужчина, который собственным телом закрывал дочь… Все это топило в сердце океаны льда. И разливало океаны горечи. Чужая семья, чужой мужчина, чужая дочь. Малфой в ее воспоминаниях был очаровательным, избалованным ребенком. Искренне радовался дорогим игрушкам, жил тем безопасным, ярким детством, о котором мечтали многие. Румяные щеки с ямочками, неподдельный восторг — именно это делало маленького монстра по-настоящему неотразимым. Таких детей печатали на открытках, а маглы снимали в рекламе. Такое же хрупкое, прекрасное чудо сейчас стояло перед Гермионой. И чудо, что оно, судя по огромным добрым глазам, не унаследовало препротивный характер папочки. Гермиона не смогла сдержать вспышку нежности. Девочка еще немного пряталась, отвечая на вопросы: невнятное «хорошо», мимолетное «папа не разрешает открывать подарки» и что-то про шоколад — окончательно убедили Гермиону, что это точно дочь Драко. — Вы зайдете к нам? — пискнула Оливия, выглянув полностью. Один-единственный вопрос мгновенно сменил прогноз погоды с затихающего урагана — на предгрозовое предупреждение. Гермиона напряглась, а Малфой, уловив это движение, чуть сильнее сжал ладонь на плече дочери. — О нет, спасибо. Мне… мне пора, — Гермиона всерьез прикидывала расстояние до ближайших кустов. — Здравствуйте! — раздался второй, более звонкий голос. Гермиона испуганно посмотрела вниз. Вторая девочка, совсем крошка, отодвинула Малфоя и вынырнула из-под его руки, как любопытный котенок. — Иди сюда, — позвал он и легко подхватил малышку на руки. Она была младше — может, на год или два. Темные волосы вились на концах, ресницы и брови поражали светлотой. Серые глаза — точь-в-точь как у Малфоя. Девочка напоминала лунную фею из магловских сказок. Но сильнее всего Гермиону поразил сам Малфой. Он стоял, будто в оцепенении, с двумя девочками на пороге, словно ждал удара или приговора. Нужно было уходить. Прямо сейчас. — Папочка, это же Эмиона Эйнжер! — ткнула маленьким пальчиком Далия в самую очевидную ошибку отца. Малфой напрягся. Его брови медленно сдвинулись. Взгляд задержался на Гермионе дольше, чем следовало, будто он пытался уловить что-то за пределами сказанного, прочесть в мельчайших чертах ее лица, искаженного смущением. Потом он моргнул — медленно, тяжело — и словно пришел в себя, стряхнув оцепенение. — Глупости. Это Эми. Моя подруга, — произнес он. — А это Далия. Моя младшая. Оливия и Далия. Далия и Оливия. Гермиона мысленно повторяла имена, вспоминая Малфоя, выбегающего на мороз с телефоном в руках. Его дочери. Наступила пауза. Та самая, вязкая, неудобная, в которой не знаешь, куда деть руки, взгляд и этот проклятый пакет. Развернуться и уйти было бы невежливо — но ведь ее никто и не приглашал по-настоящему. И в любой момент могла появиться другая женщина. Та самая, при виде которой две девочки рисковали остаться сиротами, потому что за свою адекватность Грейнджер сейчас не ручалась. Оливия, видя затянувшееся молчание, осторожно ткнула отца в бок, снова указывая на замершую гостью. Малфой вздрогнул, вырываясь из мыслей. — Что это я стою… Прости. Проходи, — он сделал шаг назад, наконец приглашая жестом. — У нас тут… немного беспорядок. Дверь распахнулась полностью, и волна тепла и запахов накрыла Гермиону с головой. Да. Карамельный попкорн. И корица. И шоколад. Вероятно, именно этот сладкий коктейль вызывал помутнение рассудка, потому что здравый смысл окончательно покинул Гермиону в тот момент, когда она переступила порог. — Папочка, можно нам еще горячего шоколада? — Девочки смотрели на него так, словно репетировали взгляд кота из «Шрека» несколько жизней. Малфой нахмурился, задумавшись всего на пару секунд. Гермиона заметила, как он машинально облизнул губы. Сладкоежка. Он кивнул, и девочки, радостно взвизгнув, убежали. Оставшись на мгновение вдвоем, они замерли. Драко первым нарушил паузу и протянул руки, чтобы