Начало. Воскрешение Мадары и Мизуми.

      Тёмный зал, освещённый лишь тусклым мерцанием печатей, казался застывшим во времени. Воздух был пропитан запахом земли и древних ритуалов. В центре помещения, выстроенные в ряд, стояли массивные деревянные гробы с приоткрытыми крышками. В них, словно изваяния, застыли двое: Мадара Учиха и его жена Мизуми. Их лица были бледны, глаза закрыты, а тела неподвижны. Казалось, сама смерть не решилась до конца завладеть ими.       Обито, закутанный в чёрный плащ, замер на пороге. Его оранжевая спиральная маска едва уловимо дрогнула, когда взгляд скользнул по фигурам в гробах. Внутри всё оборвалось. Он знал эти силуэты. Знал каждую линию, каждый изгиб, даже спустя годы, даже сквозь пелену времени. — Кабуто… — голос Обито прозвучал глухо, будто издалека. — Как… как ты их нашёл? — Кабуто, стоявший у изголовья гробов, медленно обернулся. Его очки отразили тусклый свет, скрывая выражение глаз. Он был спокоен, слишком спокоен для того, кто только что продемонстрировал невозможное. — Это не так сложно, как кажется, — произнёс он ровным, почти будничным тоном. — Земля хранит многое. Особенно тех, кто оставил после себя след.       Обито шагнул вперёд, но ноги будто приросли к полу. Он смотрел на Мадару, на его строгие черты, на едва заметную складку между бровей, на руки, сложенные вдоль тела. Рядом Мизуми. Её длинные волосы рассыпались по деревянному ложу, а губы, казалось, вот‑вот дрогнут в полуулыбке. Но нет. Ни дыхания, ни биения сердца. Только иллюзия жизни. — Они…не оживлены, — наконец выдавил Обито, и в его голосе проскользнула нотка страха. — Почему они просто стоят? — Техника Эдо Тенсей требует времени, — Кабуто провёл рукой над гробом Мадары, и печати на дереве вспыхнули багровым. — Сейчас они лишь сосуды. Но скоро…скоро в них вернётся сила.       Обито сжал кулаки. Воспоминания нахлынули волной, холодный взгляд Мадары, тихий смех Мизуми, которую он почти забыл. Всё это было похоронено глубоко внутри, а теперь вот, перед ним. Реальное. Пугающее. — Ты понимаешь, что делаешь? — прошептал Обито, и в его голосе прозвучала не угроза, а скорее отчаяние. — Мадара…он не тот, кого можно контролировать. — Кабуто усмехнулся едва заметно, краешком губ. — Я и не собираюсь его контролировать. Я даю ему возможность завершить то, что он начал. А ты… — он на мгновение задержал взгляд на Обито, — ты ведь тоже этого хочешь, не так ли?       Обито не ответил. Он снова посмотрел на гробы. Мадара и Мизуми оставались неподвижны, но в этой неподвижности чувствовалась скрытая мощь, словно буря, замершая перед тем, как обрушиться на мир.       Тишину разорвал глухой стук, одна из печатей на гробу Мизуми треснула. Тонкая струйка дыма поднялась в воздух, и на миг показалось, что её пальцы едва заметно шевельнулись. Обито отступил. В его глазах, скрытых маской, мелькнул не страх, а что‑то глубже. Что‑то, что он давно пытался похоронить. Кабуто же лишь кивнул, словно подтверждая свои мысли. — Скоро всё начнётся, — тихо произнёс он. — И этот мир уже не будет прежним.       Воздух в зале сгустился, словно пропитанный напряжением. Тишину разорвал глухой, скрежещущий звук, Мадара медленно приподнялся в гробу. Его движения были резкими, будто он с трудом подчинял собственное тело. Первым, что он сделал, осмотрел свои руки. Пальцы дрожали, кожа казалась неестественно бледной, почти прозрачной. Он сжал кулаки, разжал, снова сжал будто проверял, действительно ли это его тело, действительно ли он здесь. Затем его взгляд скользнул вправо. Мизуми всё ещё стояла неподвижно, её черты оставались застывшими, словно вырезанными из мрамора. Процесс воскрешения не завершился, она была где‑то между мирами, ни живая, ни мёртвая.       