Часть 3

Телефон стал продолжением ее руки. Тяжелым, теплым, пульсирующим невидимой жизнью куском пластика и стекла. Он Он ждал в кармане фартука , когда она помогала на кухне.Он светился в темноте ночи на тумбочке, как маяк в океане ее одиночества. Игра переросла в ритуал. В наркотик. Сначала это были лишь ночные сообщения, откровенные и жаркие, как вспышки магния. Потом пришли голосовые. Сначала короткие, сбивчивые. Потом — долгие, тягучие, наполненные его дыханием, шепотом, низким стоном, когда она, зажмурившись, делала то, о чем он просил. Он приказывал. Не как тиран, а как режиссер, знающий каждую искру в ее теле лучше ее самой. — Алина, — его голос в наушниках был шершавым, прямо в ухе, будто он лежал рядом, касаясь губами ее кожи. — Положи руку туда, где тебе жарко. Медленно. И представь, что это моя рука. Что это я вспоминаю, как ты вся сжимаешься, когда я делаю вот так... Она тонула. С каждым днем, с каждым таким «сеансом» она погружалась все глубже. Реальность расплывалась. Запах цирка — пыли, животных, сладкой ваты — переставал быть родным. Он был просто фоном для той, другой жизни, что происходила в ее голове и в эфире между двумя сотовыми вышками. Она влюбилась. Не в того дерзкого, самоуверенного Влада из коридора. А в этого — уязвимого, ночного, разбитого расстоянием. В того, кто в три часа утра по парижскому времени мог прошептать: «Мне сегодня приснилось, как ты красишь мне губы. Глупо, да?», а через час, после того как она, смеясь, ответила, прислать голосовое, от которого у нее подкосились ноги, такое откровенное и наполненное желанием, что в коморке стало нечем дышать. Она ловила себя на том, что смотрит на свои руки — те самые, что он так подробно описывал, — и чувствовала его прикосновения как ожоги-воспоминания. Она покупала новое белье — шелковое, черное, — зная, что он его никогда не увидит, но надеясь, что как-нибудь ночью она опишет ему его текстуру, а он представит. Она жила от одного сигнала телефона до другого. Но за каждой ночью следовало утро. И в эти утра его сообщения менялись. Они были короткими, деловыми: «Спектакль. Позже», «Репетиция до ночи», «Устал. Сплю». А вокруг нее кипела жизнь цирка — шумная, телесная, настоящая. Молодой жонглер Саша начал задерживаться у ее точки под предлогом поправить грим, и его взгляд был теплым, осязаемым, здесь и сейчас. А она ловила себя на мысли: «Влад сейчас спит. Интересно, он вчера закончил тем, что уснул с телефоном в руке, как я?» Однажды ночью все пошло не так. Он был на взводе, зол на весь мир, выпившим. Его голос звучал резко, почти жестоко. — Расскажи, ты одна? — потребовал он. — Да, — прошептала она, уже чувствуя знакомый трепет, смешанный с тревогой. — Докажи. Включи камеру. Хочу видеть тебя. Алина замерла. Они никогда не делали этого. Их общение строилось на словах, голосах, воображении. Камера была переходом в другую лигу. Это было слишком реально. Слишком опасно. — Влад, нет. Я не могу. — Почему? Стесняешься? Или не одна? — в его голосе прозвучала та самая ревнивая, язвительная нотка, которая раньше сводила ее с ума, а сейчас пронзила ледяной иглой. — Я просто... не хочу. Давай как раньше. Ты расскажешь, а я... — Я устал от рассказов, Алина! — он оборвал ее, и в трубке послышался звук разбитого стекла. — Я устал жить в этом чертовом виртуальном мире! Я хочу видеть! Хочу, чтобы ты видела меня! Его крик был полон такого отчаяния, такой безнадежной тоски, что у нее сжалось сердце. Она понимала. Она тоже устала. Но камера... Это было как сорвать последние покровы, вывернуть душу наизнанку перед экраном. Признать, что это — все, что у них есть. Навсегда. — Я не могу, — повторила она тихо, и в голосе задрожали слезы. — Прости. На другом конце воцарилась долгая, гнетущая пауза. Потом он тихо, почти беззвучно, выдохнул: — Понятно. Ладно. И сбросил. Он не звонил три дня. Три бесконечных, пустых дня, когда телефон молчал, как камень. Она писала ему — сначала осторожно, потом отчаянно, — но ответов не было. Она чувствовала себя так, будто отрезала последнюю нить, связывающую ее с живой водой, и теперь медленно умирала от жажды в самой середине океана. На четвертый день пришло сообщение. Без приветствия, без объяснений. Владик (04:22): Мне приснилось, что я в том коридоре. И ты там. И я не уезжаю. Я просыпаюсь, и здесь темно, и пахнет чужими духами. И я ненавижу себя за то, что сорвался на тебя. Просто... я так по тебе скучаю, что это сводит с ума. Это больно, Алина. Она читала эти строки, сидя на полу в гримерке среди разбросанных париков, и рыдала, прижав телефон к груди. Она была влюблена. Безнадежно, идиотски, насквозь. В человека, который существовал для нее в виде букв на экране и голоса в наушниках. В мираж. В боль. Она ответила, стирая слезы тыльной стороной ладони: Алина (07:15): Я тоже скучаю. И мне тоже больно. И я не знаю, что с этим делать. Он не ответил на сообщение. Но вечером, когда она уже гасила свет, телефон завибрировал. Не сообщение. Звонок. Она приняла его, не дыша. — Привет, — сказал он. Его голос был чистым, без алкоголя, просто усталым до самого дна. — Привет. — Давай просто помолчим, — предложил он. — Представим, что мы вместе. Лежим и смотрим в один потолок. И они молчали. В тишине слышалось лишь их дыхание — его, ровное и глубокое, и ее, чуть сбивчивое. Через сотни километров, поверх границ и океанов, они просто лежали и слушали, как дышит другой. Это было самое откровенное, самое страшное и самое настоящее, что происходило между ними за все эти недели. Алина закрыла глаза. Да, она была влюблена. В электрические цепи и бумажные сердца. И знала, что это обречено. Но пока звучало его дыхание в трубке, она могла притворяться, что они — вместе. И этого, как ни ужасно это было признавать, ей пока хватало, чтобы жить.