Часть 14

Этот поцелуй стал точкой невозврата. Он сорвал последние замки, которыми Мелисса так отчаянно пыталась укрепить собственную душу, и наружу хлынула не просто жажда близости — из темных глубин вырвалась дикая, голодная тьма, копившаяся в ней долгие недели. В этот миг она перестала быть жертвой, хрупкой добычей, которую можно сломать; она превратилась в стихию, требующую выхода. Джей не думал сопротивляться. Он улавливал каждую нотку ее отчаяния и позволял этой музыке безумия захлестнуть их обоих с головой. Мелисса, еще секунду назад казавшаяся такой беззащитной, опрокинула его на спину с силой, будто это была ее последняя ночь на земле, и каждая секунда промедления была равносильна смерти. Прежде чем он успел перевести дыхание, она уже сидела на нем сверху, резко стягивая через голову свою футболку. В холодном, мертвенном сиянии луны, просачивающемся сквозь распахнутое окно, Джей видел лишь ее силуэт: тонкую талию, что легко можно было обхватить пальцами, часто вздымающуюся грудь от сбившегося дыхания и волосы, рассыпавшиеся по плечам, касающиеся лопаток. В этой сцене не было и намека на нежность — лишь чистое, обнаженное отчаяние, пульсирующее в каждом ее движении. Джей приподнялся на локтях, и его губы, обжигающе горячие, коснулись ее кожи. Он не спрашивал разрешения — он брал то, что ему безоглядно отдавали, но делал это с обманчивой мягкостью хищника, играющего с добычей. Он обхватил губами ее грудь, дразня и лаская кончиком языка, словно пробуя на вкус ее безумие. Это походило на опасную игру с огнем, где проигрыш означал полное уничтожение. Мелисса, в отличие от него, не чувствовала игры. Запрокинув голову, она вжималась в него, ища ту самую опору, которая могла бы удержать ее над пропастью, в то время как внутри все кричало от переизбытка чувств. Ее пальцы впивались в его плечи с такой силой, что на коже наверняка останутся синяки, она комкала ткань его футболки, будто пыталась разорвать ее в клочья, чтобы добраться до живого тепла, чтобы наконец доказать самой себе: она еще способна чувствовать, она еще существует. — Мел… — выдохнул он, проводя ладонями по ее обнаженной спине и чувствуя, как мышцы под ее кожей натянуты до предела, словно струны перед разрывом. Ее голос, низкий и хриплый, рассек тишину комнаты, как лезвие ножа: — Я хочу тебя. Сейчас. В этом не было мольбы. Это был приказ, продиктованный голодом и болью. Она смотрела на него сверху вниз горячечным, почти безумным взглядом, и в этом взгляде читалась такая бездна отчаяния, что у любого другого перехватило бы дыхание. Джокер ухмыльнулся в темноте. Ему была чужда эта наигранная правильность, эти моральные терзания о том, что «так нельзя» и что «он должен ее остановить». Жалость — удел слабаков, а Мелисса, с ее сломанной психикой и отчаянной попыткой сгореть дотла за одну ночь, была прекрасна именно в своем безумии. Он с готовностью помог ей стянуть с себя футболку, и его руки скользнули по ее бедрам, сжимая их, ощущая почти болезненный жар ее кожи. Ее движения были грубыми, рваными, лишенными той лживой стыдливости, которую диктуют общепринятые нормы. В каждом толчке, в каждом прикосновении чувствовалась истерика, заглушенная злостью, и Джей принимал это с хищной жадностью, впиваясь в ее губы, путая дыхание и позволяя ей доминировать. Он наслаждался тем, как она сходит с ума от ощущения власти над ним, от этой иллюзорной свободы быть сильной. Рывком притянув ее за бедра к себе, он вжал ее в свой пах, и Мелисса с хриплым выдохом подалась вперед, впиваясь ногтями в его ключицы. Ее пальцы скользнули по его груди, сжимая и царапая кожу: она хотела чувствовать его под руками — живого, горячего, настоящего, чтобы этот жар выжег из памяти чужие прикосновения. Он скользнул ладонью по ее животу, намереваясь