Часть 2

Зима сжалась в ледяной комок и откатилась за горизонт, уступив место хлюпающей, серой весне. Цирк пережил пару гастролей , Алина продолжала жить, а ее телефон превратился в источник тихого, постоянного беспокойства. Он позвонил. Конечно, позвонил. В первую же ночь, когда его поезд мчался куда-то в сторону другой жизни. Звонок был сломанным, прерывающимся, полным шума колес и его хриплого шепота: «Я просто хотел услышать твой голос». И она, прижав трубку к уху в своей крошечной квартирке-каморке, плакала в темноте, не в силах вымолвить ни слова. Так и началось. Линии на карте между ними множились. А между ними — сообщения. Сначала осторожные, как зондирование почвы после землетрясения. Владик (02:14): Сегодня сорвался. Чуть не сломал шею. Режиссер орал как резаный. Алина (07:33): Жив? Что с шеей? Владик (07:35): Цела. Просто мысли были не там. Она понимала, что имелось в виду. И от этого в груди закипала странная смесь боли, злости и тепла. Потом пошли фотографии. Не селфи, а снимки его мира: вид из окна гримерки на лазурнон небо, абсурдно высокий стакан кофе, его рука в напульснике, перетянутая тейпом. И она в ответ: смешной клоунский нос, забытый на столе, тусклое небо над родным городом, ее рука. Дистанция не стерла чувства. Она их исказила, сделала более острыми и призрачными одновременно. Тоска стала физической, ноющей где-то под ребрами. Особенно по ночам. Когда цирк затихал, и в тишине звенело одиночество. Однажды ночью переписка приняла другой оборот. Он был на взводе после провальной репетиции. Владик (01:47): Я не могу выключить голову. Она вся забита тобой. Твоим смехом. Твоим взглядом из-под этих кудрявых волос Запахом производства и чего-то еще... сладкого. Духов твоих. Алина (01:52): Влад, прекрати. Ты пьян? Владик (01:53): Трезв как стеклышко. От этого еще хуже. Я помню, как ты прижималась ко мне в том коридоре. Как дрожала. Как тепло шло от тебя сквозь одежду. Алина замерла, сидя на кровати. Комната вдруг стала слишком жаркой. Его слова были как прикосновения в темноте. Алина (01:55): Это было давно. И этого больше не повторится. Владик (01:56): Почему? Один-единственный вопрос, который повис в цифровом пространстве, нагруженный всем, что они не договаривали. Владик (01:58): Мы не можем быть вместе. Я это понял. Принял. Но разве мы не можем... обмануть расстояние? Хотя бы ненадолго? Сердце Алины упало куда-то в пятки, а потом бешено заколотилось, поднимаясь обратно к горлу. Алина (02:00): Что ты имеешь в виду? Троеточие в ответном сообщении мигало мучительно долго. Владик (02:03): Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Но я не могу. А ты не можешь приехать. Но у нас есть слова. У нас есть... фантазия. Давай попробуем. Будет только наше. Никаких обязательств. Просто... чтобы стало легче дышать. Алина выронила телефон, словно он обжег ей пальцы. Секс по переписке. Это звучало так пошло, так отчаянно, так... по-Владовски. Грубо, прямо, без прикрас. Он всегда атаковал лоб в лоб, даже когда это касалось самых сокровенных вещей. Она подняла телефон. Ладонь вспотела. Мысли путались. Это было безумием. Унизительной пародией на близость. Но... его слова «чтобы стало легче дышать» попали прямо в цель. Она задыхалась каждый день. От тоски, от ревности к незнакомкам на его фотках из клубов, от осознания, что он там, в мире блеска и гламура, а она тут, вытирает блестки со стола. И в этом была своя, извращенная правда. Они не могли быть вместе. Но могли ли они, хотя бы в воображении, сбежать от этой реальности? Она не ответила сразу. Лежала в темноте, слушая, как бьется ее сердце, и представляла его. Не на арене, а в своей номерной гостинице. Одного. Раздраженного, возбужденного, с телефоном в руке, глядящего в темноту такими же голодными глазами. Через час, когда за окном уже начинало сереть, ее пальцы сами набрали ответ. Короткий, бездумный, импульсивный. Как прыжок без страховки. Алина (03:11): А что, если я скажу, что на мне сейчас только та старая, слишком большая футболка? Та самая, серая. И больше ничего. Она отправила сообщение и тут же зажмурилась, охваченная волной стыда и дикого, запретного возбуждения. Тело вспомнило все. Каждый его прикосновение, каждый поцелуй, каждый жест. Ответ пришел почти мгновенно. Владик (03:12): Черт. Ты точно хочешь меня добить. Футболка большая? Значит, сползает с одного плеча. Я прав? Их диалог перестал быть перепиской. Он стал тропой, по которой они шли навстречу друг другу вслепую, используя только слова как пальцы, как губы, как прикосновения. Он описывал, что хочет сделать, подробно, без стеснения, грубовато и в то же время с такой нежностью в деталях, что у нее перехватывало дыхание. Она, сначала смущаясь, потом все смелее, рассказывала, что чувствует, что представляет, куда кладет свою свободную руку, пока другая держит телефон. Это было странно, интимно до головокружения и бесконечно одиноко. В финале, когда она, прикусив губу, чтобы не закричать в подушку, выдохнула, а он прислал смайлик-демона и одно слово: «Взрыв», наступила тишина. Физическое напряжение спало, оставив после себя пустоту, еще более зияющую, чем прежде. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала себя опустошенной и виноватой. Это помогло? Да. На секунду. Но теперь расстояние ощущалось не как километры, а как пропасть между реальным миром и миром их цифровых фантазий. Между теплом его тела и холодным экраном телефона. Утром пришло новое сообщение. Там не было ни намека на ночную исповедь. Только: Владик (09:47): Сегодня у нас генеральная. Весь день буду в зале. Думай обо мне. Только не так, как ночью. А то сорвусь по-настоящему. И подпись: Твой танцующий дурак. Алина улыбнулась, горько и нежно. Он был прав. Он был дурак. И он был ее. Только на расстоянии. Только в словах. И, как оказалось, этого было одновременно и слишком много, и чудовищно мало. Игра с огнем по переписке только разожгла пламя, но согреться у него не получалось. Она все равно замерзала.