Часть 15

Этот поцелуй стал точкой невозврата. Он сорвал последние замки, которыми Мелисса так отчаянно пыталась укрепить собственную душу, и наружу хлынула не просто жажда близости — из темных глубин вырвалась дикая, голодная тьма, копившаяся в ней долгие недели. В этот миг она перестала быть жертвой, хрупкой добычей, которую можно сломать; она превратилась в стихию, требующую выхода. Джей не думал сопротивляться. Он улавливал каждую нотку ее отчаяния и позволял этой музыке безумия захлестнуть их обоих с головой. Мелисса, еще секунду назад казавшаяся такой беззащитной, опрокинула его на спину с силой, будто это была ее последняя ночь на земле, и каждая секунда промедления была равносильна смерти. Прежде чем он успел перевести дыхание, она уже сидела на нем сверху, резко стягивая через голову свою футболку. В холодном, мертвенном сиянии луны, просачивающемся сквозь распахнутое окно, Джей видел лишь ее силуэт: тонкую талию, что легко можно было обхватить пальцами, часто вздымающуюся грудь от сбившегося дыхания и волосы, рассыпавшиеся по плечам, касающиеся лопаток. В этой сцене не было и намека на нежность — лишь чистое, обнаженное отчаяние, пульсирующее в каждом ее движении. Джей приподнялся на локтях, и его губы, обжигающе горячие, коснулись ее кожи. Он не спрашивал разрешения — он брал то, что ему безоглядно отдавали, но делал это с обманчивой мягкостью хищника, играющего с добычей. Он обхватил губами ее грудь, дразня и лаская кончиком языка, словно пробуя на вкус ее безумие. Это походило на опасную игру с огнем, где проигрыш означал полное уничтожение. Мелисса, в отличие от него, не чувствовала игры. Запрокинув голову, она вжималась в него, ища ту самую опору, которая могла бы удержать ее над пропастью, в то время как внутри все кричало от переизбытка чувств. Ее пальцы впивались в его плечи с такой силой, что на коже наверняка останутся синяки, она комкала ткань его футболки, будто пыталась разорвать ее в клочья, чтобы добраться до живого тепла, чтобы наконец доказать самой себе: она еще способна чувствовать, она еще существует. — Мел… — выдохнул он, проводя ладонями по ее обнаженной спине и чувствуя, как мышцы под ее кожей натянуты до предела, словно струны перед разрывом. Ее голос, низкий и хриплый, рассек тишину комнаты, как лезвие ножа: — Я хочу тебя. Сейчас. В этом не было мольбы. Это был приказ, продиктованный голодом и болью. Она смотрела на него сверху вниз горячечным, почти безумным взглядом, и в этом взгляде читалась такая бездна отчаяния, что у любого другого перехватило бы дыхание. Джокер ухмыльнулся в темноте. Ему была чужда эта наигранная правильность, эти моральные терзания о том, что «так нельзя» и что «он должен ее остановить». Жалость — удел слабаков, а Мелисса, с ее сломанной психикой и отчаянной попыткой сгореть дотла за одну ночь, была прекрасна именно в своем безумии. Он с готовностью помог ей стянуть с себя футболку, и его руки скользнули по ее бедрам, сжимая их, ощущая почти болезненный жар ее кожи. Ее движения были грубыми, рваными, лишенными той лживой стыдливости, которую диктуют общепринятые нормы. В каждом толчке, в каждом прикосновении чувствовалась истерика, заглушенная злостью, и Джей принимал это с хищной жадностью, впиваясь в ее губы, путая дыхание и позволяя ей доминировать. Он наслаждался тем, как она сходит с ума от ощущения власти над ним, от этой иллюзорной свободы быть сильной. Рывком притянув ее за бедра к себе, он вжал ее в свой пах, и Мелисса с хриплым выдохом подалась вперед, впиваясь ногтями в его ключицы. Ее пальцы скользнули по его груди, сжимая и царапая кожу: она хотела чувствовать его под руками — живого, горячего, настоящего, чтобы этот жар выжег из памяти чужие прикосновения. Он скользнул ладонью по ее животу, намереваясь спуститься ниже, но она перехватила его запястье и с силой прижала его руку к кровати над головой. Ее губы припали к его шее — не для поцелуев, а для того, чтобы впиваться, оставляя влажные следы и прикусывая кожу до тех пор, пока