спуститься ниже, но она перехватила его запястье и с силой прижала его руку к кровати над головой. Ее губы припали к его шее — не для поцелуев, а для того, чтобы впиваться, оставляя влажные следы и прикусывая кожу до тех пор, пока на ней не выступила кровь. Джей усмехнулся, приподнимая бедра навстречу ей и дразняще касаясь ее через тонкую ткань нижнего белья. — Я не кусаюсь в ответ, — выдохнул он в ее губы, и в его голосе скользнула опасная усмешка. — Но только пока ты сверху. Мелисса не ответила. Наклонившись, она провела языком по его соску, одновременно нетерпеливо и грубо спуская одной рукой его спортивные штаны. Джей помог ей, приподнимаясь и избавляясь от остатков одежды. Она взяла его в руку — крепко, без тени нежности, — и Джей, запрокинув голову, выдохнул сквозь стиснутые зубы. Она насаживалась на него медленно, с усилием, чувствуя, как он заполняет ее, растягивает до болезненной границы. Но боль была именно тем, что она искала. Ей хотелось ощущать только это — вытесняя воспоминания той единственной реальностью, что происходила здесь и сейчас. — Давай, детка, — прошептал он хрипло и требовательно, и в его голосе звенел металл команды. Она задвигалась. Резко, глубоко, почти жестоко, сжимая его бедрами, и ее грудь подпрыгивала в такт движениям. Джей вцепился в ее талию, пытаясь направить, но она лишь скинула его руки, прижав их к его же груди, не позволяя касаться себя. Она не хотела нежности; она хотела быть той, кто управляет, кто диктует правила в этом безумном танце. — Смотри на меня, — приказала она, и хотя голос ее дрожал от напряжения, в нем не было места слезам. Джей подчинился, его глаза сверкали в лунном свете, а на губах застыл алый оскал усмешки. Он видел ее безумие и наслаждался этим спектаклем, где каждый из них играл свою роль до полного изнеможения. Каждый толчок отдавался в ее позвоночнике, она вжималась в него все яростнее, кусая его плечо и царапая грудь. Джей, наконец вырвав одну руку, сжал ее затылок и притянул к себе, впиваясь в ее рот жестким, почти варварским поцелуем, в котором смешались привкус крови, слюны и ее отчаянного дыхания. Она застонала в его рот, и ее движения сбились с ритма, становясь глубже, быстрее, почти конвульсивными. Джей встретил ее толчок своим — мощным, резким, — заставляя ее выгнуться дугой. Она вскрикнула сдавленно, хрипло, впиваясь пальцами в его волосы и дергая их, пока оргазм накатывал на нее темной, обжигающей волной, стирающей все, кроме его тела под ней, его рук на затылке и его дыхания, смешанного с ее стонами. Джей кончил следом, прижимая ее к себе с такой силой, что она почти не могла дышать, зарываясь лицом в ее шею и оставляя на коже глубокий укус — метку, которая будет напоминать ей об этой ночи. Тишина. Только их хриплое дыхание, смешивающееся с гулким стуком сердец, который, казалось, заполнял собой каждый уголок комнаты. Она поднялась, сев на нем ровно, избегая смотреть в глаза, и провела ладонью по лицу, словно стирая пот и остатки только что пережитого наваждения. Джей откинулся на подушку, облизнул укушенную губу, чувствуя солоноватый привкус крови, и усмехнулся в темноту потолка. — Теперь полегчало? — спросил он с ленивой, чуть насмешливой интонацией, в которой не было ни капли сочувствия — только холодное любопытство хищника, наблюдающего за своей жертвой. Она не ответила сразу. Просто сидела на нём, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, как бешеный стук сердца под её ладонью замедляется, возвращаясь к нормальному ритму. Время будто остановилось, растянув эту секунду в бесконечность — такую хрупкую и одновременно оглушительно реальную. Мелисса медленно опустила руку и провела кончиками пальцев по его груди, туда, где ещё алели следы её ногтей — болезненные борозды, оставленные в порыве дикой