Часть 1

Середина января выдохлась морозным, хрустящим под ногами снегом за стенами цирка. Внутри же пахло горячим глинтвейном, сахарной ватой и слегка тревожным запахом зверинца — знакомой и родной для Алины смесью. Но сегодня этот аромат резал ноздри, как лезвие. Сегодня было последнее зимнее представление. Она сидела у точки аквагрима , уставленной баночками с красками, будто наблюдая за собой со стороны. Голова была тяжелой и пустой. В ушах еще стоял грохот финального марша, взрывы аплодисментов, радостные вопли детей. И тихий шепот за кулисами: «Влад уезжает. Завтра утром. Навсегда». Слова падали в нее, как камни в колодец, и не было всплеска, лишь глухой удар где-то в самой глубине. Алина вышла в полутемный служебный коридор, где уже гас свет, оставляя в живых лишь несколько одиноких лампочек. Здесь пахло пылью, старым деревом и одиночеством. Именно здесь она и увидела его. Влад прислонился к стене, вдали от праздничной суеты, растворяющейся в артистическом буфете. Он уже снял свой ослепительный, расшитый золотом костюм и был в простых черных трениках и футболке, насквозь пропахшей потом выступления и чем-то еще — его собственным, горьковато-сладким запахом, который она узнавала с закрытыми глазами. В его руках был потертый спортивный рюкзак. Готовый к отъезду. — Я знал, что найду тебя здесь, — его голос был низким, чуть хриплым от напряжения номеров. В нем не было привычной дерзкой ухмылки, только усталость и что-то еще. Что-то, от чего у Алины сжалось горло. Она подошла ближе, отчего лампочка над ними замигала, отбрасывая на его лицо пляшущие тени. Он был невероятно красив — не красавцем с обложки, а красотой сломанной и живой. Шрам над бровью , темные глаза, слишком глубокие для двадцатитрехлетнего, губы, которые умели кривиться так язвительно и целовать так… так, что мир переставал существовать. — Не пришел бы на прощание? — выдавила она, пытаясь вставить в голос хоть каплю своей обычной колкости. Не получилось. Звук вышел сдавленным. Он не ответил. Вместо этого протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа его пальцев была шершавой от мозолей, оставленных канатами и шелками. Этот прикосновение было как удар током — болезненный и оживляющий. — Аля, — прошептал он, и это его глупое, личное прозвище, от которого она всегда ворчала, сейчас разорвало ее изнутри. — Что ты со мной сделала? Это был не вопрос. Это был стон. Обвинение. — Я? — ее голос дрогнул. — Это ты ворвался сюда, как ураган. Ты, который всегда выше, быстрее, смелее всех. Которому нельзя. Который не должен был даже смотреть в мою сторону. — Но посмотрел, — он наклонился ближе, и его дыхание смешалось с ее дыханием. — И не могу отвести взгляд. Даже сейчас. Даже зная, что через десять часов мой поезд тронется. Он говорил о возвращении в Саратов , о головокружительной карьере, о мечте, ради которой рвал связки и ломал себя годами. Она знала. Все это знали. И все равно это казалось дикой, чудовищной несправедливостью. — Так уезжай, — прошептала она, глядя куда-то в область его ключицы. — Лети к своим вершинам. Танцуй под куполом, от которого у зрителей захватывает дух. Забудь про этот цирк. Забудь про… про аквамена в затасканном фартуке. Он резко дернул ее к себе, и она вскрикнула, уткнувшись лицом в его футболку. Он обнял ее так крепко, что стало больно ребрам, будто пытался вдавить в себя, сделать частью своего тела, чтобы взять с собой. — Забыть? — он зарылся губами в ее волосы. — Ты врешь. Ты знаешь, что это невозможно. Ты навсегда здесь, — его рука легла ей на грудь, прямо над бешено колотившимся сердцем. — И здесь, — палец коснулся ее виска. — Ты — мой самый опасный, самый дурацкий трюк. Тот, который я так и не решился выполнить до конца. Алина подняла на него глаза. И увидела то, что видела лишь пару раз за все эти полгода тайных встреч, украденных поцелуев в темных углах и ссор из-за пустяков. Влада без защиты. Без маски циника и бабника. Нагого и ранимого. Она встала на цыпочки и притянула его лицо к своему. Их губы встретились в поцелуе, который не был нежным. Это была битва. Отчаяние против отчаяния, боль против боли. В нем был вкус прощания, соленый от ее непрошеных слез, горький от его бессилия. Он целовал ее так, будто хотел выпить всю ее, впитать в себя, оставить на память привкус ее губ на всю оставшуюся жизнь. Когда они наконец разъединились, у них обоих перехватывало дыхание. Влад прижал лоб к ее лбу, глаза закрыты. — Прости, — выдохнул он. Одно-единственное слово, которое ничего не меняло и значило все на свете. — Не надо, — она отстранилась, чувствуя, как по щекам текут предательские горячие струйки. — Просто… уходи. Пока я не начала умолять тебя остаться. Он смотрел на нее долго, мучительно долго, будто фотографируя в памяти каждую черточку ее лица, размазанную слезами и тушью. Потом медленно, словно против собственной воли, отпустил ее. — Я позвоню, — сказал он глухо, взваливая рюкзак на плечо. — Не надо, — повторила она, уже почти не веря собственному голосу. — Давай без этого. Без этих мучительных звонков, которые только продляют агонию. Он кивнул, резко, почти по-военному. Последний раз провел рукой по ее волосам — жест бесконечной нежности и невыносимой боли. Потом развернулся и пошел по коридору, его шаги гулко отдавались в пустоте. Алина не стала смотреть ему вслед. Она прижалась спиной к холодной стене, той самой, у которой он только что стоял, и скользнула вниз, обхватив колени руками. Где-то вдали хлопнула дверь, и его шаги стихли. Она сидела так, не зная, сколько прошло времени — минута или час. В ушах звенела тишина, пропитанная эхом его последних слов, его дыхания, его запаха. Она знала, что встанет. Вернется в свою коморку, сотрет следы слез и макияжа. Пойдет помогать убирать каталоги. Завтра будет новый день, новое представление. Жизнь цирка продолжится. Но она также знала, что в этом коридоре, в этом углу, навсегда осталась часть ее. Та часть, что верила в чудеса не под куполом, а здесь, в полутьме, в объятиях танцора, который научил ее летать, а сам улетел. И зимнее представление закончилось.