Часть 17. Медные шахты.

С того рокового дня, как Чёрный Дракон пал, прошёл почти год, и за этот год мир, который Лили знала и любила, превратился в выжженную пустыню. Запретный лес, прежде манивший прохладой и тайной, теперь стоял угрюмым оплотом смерти. Окрестные жители в суеверном ужасе обходили его стороной, шепчась о том, что сама земля там отравлена дыханием поверженного хозяина. Все, кто приложил руку к его низвержению, уходили один за другим — тихо, неизбежно, точно вычеркнутые невидимым пером из книги жизни. Джеймс Поттер был последним в этом списке обречённых. Когда проклятие настигло и его, Лили окончательно впала в отчаяние. Глядя на Гарри, своего единственного сына, она с ужасом понимала, что не переживёт этой новой утраты. И тогда, ведомая этим эгоистическим, но священным чувством материнства, она решилась на страшное: идти к Северусу на поклон. Она пробиралась по заросшей тропе, и сердце её сжималось от горечи. Лес, где когда-то они с Северусом — два нищих, но окрылённых мечтами ребёнка — играли в рыцарей и принцесс, ныне пребывал в оглушительном, зловещем оцепенении. Здесь не пели птицы, и даже ветер, казалось, боялся шелестеть листвой. Каждый случайный звук заставлял её кровь стынуть в жилах, пробуждая первобытный, животный страх. Наконец среди переплетения ветвей показался его домишко — жалкое, покосившееся строение, которое время и забвение не пощадили. Сад, некогда пестревший цветами, зарос колючим чертополохом. Всё здесь дышало упадком, но Лили всем своим существом чувствовала: хозяин дома. — Северус! — позвала она, и голос её, нерешительный и боязливый, прозвучал жалко в этой пустоте. — Северус, я знаю, ты здесь! Ответом ей было молчание — тяжёлое и пыльное. — Северус, я не хотела!.. — Лили опустилась на колени прямо в дорожную грязь, не заботясь более о чистоте своего платья. — Я не думала, что всё закончится такой бедой. Я всего лишь хотела спасти свою семью… Я велела Джеймсу просить у тебя чешую, я не знала, что он… — Она осеклась, не в силах произнести последние слова. — Прояви милосердие! Мой сын… он всё, что у меня осталось. Сними с него это заклятие! Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Лили, собрав остатки своего мужества, поднялась на крыльцо и толкнула рассохшуюся дверь. Но едва она переступила порог, как реальность пошатнулась. На мгновение ей показалось, что она провалилась в морок: шёлковые ширмы, тонкий аромат благовоний, мебель из чёрного дерева — всё это так не вязалось с нищетой фасада, что у Лили закружилась голова. На столе сверкал открытый ларец; блеск золота и драгоценных камней ударил ей в глаза, заставив на миг забыть о цели визита. — Ты наконец-то пришла, — раздался за её спиной голос, холодный и ровный. Она обернулась и замерла. Перед ней стоял Северус, но в нём не осталось и следа от того нескладного, вечно смущённого мальчика, которого она привыкла презирать и жалеть. Теперь на нём были богатые одежды, а его взгляд — прямой, пронзительный — более не искал убежища. Он смотрел на неё так, словно читал её душу, как открытую книгу. — Северус… Слава богу… — выдохнула она, бросаясь к нему. Она обняла его, пытаясь пробудить в нём того мальчика, который когда-то смотрел на неё с обожанием. Но его тело было твёрдым и холодным, как статуя. — Я так виновата… У меня нет права просить… — прошептала она, заглядывая в его непроницаемые чёрные глаза. — Но Гарри — мой сын. Прошу тебя… Умоляю… Я сделаю всё… всё что угодно, только спаси его. — Всё что угодно? — переспросил он, и в его голосе проскользнула интонация, которую Лили не смогла разгадать. — Да, — едва слышно ответила она. Он коснулся её подбородка своими длинными, тонкими пальцами. Взгляд его медленно обвел её лицо, и Лили почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала, что этот человек любил её всю жизнь той болезненной, верной любовью, которая не знает прощения. Она понимала: если она сейчас пожертвует своей гордостью, если подарит ему немного ласки, он не сможет ей отказать. Лили перевела дух, подавляя в себе нарастающую брезгливость. — Я знаю, чего ты хочешь, — прошептала она, и её руки скользнули ему на плечи. — Если ты пообещаешь, что Гарри будет жить, то я… я буду твоей. Только твоей. Её губы коснулись его рта в коротком, расчётливом поцелуе. В глазах Северуса вспыхнуло пламя, которое Лили приняла за знакомую ей страсть. Он обнял её с неистовством человека, который слишком долго голодал. Его поцелуй был жадным, требовательным; он словно вбирал в себя всё её отчаяние, её скрытую неприязнь и её горькую сладость. — Обещаю… с ним всё будет в порядке, — прохрипел он, и Лили сдалась. Она позволила ему отнести себя на кровать, на эти неправдоподобно мягкие шёлковые простыни. Её огненные волосы разметались по подушке, и она была ослепительно хороша в своем притворстве. Северус принял её жертву без остатка. Он обладал ею снова и снова, точно хотел за одну ночь вознаградить себя за годы одиночества. От крайнего изнеможения она забылась тяжёлым, бездумным сном. Но когда рассвет, серый и холодный, заглянул в окно, волшебство рассеялось, как утренний туман. Она очнулась на прогнившем, пахнущем плесенью матрасе в полуразрушенной лачуге. Ни шёлка, ни золота — лишь пыль и запустение. Северус исчез. — Северус! — испуганно выкрикнула она, судорожно прикрываясь обрывками платья. — Северус, ты обещал! Тихий, сухой смех донёсся откуда-то из углов хижины. — Как я и обещал… с ним всё будет в порядке… до его двадцать первого дня рождения. Лили побелела от ужаса, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты обманул меня! — взвизгнула она в бессильной ярости. — Как ты можешь быть со мной таким жестоким?! — В жестокости мне никогда не сравниться с тобой, Лили, — раздался его голос и затих навсегда, оставив её одну среди руин её собственной лжи.

