Глава 10: Между молчанием и правдой

«Иногда расстояние между людьми измеряется не дорогой — а словами, которые они так и не решились сказать.»

Холод, который однажды поселился в сердце Асие, не исчез. Он просто стал частью её жизни. Сначала она думала, что это продлится несколько недель. Может — месяц. Что со временем всё успокоится, и она снова сможет просто подойти к брату, как раньше: без мыслей о взглядах, слухах и шёпоте дворца. Но дни превращались в месяц. И чем дольше продолжалось молчание, тем труднее становилось его разрушить. Иногда она ловила себя на том, что почти подходит к его покоям. Коридоры дворца она знала наизусть. Поворот за колоннами, лестница вниз, галерея с окнами на сад и там, за тяжёлой дверью, обычно находился он. Мустафа. Её брат. Её опора. Человек, рядом с которым раньше было так просто дышать. Она могла бы постучать. Но каждый раз останавливалась. Сначала из-за слов матери. Потом, из-за собственного стыда. Слишком много времени прошло. Слишком долго она избегала его. Как теперь просто войти и сказать: прости? Поэтому она разворачивалась и уходила. Махидевран действительно следила за этим. Она не делала это грубо. Не устраивала сцен. Но её внимательный взгляд всегда находил дочь. — Где ты была? — могла спокойно спросить она вечером. — В библиотеке. — С кем? — Одна. Махидевран иногда смотрела на неё долго. Словно пыталась прочитать не слова, а мысли. И Асие понимала: мать всё ещё боится. Боится дворца. Боится слухов. Боится того, как легко здесь уничтожают тех, кто слишком близок к наследнику. Поэтому Асие продолжала играть свою роль. Если они встречались с Мустафой в присутствии других — она кланялась. — Шехзаде. И больше ничего. Иногда он отвечал коротко: — Асие. И их разговор заканчивался. Каждый раз это ощущалось странно, как будто между ними стояла невидимая стена. Она больше не называла его братом. Он больше не поправлял её седло на коне. Они больше не спорили о государстве. Иногда она чувствовала, как взгляд Мустафы задерживается на ней дольше обычного. Но он никогда не задавал вопросов. Он держал дистанцию так же, как и она. И это было самым тяжёлым. Со временем холод распространился и на другие части её жизни. Она всё реже бывала в покоях детей Хюррем. Не потому, что её не звали — наоборот. Там всегда было шумно, оживлённо, полно разговоров и споров. Но Асие начала чувствовать себя там чужой. Селим стал старше и раздражительнее. Его шутки часто превращались в язвительные замечания. Баязид вспыхивал быстрее, чем раньше, и спорил почти со всеми. Иногда между ними вспыхивали такие ссоры, что даже слуги старались держаться подальше. — Ты думаешь только о себе! — однажды крикнул Баязид. — А ты думаешь, что весь мир должен тебе поклоняться! — ответил Селим. Асие пыталась вмешаться. — Перестаньте. Вы братья. Но её слова редко помогали. Огонь между ними только разгорался. Михримах тоже изменилась. Она стала спокойнее, но в её взгляде появилось что-то острое, внимательное. Иногда, когда она смотрела на Асие, в этом взгляде мелькало что-то похожее на скрытое соперничество. Не открытая вражда, но и не прежняя дружелюбность. Дворец взрослил всех слишком быстро. Единственным человеком, рядом с которым Асие снова могла быть собой, неожиданно стал Джихангир. Он вырос. Его тело всё ещё оставалось слабым, и походка иногда выдавалась осторожной, но в его глазах появилась глубина, которой раньше не было. Он много читал, много думал и редко вмешивался в шумные споры братьев. Именно в библиотеке они начали проводить время вместе. Сначала случайно. Однажды она нашла его у окна. Он сидел среди книг, погружённый в чтение. — Что ты читаешь? — спросила она. Он поднял голову и улыбнулся. — Истории о старых султанах. Некоторые из них правили мудро. Некоторые — очень плохо. Она села рядом. — И как понять, кто