Глаза Мадары вспыхнули алым. Не шаринган, нечто более древнее, более яростное. Он резко повернулся к Обито и Кабуто, и в этом движении чувствовалась такая мощь, что даже воздух будто содрогнулся. — Зачем вы это сделали? — его голос прозвучал низко, глухо, словно из глубин земли. — Вам что, надоело жить?       Каждое слово было пропитано гневом, не просто раздражением, а холодной, всепоглощающей яростью того, кто видел смерть и выбрал её. Обито попятился. Несмотря на маску, его лицо похолодело. Он знал этот взгляд. Знал, что за ним следует. Кабуто, напротив, остался неподвижен. Он лишь слегка наклонил голову, будто изучая реакцию воскрешённого. — Мы дали вам шанс завершить то, что вы начали, — спокойно ответил он. — Мир нуждается в вашей силе. — Мадара рассмеялся коротко, резко, без тени веселья. — Мир? — он сделал шаг вперёд, и доски под его ногами треснули. — Вы думаете, я хотел вернуться? Вы думаете, моя воля это игрушка для ваших амбиций? — Его взгляд снова метнулся к Мизуми. В нём на миг промелькнуло что‑то человеческое, тревога, почти страх. Но тут же исчезло, сменившись ещё большей яростью. — Вы не понимаете, что натворили, — прошептал он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Смерть это не дверь, которую можно открыть и закрыть по своему желанию. Вы потревожили то, что должно было остаться в покое.       Он медленно поднял руку, и чакра вокруг него заклубилась, как живой туман. Даже незавершённый процесс воскрешения не мог сдержать его силу она прорывалась сквозь границы, словно лава сквозь трещины в земле. Обито наконец нашёл в себе силы заговорить: — Мадара… мы думали, ты захочешь… — Вы думали? — перебил он, и его голос эхом отразился от стен. — Вы решили, что можете решать за меня? За нас? — Он снова посмотрел на Мизуми, и на этот раз в его взгляде мелькнуло что‑то ещё, не гнев, а боль. Глухая, невысказанная. — Когда она очнётся… — он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Когда она увидит, что вы с нами сделали…вы пожалеете, что не оставили нас в покое.       Мизуми очнулась резко, словно вынырнула из бездонной тьмы. Её глаза распахнулись, и первое, что она увидела, два незнакомых силуэта: Кабуто в очках, с холодной усмешкой, и Обито, застывший в нерешительности.       В тот же миг её тело отреагировало само. Из ладони вырвались золотые цепи чакры, сияющие, словно расплавленное солнце. Они рванулись вперёд с нечеловеческой скоростью, обвивая запястья Кабуто и Обито в одно мгновение. Звонкий щелчок, и оба оказались скованы, не в силах пошевелиться. Но стоило чакре выплеснуться, силы Мизуми иссякли. Ноги подкосились, и она начала падать. Мир перед глазами поплыл, очертания размылись. — Мизуми!       Голос Мадары прорвался сквозь туман в её сознании. Он оказался рядом в долю секунды, сильные руки подхватили её, не дав коснуться холодного пола. Она почувствовала тепло его ладоней, твёрдость его плеч, на которые невольно оперлась. — Ты… — прошептала она, пытаясь сфокусировать взгляд. — Ты здесь… — Да, — коротко ответил он, но в этом «да» было больше, чем просто слово. В нём читалась и тревога, и облегчение, и гнев, который всё ещё клокотал внутри. Он оглядел помещение, Кабуто, пытающийся разорвать золотые цепи, Обито, молча наблюдающий за происходящим, гробы, печати, тусклый свет. Всё это вызывало лишь отвращение. — Мы уходим, — твёрдо произнёс Мадара.       