***

Теперь его губ касались другие губы — быть может, не столь искушённые в искусстве обольщения, как у Лили, но в их мягкости таилась та же ложь. Северус горько усмехнулся про себя: история повторялась с беспощадной точностью. Людям всегда было нужно от него лишь одно — его драгоценная чешуя. И он знал, что это лишь вопрос времени — когда Гермиона наберётся храбрости и попросит его о ней. Она отстранилась, охваченная девичьим смущением, столь естественным и милым, что за ним она совершенно не заметила той бури, что только что пронеслась в его душе, оставив после себя лишь выжженную пустоту. — Спокойной ночи, — прошептала она с нежностью, которая могла бы показаться искренней, и отвернулась. Северус не выпустил её из объятий. В нём проснулось холодное, злое упрямство. Если она решила сыграть с ним в эту опасную игру, если она выбрала роль любящей жены ради своей выгоды — что ж, он подыграет ей. Северус придвинулся ближе, вдыхая сладкий, дурманящий аромат её волос, который напомнил ему о весенних цветах, обречённых завянуть в разгар лета. — Спокойной ночи, — пробормотал он так же тихо, и в его голосе не было слышно ни капли той борьбы, что терзала его мгновение назад. Его сердце наконец успокоилось, скованное льдом привычного недоверия, а разум стал пугающе ясен. Лишь глухая, тупая досада на самого себя — досада человека, который на краткий миг позволил себе безумную роскошь поверить в искренность женских чувств, — продолжала привычно сжимать ему грудь, напоминая о том, что в этом мире за всё приходится платить.