будет хорошим правителем? Джихангир пожал плечами. — Наверное, тот, кто больше слушает, чем говорит. После этого они начали встречаться там всё чаще. Они говорили о книгах. О философах. О том, как устроены государства. Иногда — о людях. С Джихангиром было легко молчать. Он не требовал объяснений. Не задавал вопросов, когда видел, что она устала. Но он видел больше, чем говорил. Иногда он разговаривал и с Мустафой. Несмотря на вражду матерей, между братьями существовало уважение. Мустафа относился к нему с особой заботой — никогда не смеялся над его горбом и всегда слушал внимательно. Однажды вечером, когда они сидели в саду, Мустафа спросил: — Ты часто видишь Асие? Джихангир не удивился вопросу. — Иногда. — Как она? Он задумался. — Она много читает. Мустафа слегка улыбнулся. — Это на неё похоже. Но Джихангир не закончил. — И почти не ест. Улыбка исчезла. — Почему? — Она говорит, что всё хорошо. Мустафа молчал. Джихангир посмотрел на него внимательно. — Но люди, у которых всё хорошо, не становятся такими тихими. Мустафа ничего не ответил. Он просто смотрел на воду фонтана. Прошло ещё немного. Асие исполнилось шестнадцать. Она стала ещё сдержаннее, ещё спокойнее. Её лицо почти всегда оставалось непроницаемым — словно она научилась прятать эмоции глубже, чем большинство людей во дворце. Но внутри она всё ещё чувствовала ту же боль. Иногда ночью ей казалось, что она задыхается от собственных мыслей. И однажды эта ночь стала слишком тяжёлой. Это случилось незадолго до присяги Джихангира. Дворец уже готовился к церемонии. Говорили о ней повсюду — в коридорах, в садах, у фонтанов. Для любого шехзаде этот момент был важным: символом взросления, признания, будущего. Но в ту ночь Асие не думала о церемонии. Она просто не могла больше молчать. Луна освещала двор мягким серебряным светом, когда она тихо вышла из своих покоев. Слуги спали, коридоры были почти пустыми. Она шла быстро, почти не замечая дороги. Остановилась только у дверей Джихангира. Сначала хотела уйти. Но рука сама поднялась и постучала. Через несколько мгновений дверь открылась. Он стоял в простом халате, удивлённый, но не испуганный. — Асие? Она ничего не сказала. Просто вошла. И только тогда он увидел её лицо. Слёзы. Не тихие, сдержанные, как во дворце. Настоящие. Она опустилась на низкий диван, закрыв лицо руками. — Я больше не могу. Он осторожно сел рядом. — Что случилось? Она долго молчала, пытаясь справиться с дыханием. — Я…избегаю его уже почти год. — Мустафу? Она кивнула. Слова начали выходить сами. Она рассказала всё. О разговоре с матерью, о страхе, о том, как она каждый день проходит мимо его покоев и не может войти. О том, как теперь называет его шехзаде, будто они чужие. — Я думала, что делаю правильно… — прошептала она. — Что защищаю его. Её голос дрожал. — Но теперь…я просто не знаю, как вернуться. Джихангир слушал молча. Когда она закончила, в комнате стало очень тихо. Он взял её руку. — Ты не должна нести это одна. Она подняла глаза. — Я уже не знаю, что правильно. Он смотрел на неё долго, серьёзно —совсем не так, как раньше. — Тогда позволь мне помочь. — Как? Он ответил спокойно, но твёрдо: — Я буду рядом. Она нахмурилась. — Ты и так рядом. — Нет. Он слегка покачал головой. — Я буду твоим хранителем. Она удивлённо посмотрела на него. — Хранителем? — Если дворец станет для тебя врагом — я буду твоим союзником. Если кто-то попробует использовать тебя — я узнаю. Если ты снова захочешь сбежать от правды — я напомню тебе о ней. Он сжал её руку. — Ты больше не одна. Асие долго смотрела на него. И впервые за очень долгое время её дыхание стало спокойнее. Снаружи дворец спал. Никто не знал, что в одной из комнат этой ночью родился новый союз. Через несколько дней Джихангир принесёт присягу перед отцом и янычарами. Но настоящая клятва была дана уже сейчас.