забрать пальто, и только сейчас Гермиона вспомнила про пакет. Она опустила его на пол. Плитка прихожей невежливо звякнула бутылкой вина. Малфой заглянул внутрь и приподнял бровь — слишком выразительно. Это почему-то ее разозлило. Она попыталась снять пальто самостоятельно, но из-за резких движений только сильнее запуталась в рукавах. Малфой подошел ближе — слишком близко. Между их лицами остались считанные миллиметры. Гермиона, чувствуя, как от этой близости у нее перехватывает дыхание, тяжело вздохнула и прошипела ему прямо в лицо, сдавленно, чтобы не услышали дети: — Признавайся, ты что, женат, Драко Малфой?! — Нет. Он смотрел прямо в глаза, не мигая. Простой ответ выбил почву из-под ног. Желание провалиться сквозь землю неожиданно начало сбываться — Гермиона отчетливо чувствовала, как падает. — Это все для нас?! — восторженно закричали дети, успевшие вернуться, и тут же, как маленькие котята, наполовину залезли в пакет. Гермиона перевела взгляд вниз. Шок все еще держал ее в своих тисках. — Да. Кроме вина, — дрожащей рукой она вытащила бутылку, едва не уронив ее. Малфой уже повесил ее пальто. Она протянула ему вино и их пальцы встретились. — Ты в разводе? — снова прошептала она, не в силах остановиться. — Малфои не разводятся, — ответил он так же тихо, и в его голосе мелькнула старая, знакомая надменность. Она закатила глаза, раздраженно сжав губы. — Я вдовец. Гермиона ахнула беззвучно. Кровь схлынула с лица, будто кто-то сделал прокол — а дальше гравитация завершила свое дело. Под ногами все еще копошились девочки. Младшая, не выговаривая половину алфавита, читала по слогам этикетку на взбитых сливках. Мысли об олененке Бэмби и их матери окатили Гермиону ледяной водой. Как она могла так подумать? Господи. Драко все это время вел себя непривычно тихо. Настолько, что Гермиона ловила себя на ощущении: она его не узнает. Малфой из прошлого и Малфой из ее настоящего были совершенно разными людьми. Тот, кто стоял перед ней сейчас, выглядел уязвимым — словно боялся, что она ворвалась в его дом, чтобы потоптаться как хвосторога, извергнуть пламя и сжечь все дотла, включая этих двух маленьких фей. Он ждал ее реакции. Ждал обвинений. Ждал чего угодно — но не молчания. И кому, как не ей, было понимать, что он сейчас чувствует? Кажется, он даже не услышал, как его дочь ткнула в нее пальцем, назвав Гермионой Грейнджер. Он забрал у нее вино, повернулся к Оливии и присел перед ней на корточки, помогая открыть упаковку с клубникой. — Эми, ты случайно не любишь очень горячий шоколад? Его взгляд скользнул снизу вверх — от открытых лодыжек к обтягивающей юбке чуть выше колена, к блузке на запах, красиво, но обрамляющей грудь. Эми? Она нахмурилась. Он что, играет с ней? — Просто обожаю, — растерянно ответила Гермиона. Они прошли мимо гостиной — Гермиона успела заметить огромный диван, заваленный пледами, и низкий деревянный столик, на котором стоял большой тазик с карамельным попкорном. — Вы как моя Барби, — восторженно пропищала Далия, потянувшись маленькой ручкой к ткани ее юбки. Малфой тут же, ловким движением, забрал девочку и усадил на высокий кухонный стул, но та все равно повернулась всем корпусом, не сводя с Гермионы огромных, восхищенных глаз. Гермиона чувствовала себя неловко, как экспонат на витрине. Румянец залил щеки, но, к своему удивлению, девочки почему-то вызывали острое, щемящее желание понравиться. Словно завоевать их внимание было важно — по-настоящему важно. Она давно не испытывала этого чувства. Да, Грейнджер делала много полезного и значимого, но все это давно превратилось в рутину. Спасти мир — стало просто работой. А здесь, рядом с этими девочками, она вдруг почувствовала ответственность за каждый шаг, за каждое неосторожное слово. И корила себя за то, что так бесцеремонно ворвалась в их жизнь. Как слон в посудной лавке — Гермиона отчаянно боялась что-нибудь