на ней не выступила кровь. Джей усмехнулся, приподнимая бедра навстречу ей и дразняще касаясь ее через тонкую ткань нижнего белья. — Я не кусаюсь в ответ, — выдохнул он в ее губы, и в его голосе скользнула опасная усмешка. — Но только пока ты сверху. Мелисса не ответила. Наклонившись, она провела языком по его соску, одновременно нетерпеливо и грубо спуская одной рукой его спортивные штаны. Джей помог ей, приподнимаясь и избавляясь от остатков одежды. Она взяла его в руку — крепко, без тени нежности, — и Джей, запрокинув голову, выдохнул сквозь стиснутые зубы. Она насаживалась на него медленно, с усилием, чувствуя, как он заполняет ее, растягивает до болезненной границы. Но боль была именно тем, что она искала. Ей хотелось ощущать только это — вытесняя воспоминания той единственной реальностью, что происходила здесь и сейчас. — Давай, детка, — прошептал он хрипло и требовательно, и в его голосе звенел металл команды. Она задвигалась. Резко, глубоко, почти жестоко, сжимая его бедрами, и ее грудь подпрыгивала в такт движениям. Джей вцепился в ее талию, пытаясь направить, но она лишь скинула его руки, прижав их к его же груди, не позволяя касаться себя. Она не хотела нежности; она хотела быть той, кто управляет, кто диктует правила в этом безумном танце. — Смотри на меня, — приказала она, и хотя голос ее дрожал от напряжения, в нем не было места слезам. Джей подчинился, его глаза сверкали в лунном свете, а на губах застыл алый оскал усмешки. Он видел ее безумие и наслаждался этим спектаклем, где каждый из них играл свою роль до полного изнеможения. Каждый толчок отдавался в ее позвоночнике, она вжималась в него все яростнее, кусая его плечо и царапая грудь. Джей, наконец вырвав одну руку, сжал ее затылок и притянул к себе, впиваясь в ее рот жестким, почти варварским поцелуем, в котором смешались привкус крови, слюны и ее отчаянного дыхания. Она застонала в его рот, и ее движения сбились с ритма, становясь глубже, быстрее, почти конвульсивными. Джей встретил ее толчок своим — мощным, резким, — заставляя ее выгнуться дугой. Она вскрикнула сдавленно, хрипло, впиваясь пальцами в его волосы и дергая их, пока оргазм накатывал на нее темной, обжигающей волной, стирающей все, кроме его тела под ней, его рук на затылке и его дыхания, смешанного с ее стонами. Джей кончил следом, прижимая ее к себе с такой силой, что она почти не могла дышать, зарываясь лицом в ее шею и оставляя на коже глубокий укус — метку, которая будет напоминать ей об этой ночи. Тишина. Только их хриплое дыхание, смешивающееся с гулким стуком сердец, который, казалось, заполнял собой каждый уголок комнаты. Она поднялась, сев на нем ровно, избегая смотреть в глаза, и провела ладонью по лицу, словно стирая пот и остатки только что пережитого наваждения. Джей откинулся на подушку, облизнул укушенную губу, чувствуя солоноватый привкус крови, и усмехнулся в темноту потолка. — Теперь полегчало? — спросил он с ленивой, чуть насмешливой интонацией, в которой не было ни капли сочувствия — только холодное любопытство хищника, наблюдающего за своей жертвой. Она не ответила. Просто сидела на нём, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, как бешеный стук сердца под её ладонью замедляется, возвращаясь к спокойному ритму. Её пальцы всё ещё лежали на его груди, ощущая биение жизни. Мелисса медленно опустила руку. Но не для того, чтобы коснуться его лица, не для того, чтобы погладить влажные от пота волосы. Её пальцы скользнули под подушку — туда, где холодная сталь ждала своего часа каждую ночь, терпеливо и преданно. Она всегда знала, что этот момент настанет. Просто не была уверена, в чьей руке окажется нож — в её или в его. — Ты так и не ответила, — произнёс Джей с ленивой, расслабленной насмешкой, не замечая её движений. Его голос звучал так же, как минуту назад — хрипло, довольно, с той особенной интонацией сытого хищника. — Полегчало? Она наклонилась. Медленно. Её губы коснулись его губ в последнем поцелуе — нежном, почти прощальном, полном той