страсти. Джей перехватил её запястье, но не с силой, а почти ласково, поднося её ладонь к своим губам и задерживая дыхание на мгновение, будто пробуя её вкус на языке. — Ты так и не ответила, — напомнил он, и в его голосе уже не звучала прежняя насмешка. В нём поселилось иное — тихое, почти уязвимое любопытство, которое делало его почти человеком. — Полегчало? Мелисса посмотрела на него. Долго. Внимательно. В призрачном лунном свете его глаза казались почти чёрными, бездонными колодцами, а улыбка — та самая, джокеровская, которую она когда-то боялась до дрожи, а теперь… теперь она лишь откликалась в её душе эхом, находя отражение в собственном безумии. Она наклонилась, коснулась губами его припухших губ — легко, почти невесомо, словно прося прощения за ту бурю, что только что обрушила на них обоих. И прошептала в самую гущу этого поцелуя: — Нет. Не полегчало. — Её голос дрогнул, но не от слабости. — Но я перестала ждать, что должно стать легче. Джей усмехнулся — той особенной, хрипловатой усмешкой, которую она уже научилась узнавать. Он притянул её к себе, укладывая рядом, и его рука легла на её плечо тяжело и надёжно, словно якорь, удерживающий её в этом мире. — Дура, — выдохнул он ей в макушку, и в этом слове не было оскорбления — только странная, почти нежная фамильярность. Она фыркнула, утыкаясь носом в его шею, вдыхая запах пота, крови и чего-то неуловимого, что было только его — особенным, пьянящим, дурманящим разум. Мелисса закрыла глаза и впервые за долгие недели позволила себе просто дышать, не контролируя каждое движение диафрагмы, не пытаясь заглушить мысли. — Когда там я начинала сходить с ума, — тихо сказала она, и голос её звучал отстранённо, будто она рассказывала чужую историю, — я думала, что это будет страшно. Что я потеряю себя, перестану существовать, растворюсь в этой тёмной бездне безвозвратно. А оказалось… — Она замолчала, прислушиваясь к ровному биению его сердца под своей щекой. Оно звучало как метроном, отмеряющий новый, неизведанный ритм её жизни. — …что я просто перестану играть по чужим правилам. Джей молчал несколько секунд, переваривая её слова. В комнате висела только тишина, нарушаемая их спокойным дыханием. Потом он хрипло рассмеялся — низко, довольно, как сытый зверь. — Добро пожаловать в клуб, детка, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная, почти нежная гордость. — Здесь нет правил. И никогда не было. Они лежали так долго, пока луна неторопливо ползла по ночному небосклону, меняя тени в комнате, рисуя причудливые узоры на стенах. Мелисса чувствовала его тепло, его ровное дыхание, и впервые за долгое время в груди не было той острой боли, что разъедала её изнутри, — только глухая, всепоглощающая тишина. Тишина, которая оказалась приятнее любых обещаний и слаще самых громких признаний. Утром она проснётся первой. Встанет босыми ногами на холодный пол, подойдёт к распахнутому окну и увидит, как Готэм тонет в сером, болезненном рассвете. Джей будет спать, раскинувшись поперёк кровати, с той же неизменной ухмылкой на лице, что не покидала его даже во сне, — будто он видел самые дикие и прекрасные сны. В мире, где нормальность умерла давно и безвозвратно, они нашли друг друга. И это было единственное, что имело значение. Двое безумцев, которые перестали искать лекарство от собственного безумия и просто научились дышать в одном ритме, подчиняясь лишь этому внутреннему пульсу. «А если я сойду с ума?» — спросила она себя когда-то, впервые переступив порог Аркхема. А если ты уже сошла? Если это, что ты чувствуешь сейчас, — просто небо, которое оказалось гораздо ближе, чем ты думала? Ближе, чем все те спасительные иллюзии, в которые ты пряталась годами? В этом безумии они наконец обрели дом. Надолго. И, вопреки всему, — до безумия счастливо.