разбить. Возможно, на самом краю сознания мелькнула мысль, что это может оказаться ее собственное сердце. Малфой возился у огромного холодильника, доставая молоко и еще какую-то упаковку. Девочки ерзали на стульях, то и дело перешептывались и снова тянулись к Гермионе, словно видели взрослую «тетю» в таком близком контакте впервые. На плите уже стояла небольшая эмалированная кастрюлька синего цвета. Малфой закатал рукава своей кофты повыше — и одним этим простым, бытовым движением обнаженных предплечий заставил Гермиону неотрывно, против воли, следить за каждым его жестом. Рядом легла пачка сухого порошка — смесь для горячего шоколада, судя по картинке с растекающимся маршмэллоу — и упаковка молока. — Постойте… молоко тоже шоколадное? Три пары глаз синхронно уставились на нее с одинаково виноватым выражением. Теперь стало ясно, в кого у них этот жалобный щенячий взгляд. Черт. Пожиратели смерти явно использовали не те инструменты давления. — Так, держи, Оливия, будь осторожна, горячо, — Драко, надев прихватку, подал первую кружку, всю в розовых единорогах, феях и с катастрофическим количеством блесток, переливающихся при свете лампы. — А это тебе, моя буря, — кружка с чем-то, напоминавшим одновременно кляксу и милое чудовище из подвала Хагрида, оказалась перед Далией. Гермионе, после секундного замешательства, он протянул тяжелую керамическую кружку с зеленым, хитро прищуренным драконом, обвившим ее бока. Она хмыкнула. Сам Малфой пил из розовой — с золотыми змейками. С минуту девочки спорили, у кого больше зефирок. Все они, разумеется, тоже оказались шоколадными. Малфой, судя по всему, превратил мэнор в шоколадную фабрику — иначе объяснить такое обилие шоколада не получалось. Когда он, вздохнув, сообщил, что у всех ровно по шесть зефирок — даже у него, несмотря на то что он старше и крупнее, — девочки, сверив содержимое кружек, наконец успокоились. Ровно до тех пор, пока не начали хором просить сказку. Про дракона. Гермиона поймала себя на том, что ей тоже интересно. Тем более книга, подаренная Малфоем, так и осталась в прихожей — в бессмысленной попытке игнорировать и ее, и автора. Малфой, истинный слизеринец до мозга костей, не был бы собой, если бы не выторговал у детей твердое, подкрепленное рукопожатием, обещание пойти спать без лишних слов сразу же после сказки. Гермиона, словно завороженная, наблюдала за этой идиллией. Малфой был домашним. Простым. Неидеальным. Пятно от шоколада красовалось на его серой кофте, а кухня за широкой спиной напоминала последствия локального апокалипсиса. Очевидно, он относился к тому типу людей, которые способны создать кулинарный шедевр, оставив после себя космический хаос из кастрюль, ложек и рассыпанной муки. Далия соскользнула со стула и сбегала в гостиную, вернувшись с палочкой Драко. Она восторженно несла ее двумя ладонями, как священную реликвию, каждый раз хихикая, когда под влиянием ее бурных эмоций из кончика вырывались безобидные разноцветные искры. Малфой устроился поудобнее на своем стуле, невозмутимо стер шоколадные усы с губ салфеткой и начал рассказ. Его голос изменился, стал ниже, размереннее, обрел бархатные интонации. Это была та самая сказка — про дракона и двух принцесс. Только спасать пришлось вовсе не их. Дракон оказался в беде. Запутавшийся, лишенный пути назад, он украл принцесс — не из злобы, а из отчаяния. Но те не поддались страху и не возненавидели похитителя. Как и все драконы, он был жадным до внимания и тщеславным. И чтобы превзойти сородичей, украл не одну, а сразу двух принцесс. И тогда против него ополчились и драконы, позавидовавшие несправедливой добыче, и люди — все, кто когда-то заключал хрупкие соглашения с этими могущественными и опасными существами. Но принцессы оказались мудрыми не по годам. Они разглядели, что дракон вовсе не злой. Под броней из чешуи скрывалась ранимая и одинокая