Не дожидаясь ответа, он поднял Мизуми на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой, словно её тело ещё не до конца вернулось в этот мир. Но её пальцы сжали его плечо, и это прикосновение придало ему решимости. Шаг. Второй. Третий. Они двинулись к выходу. Золотые цепи, сковывающие Кабуто и Обито, затрепетали, но не разорвались, Мизуми вложила в них всю свою волю, пусть даже её силы были на исходе. — Вы ещё пожалеете, — тихо, почти шёпотом, произнёс Кабуто, но его голос потонул в гулком эхе пустого зала.       Обито молчал. Его маска скрывала выражение лица, но в глазах, скрытых за оранжевым спиральным узором, читалось нечто неуловимое, не страх, не гнев, а скорее осознание того, что они разбудили силу, которую уже не смогут контролировать. Мадара, не оборачиваясь, шагнул за порог. Холодный ветер снаружи ударил в лицо, но он лишь крепче прижал к себе Мизуми. — Держись, — прошептал он. — Мы вернёмся домой.       И они исчезли во тьме, оставив позади лишь мерцающие остатки золотых цепей и тишину, которая теперь казалась зловещей.       Они ушли довольно далеко от убежища Кабуто. И остановились в большом лесу. Мадара осторожно опустился на раскидистую ветвь древнего дуба. Его руки всё ещё крепко держали Мизуми. Лес вокруг молчал, лишь изредка шелестели листья под лёгким ветром. Мизуми приоткрыла глаза, её взгляд был затуманен, но в нём читалась мучительная тревога. Она оперлась на плечо Мадары, пытаясь собраться с мыслями. — Наш сын…Сора, — её голос звучал тихо, почти беззвучно, но в этих словах было столько боли, что даже Мадара на миг замер. — Как думаешь, что с ним?       Мадара сжал губы. Этот вопрос пронзил его, как клинок. Он знал, о чём она думает, о последнем задании, о той роковой битве, о шестнадцатилетнем Соре, который так и не успел стать взрослым.Он медленно выдохнул, подбирая слова. — Мы не знаем наверняка, — наконец произнёс он, и его голос, обычно твёрдый и властный, звучал непривычно мягко. — Но если он жив…он сильный. Как и ты.       Мизуми закрыла глаза, и по её щеке скользнула слеза. Она вспомнила Сору, его улыбку, его упрямый взгляд, его настойчивость. В шестнадцать лет он уже сражался наравне со взрослыми, но в его глазах всё ещё горел детский азарт, вера в то, что мир можно изменить. — Мы оставили его, — прошептала она, и в её голосе прозвучало обвинение, но не ему, себе. — Мы не смогли защитить его. — Мадара медленно поднял руку и коснулся её лица. Его пальцы были холодными, но прикосновение согревало. — Мы не оставили его, — твёрдо сказал он. — Мы просто…не успели. Но это не конец. Мы найдём его. Я обещаю. — Она посмотрела на него, в её глазах всё ещё стояла боль, но теперь к ней примешивалась слабая надежда. — Как? — спросила она. — Мы даже не знаем, где он. Мы сами едва вернулись из…оттуда. — Мадара выпрямился. В его взгляде вспыхнул прежний огонь,не безумие, не ярость, а холодная решимость. — Сначала ты восстановишь силы, — сказал он. — А потом мы начнём искать. Я не позволю, чтобы ещё кто‑то из нашей семьи исчез.       Мизуми глубоко вздохнула. Она знала, что он не бросает слов на ветер. Если Мадара что‑то обещал, он делал. Даже если для этого нужно было перевернуть весь мир. Она слегка кивнула, затем прижалась к его плечу. На мгновение они замерли так, два воина, потерявшие всё, но всё ещё цепляющиеся за то, что осталось. Лес продолжал молчать, но где‑то вдали, за горизонтом, уже зарождался новый день. И в этом дне был шанс, слабый, почти неуловимый, но всё же шанс.