Часть 4

Приезд его не был внезапным. Он созревал, как гнойник, в каждом их разговоре, в каждой тягостной паузе, в каждой фразе «если бы ты был здесь». Он перестал спрашивать «что если» и однажды, среди ночи, его голос в трубке прозвучал хрипло и окончательно: «Я еду. Завтра. Я не могу больше. Я куплю билет на первое, что поедет в твою сторону». Она не стала отговаривать. Слов не было. Было только безумное, птичье биение сердца под ребрами и тихий ужас от мысли, что сейчас виртуальное станет реальным. А вдруг магия испарится? Вдруг она – просто девушка из цирка, а он – уставший парень с дорожной сумкой, и между ними не останется ничего, кроме горького осадка от нереализованных фантазий? Он приехал под утро, когда город еще спал, окутанный предрассветной синевой. Она ждала его у своего подъезда, кутаясь в старый пуховик поверх пижамы. Из такси вышел не тот гламурный демон с фотографий из Саратова. Он был в помятом худи, с огромными тенями под глазами, и держался за маленький рюкзак так, будто это был якорь. Увидев ее, он просто остановился. Они смотрели друг на друга через пятачок заснеженного двора, как два призрака, материализовавшихся из цифровой мглы. Потом он бросил рюкзак в снег и за два шага преодолел расстояние между ними. Он не обнял ее. Он впился в нее. Его руки вцепились в ее плечи, потом обхватили ее целиком, прижимая так, что кости затрещали. Он дрожал. Дрожал мелкой, нервной дрожью. И зарылся лицом в ее шею, в волосы. «Боже, ты пахнешь так… по-настоящему», — прохрипел он, и его голос сорвался. Это не был голос соблазнителя из телефонных эротических сессий. Это был голос утопающего, нашедшего землю под ногами. Они молча поднялись в ее однокомнатную клетушку. Дверь закрылась, и мир сузился до четырех стен. Здесь пахло ею, ее жизнью, ее одиночеством. Он стоял посреди комнаты, скинув куртку, и осматривался, словно пытаясь вписать себя в этот пейзаж. «Ну, вот и я», — сказал он глупо, и она вдруг рассмеялась. Звонко, истерично, срывающимся смехом, за которым тут же подступили слезы. Больше слов не понадобилось. Он пересек комнату и поймал ее смех своим ртом. Этот поцелуй был не похож ни на один их предыдущий — ни на отчаянный в коридоре, ни на те, что рождались в их фантазиях. Он был медленным, исследующим, невероятно сосредоточенным. Как будто он проверял: та ли это губа, тот ли изгиб, то ли тепло. Он пил ее, вкус за вкусом, и она отвечала ему, запуская руки в его волосы — они оказались жестче, чем она представляла, и пахли чужим шампунем и дорогой. Он не торопился. Вся их переписка, весь этот месяц изнурительного ожидания, вылились теперь в неспешное, почти ритуальное раздевание. Каждая застежка, каждый крючок требовали внимания. Он снял с нее пижамную футболку, и его пальцы скользнули по ее коже — не виртуальные, а самые что ни на есть настоящие, шершавые от канатов и горячие. «Ты… совсем не такая, как я представлял», — прошептал он, глядя на нее. И в его взгляде не было разочарования. Было изумление. Благоговение. «Ты лучше. Ты реальная». Он опустился на колени прямо на старый ковер, притянул ее к себе и прижался губами к ее животу. Она вскрикнула, опершись руками на его плечи. Все, что они описывали словами, все сценарии, которые строили в темноте, оказались лишь бледной тенью реальности. Никакие слова не могли передать, как дрожь пробегает по ее коже под прикосновением его языка. Как его дыхание обжигает. Как его руки, сильные и уверенные, держат ее, не давая упасть. Он поднял голову, его глаза в полумраке комнаты горели темным, почти черным огнем. «Я хочу все. Сразу и медленно. Я столько всего себе представлял…» «Покажи», — выдохнула она. И он показал. Он переносил ее с кровати на пол, с пола на стену, воплощая в жизнь те самые фантазии, что рождались в тысячах километрах друг от друга. Но теперь между ними не было ни экрана, ни помех. Было только тело. Его тело — мускулистое, гибкое, покрытое свежими синяками и старыми шрамами, которое она наконец могла не только представлять, но и чувствовать под своими ладонями, губами. Его запах — теперь уже не призрачный, а густой, пряный, смешивающийся с ее собственным. Это не был просто секс. Это было падение без сетки после долгой подготовки. Это было долгожданное столкновение двух реальностей, и они не разрушили друг друга, а сплавились воедино в жарком, липком, беззвучном крике. Когда волна наконец отхлынула, он не отпустил ее. Притянул к себе, прижал спиной к своей груди, обвил руками так крепко, как будто боялся, что она растворится. Тело его было горячим и влажным, сердце стучало у нее под ухом бешено, но ровно. В тишине комнаты слышалось только их тяжелое дыхание, постепенно выравнивающееся. «Вот и все, — хрипло проговорил он, целуя ее в макушку. — Больше я никуда не уеду». Она повернулась к нему, вглядываясь в его лицо, так близкое, что она могла пересчитать каждую ресницу. «А контракт? Танцы?» Он пожал плечами, и в этом жесте было столько дерзкого, владовского безразличия ко всему миру, что у нее перехватило дыхание. «Плюну. Найду работу здесь. Буду учить детей или мыть слонов. Не знаю. Не волнует». «Ты сошел с ума», — прошептала она, но внутри все пело. Это было безумие. Прекрасное, эгоистичное, разрушительное безумие. «Да, — согласился он, и его губы растянулись в той самой ухмылке, которую она так боялась забыть. — Сошел. Из-за тебя. И я ни капли не жалею». Он потянулся к своему рюкзаку, валявшемуся у кровати, и достал оттуда не одежду, а маленькую, помятую коробочку. Это был не обручальный конверт, а скромная коробка из кафе. Внутри лежал один-единственный пончик, уже, конечно, раздавленный в пути. «Я купил это в аэропорту. Хотел привезти тебе что-то красивое. А потом понял, что все это — мишура. Все эти гламурные штуки — не про нас. Про нас вот это, — он кивнул на разбитый десерт и на них, сплетенных на смятой постели. — Настоящее. Неидеальное. И больше мы его не отпустим». Алина взяла раздавленный пончик . Он был лилового цвета, со вкусом лаванды. Она отломила крошечный кусочек и положила ему в рот. Потом попробовала сама. Сладко. Терпко. Совершенно не так, как она представляла. Он обнял ее снова, и на этот раз в его объятиях не было отчаяния. Была усталая, тяжелая, абсолютная уверенность. За окном рассветал новый день. День, в котором не было тысячи километров. Не было холодного экрана телефона. Был только он — ее летающий дурак, упавший с небес прямиком в ее объятия. И они больше не расставались. Не потому что не могли, а потому что устали пытаться жить в двух разных мирах. Теперь их мир был здесь. В этой комнате, в этом городе, в этом настоящем, пахнущем краской, лавандой и им. И этого было больше чем достаточно.