душа. Удел чудовища был предначертан: украсть по принцессе и сторожить ее в высокой башне, покамест не прискачет прекрасный принц и не заберет жизнь дракона как трофей. Принцессы пожалели дракона — но уже ничего нельзя было изменить. Люди, сговорившись с другими, обиженными драконами, захватили замок. Изменника, израненного в бою, заковали в горячие, волшебные цепи. Пленнику было невыносимо больно. Он лежал, пока люди тыкали в него вилами, а сородичи обжигали чешую пламенем. Принцессы рвались на помощь сквозь толпу, пытаясь доказать: дракон не злой. Он заслуживает не гибели, а жизни в любви. Но им не поверили. Никто не узрел, что красивые принцессы могут быть столь мудры. И тогда они взрастили свою магию. Магию, не ведающую границ между светом и тьмой. Магию, позволяющую познать самую суть души. И если в существе было лишь зло и пустота — оно не могло выдержать сияние этого заклинания и рассыпалось прахом. Дракону, скрепя сердце, позволили попробовать в надежде, что его душа распадется в прах. Но он и сам в себя не верил. Он видел только свой гнев, свою гордыню, свои ошибки. И принцессы встали по обе стороны от него, положив свои маленькие ладони на его горячую грудь, и помогли ему. Они шептали: «Думай обо всем, что есть хорошего в мире». И он, закрыв глаза, думал о них. О том, как принцессы смеялись, слушая его древние легенды. Как не боялись его, когда он чихал и высекал искры. Думал о тихом вечере у огня, когда все трое молча смотрели на звезды. Произнося древние, забытые слова, он думал только о них — и свет, ослепительный, теплый, живой, вырвался из самой глубины его души, доказывая всему миру, сколько любви, преданности и добра скрывалось в этом одиноком, непонятом драконе. Весь замок озарился. Крылатая, бесплотная фигура заполнила пространство, а свет лился из окон, словно тысячи солнц оказались заперты внутри. — Папа, заклинание! Покажи заклинание! — тут же всплеснули руками девочки. — Экспекто Патронум. Из кончика изящной палочки вырвался дракон — огромный, светящийся серебристо-жемчужным светом, почти прозрачный. Такой же, как в сказке, величественный и гордый. Он сделал круг над кухней, осветив каждый уголок мягким сиянием, и завис над головами детей, которые замерли с открытыми ртами. Гермиону пробрало до дрожи. По коже побежали мурашки, глаза неожиданно наполнились влагой, а губы задрожали. Простая детская история коснулась чего-то слишком глубокого и личного в ней самой, будто задела старую, не до конца зажившую рану. Патронус все еще кружил над комнатой, пока Малфой рассказывал, как люди и драконы, узрев искреннее добро, наконец смолкли и задумались. Как они, благодаря мудрости и храбрости двух принцесс, впервые за много веков заключили настоящий мир. Как дракон и принцессы больше никогда не разлучались, и он стал хранителем не башни, а их общего дома. И как любовью и пониманием было окончательно побеждено самое страшное чудовище — одиночество. — Браво! Браво, папа! — захлопала в ладоши Оливия, и Далия тут же присоединилась к ней, топая ножками. Малфой с притворной серьезностью поклонился, снимая воображаемую шляпу. Он выглядел настолько мило, что Гермиона не смогла сдержать улыбки. — Это правда очень хорошая сказка, Драко. — Это про нас! — тут же, перебивая друг друга, воскликнули девочки. — Про папу-дракона и про нас-принцесс! — Конечно, про вас, — он поцеловал каждую в лоб. — А теперь спать. Вы обещали. Девочки еще какое-то время суетились, тянули момент, сопротивляясь неизбежному. Они бросали заинтересованные взгляды в сторону Гермионы, и та слишком хорошо понимала: уже поздно. Да и вряд ли Драко хотел бы, чтобы они к ней привязывались, а потом задавали неудобные вопросы о том, куда делась тетя Эми. Хотя она сама уже не понимала, за кого боится больше — за себя или за них. Наконец, нехотя, девочки попрощались с Гермионой — Оливия неожиданным объятием, Далия — смелой улыбкой и маханием ручки, — и Драко повел их наверх. Гермиона осталась одна на кухне, дожидаясь, пока Малфой уложит детей спать. Напоследок они кинули жадный, тоскливый взгляд на дополнительную кружку горячего шоколада, которую Гермиона получила «чтобы не скучать в одиночестве». Ее развеселило и это, и то, что в этом странном, теплом доме шоколад, похоже, ценился больше галеонов. Оставшись в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и потрескиванием дров где-то вдалеке, Гермиона вдруг остро почувствовала себя вором в чужом доме. Словно хозяева вот-вот проснутся и застанут ее за тем, как она выносит телевизор. Было странно и неловко пользоваться этим теплом. Становиться частью этой сказки. Жизни, которой жил Драко Малфой. Все мысли, мучившие ее последние сутки, внезапно показались глупыми и поверхностными. Одной кожей она ощущала нечто огромное, тяжелое, навалившееся на грудь — вину и стыд, растерянность и какую-то щемящую нежность — и ничего не могла с этим поделать. Драко не было больше пятнадцати минут. Под конец ожидания Гермиона уже впала в лихорадку от мыслей о том, что он сейчас вернется и признается. Что все это время знал, кто она. Знал — и сознательно не пускал в свою жизнь. Потому что ей, Гермионе Грейнджер, здесь не было и не могло быть места. От этого осознания стало больно. — Ты не любишь горячий шоколад? Гермиона вздрогнула и резко обернулась, едва не уронив кружку. Драко стоял, опершись о столешницу, и внимательно смотрел на нее — не оценивающе, а изучающе, словно пытался что-то понять. — Признаюсь, я к нему равнодушна. Он усмехнулся уголками губ, оттолкнулся от поверхности и протянул руку. Одной забрал кружку и отставил в сторону, другой мягко потянул Гермиону за собой, вынуждая подняться со стула. Они прошли мимо кухни, мимо столовой со следами недавнего пиршества, сквозь полутемную гостиную, где только гирлянды мерцали разноцветными огоньками, и оказались в другой комнате. Хотя, скорее, это была библиотека или кабинет. Три стены от пола до высокого потолка с лепниной занимали книжные полки из темного дуба, плотно заставленные томами в старинных переплетах и более современных обложках. Четвертую стену прорезали два высоких арочных окна, уходивших почти к самому потолку, и сейчас в них отражался мягкий свет ламп и темное зимнее небо с редкими звездами. — Вау, — вырвалось у нее. — И, видимо, ты любишь книги. Он остановил ее у кресел напротив массивного рабочего стола из темной, почти черной вишни и достал два бокала. Бутылка огневиски материализовалась в руке из ниоткуда. Малфой оперся о край стола, повернувшись к ней боком, и начал разливать золотистую жидкость. — Знаешь… — начал он задумчиво, глядя на струйку виски. — Ты действительно ее напоминаешь. Гермиону Грейнджер. Прямо до жути. Он наполнил первый бокал и, прежде чем опустить горлышко ко второму, на секунду приподнял голову, встретившись с ее взглядом. Время в комнате, казалось, остановилось. Ухмылка, еще мгновение назад игравшая на его губах — от комичной схожести Эми с Гермионой Грейнджер, — медленно исчезла, словно виски, утекающий из бутылки. Он ожидал увидеть что угодно. Раздражение. Усмешку. Может быть, даже обиду — за сравнение с другой женщиной. Но не вину. И не стыд. Его рука все еще была наклонена над вторым бокалом. Виски продолжал литься, и литься, и литься… — переливаясь через хрустальный край, растекаясь по полированной поверхности стола и тонкими струйками стекая на темный ковер. Терпкий запах алкоголя наполнил комнату. Оцепенение длилось слишком долго. А потом его резко разбил страх. Руки Гермионы задрожали. Дрожало все тело. Слова, объяснения, оправдания застряли где-то глубоко в горле, сжатом тисками паники, не находя выхода. Она только смотрела на него в отчаянии, на лужу виски на столе, на его побелевшее, застывшее лицо. Вот и все. Игра закончена.