горечи, которую невозможно передать словами. Джей усмехнулся в этот поцелуй, приподнимаясь навстречу, доверчиво подставляя горло, и в этот миг её пальцы сомкнулись на рукояти. Сталь прошла по его горлу легко. Так легко, будто плоть была лишь иллюзией, которую давно пора было разрушить, будто она резала не живого человека, а сон, что слишком затянулся. Она не нажимала сильно — просто провела лезвием, и горячая кровь хлынула на его грудь, заливая её руки и кровать алым, пульсирующим потоком. Джей дернулся, но не закричал. Из горла вырвался только сдавленный хрип — булькающий, влажный, почти нечеловеческий. Его глаза расширились, и в них не было страха. Только удивление — чистое, непонимающее. Мелисса смотрела, как красное смешивается с лунным светом, превращаясь в багровую, тягучую тьму, как его руки судорожно хватают воздух, пытаясь удержаться за что-то невидимое, а потом замирают, безвольно падая на простыни. Она сидела на нём, чувствуя, как теплая влага пропитывает её кожу, смешиваясь с потом и слезами, которых она даже не заметила на своём лице. — Нет, не полегчало, — выдохнула она, глядя в его остекленевшие глаза, и голос её был пуст. Абсолютно пуст. Она медленно поднялась, перешагивая через его тело, которое уже начало остывать. Кровь растекалась по матрасу, впитываясь в ткань, делая её тёмной, тяжёлой, почти чёрной. Мелисса пошла к окну, оставляя за собой кровавые следы на полу, и каждый шаг отдавался в тишине комнаты глухим, мокрым эхом. Луна отражалась в пятнах крови на её ногах, на её руках, на её лице. Мелисса прижала ладонь к стеклу — холодному, безжизненному, — и посмотрела на город, который не спал. Готэм никогда не спал. Он дышал преступностью, питался страхом и безумием, и сейчас он казался особенно прекрасным в своей чудовищной наготе. Мелисса опустила взгляд на нож, всё ещё зажатый в её руке. Лезвие блестело в лунном свете, покрытое тонкой плёнкой крови, которая уже начала сворачиваться, становясь липкой и тёмной. Она провела пальцем по лезвию — медленно, задумчиво — и острая кромка легко рассекла кожу. На подушечке выступила алая капля, такая же тёплая, как та, что стекала с её локтя. И она засмеялась. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Смех этот был похож на шелест сухих листьев, на треск старого дерева под ветром — на звук чего-то, что давно умерло, но продолжает шевелиться по инерции. «А если я сойду с ума?» — спросила она себя тогда, впервые переступив порог Аркхема. Она сошла. Давно. Ещё тогда на полу кухни, когда впервые поняла, что мир не имеет смысла, а правила придуманы для тех, кто боится темноты. Она сошла, когда перестала искать выход и начала искать дно. Мелисса обернулась. Джей лежал на кровати, раскинув руки, словно распятый на простынях. Из его горла всё ещё текла кровь, пропитывая матрас, делая его алым, будто он тонул в море, которое сам же и создал. Глаза его были открыты, широко, почти удивлённо, и в них навсегда застыла та самая дьявольская искра. Она подошла к изголовью, села рядом, провела рукой по его волосам, пачкая их в крови, которая уже начала липнуть и темнеть. Её пальцы заплелись в его прядях, и она на мгновение замерла, ощущая, как он остывает под её ладонью. — Легче никогда не станет, да? — прошептала она, и в этом вопросе не было надежды. Только констатация факта, только горькая мудрость безумца, который перестал ждать чуда. Мелисса наклонилась и поцеловала его в лоб — долгим, холодным поцелуем, в котором не было ни любви, ни ненависти. Было только прощание. Она перевернула нож рукоятью к себе, сжала пальцы на холодном металле и медленно, без дрожи, поднесла его к своей груди. Последний вопрос, который она задала себе, уже не имел ответа. Потому что вопросы заканчиваются там, где начинается настоящая тьма. Там, где слова теряют смысл, а единственное, что остаётся, — это тишина. За окном взошло солнце. Готэм утонул в сером, болезненном рассвете, и в этом свете не было ни спасения, ни надежды. Только молчание, которое теперь длилось вечно.