***

Последующие дни потекли в той привычной колее мелких домашних забот, которые обычно заполняют жизнь женщины, не оставляя времени для глубоких раздумий. И всё же в самой атмосфере дома что-то неуловимо изменилось. Гермиона, прежде старавшаяся не попадаться ему на глаза, теперь всё чаще стала заглядывать в его кабинет, придумывая для этого самые невинные, надуманные предлоги. То она приносила ему дымящееся угощение, робко ставя поднос на край стола, то вдруг замирала в дверях с невинным видом, подыскивая слова, чтобы спросить совета в деле, с которым прежде прекрасно справлялась сама. Северус с ленивым, почти кошачьим любопытством наблюдал за этим представлением. Он слишком хорошо знал цену этим внезапным порывам заботливости, и её старания — столь явные и по-детски неумелые — втайне забавляли его. Ему было почти интересно, как далеко она зайдет в своей нежной лжи, прежде чем маска наконец даст трещину. И вскоре такой день настал. Гарри снова слёг, терзаемый той мучительной головной болью, что изнуряла его тело и дух. Мистер Грейнджер лично приготовил для него укрепляющий отвар, но к вечеру юноше требовалась вторая порция, а запасы корня белоцвета иссякли. Достать его в городе было почти невозможно: корень стоил целое состояние, и редкий лавочник решался держать такой товар в своих закромах, опасаясь разорения или грабежа. Джинни, бледная и осунувшаяся от бессонных ночей, не отходила от постели Гарри ни на шаг, ловя каждое его прерывистое дыхание. Гермиона вместе с отцом в растерянности перебирали пустые пучки трав, пытаясь найти хоть какую-то замену, но всё было тщетно. И тут Гермиона вспомнила: в саду при храме, глубоко в лесу, среди диких цветов и трав, она видела те самые резные ростки. Но одна только мысль о том, чтобы в одиночку ступить под сени Запретного леса, заставляла её сердце замирать от ужаса. Свежи ещё были воспоминания о тех жутких тварях, что едва не растерзали её в прошлый раз. Она знала лишь одного человека, способного обуздать лесную тьму, — стать её защитником в этом опасном походе. Собрав всю свою волю, Гермиона направилась к кабинету Северуса. Она решила попросить его проводить её.

***

Известие о том, что Поттер снова слёг, пораженный проклятием, достигло Северуса в тот час, когда он пребывал в состоянии того мрачного и тягостного ожидания, которое всегда предшествует развязке. Он сидел в полумраке своего кабинета, прикрыв глаза, и во всей его фигуре читалось холодное торжество человека, знающего наперед все ходы этой жалкой житейской драмы. Когда же раздался робкий, нерешительный стук, слабая, полная горечи усмешка тронула его губы. Гермиона переступила порог, и во всей её фигуре — в лихорадочном блеске глаз, в капельках испарины на лбу и в том, как судорожно она сжимала пальцы, — он увидел лишь подтверждение своим мрачным догадкам. Она казалась ему актрисой, которая так разволновалась перед финальным выходом, что забыла слова своей роли. — Поттер снова слёг? — спросил Северус с тем напускным безразличием, за которым скрывалось глубокое, болезненное любопытство. Он медленно отпил чай, не сводя с неё глаз. — Да, — ответила Гермиона и подошла ближе, стараясь держаться прямо, хотя внутреннее волнение выдавали её движения. — И ты, конечно, пришла просить меня о помощи? — Как… как вы узнали? — Она замерла, и эта её растерянность показалась ему верхом притворства. Северус с сухим стуком поставил чашку на стол и поднялся. Его высокий, чёрный силуэт навис над ней, подавляя своей мощью. Он смотрел на её учащённое дыхание, на трепет губ и чувствовал лишь ядовитый прилив триумфа — триумфа человека, который оказался прав в своём неверии. — А зачем ещё тебе приходить ко мне? — произнёс он с той горькой, желчной усмешкой, которая была плодом его многолетнего разочарования в людях. — Неужели ты полагала, что я не разгадаю твоих намерений? Что я не пойму, зачем ты ежедневно приносила мне сладости и притворялась заботливой? Твои нежные речи… признаюсь, я даже заслушался, удивляясь твоему искусству. Сердце Гермионы ухнуло, точно она ступила в бездну. В это мгновение ей открылась вся глубина его заблуждения, и ей стало невыносимо больно. Неужели то сокровенное, нелёгкое признание, которое она доверила ему в ту ночь, он счёл лишь разменной монетой? Обида, жгучая и незаслуженная, подступила к горлу. — Ну что же ты? — Северус шагнул вперед и, больно сжав её подбородок, заставил смотреть себе в глаза. — Так расстроилась оттого, что я слишком проницателен? Тебе нужна моя помощь? Что ж, я помогу тебе. Но давай отбросим прелюдии. Одним резким, небрежным движением он смахнул со стола стопку бумаг и письменные принадлежности, точно отбрасывая в сторону всякие приличия. — Устраивайся поудобнее, — он бросил на неё насмешливый, злой взгляд. — Не обещаю быть нежным. В это мгновение в Гермионе проснулось то стихийное чувство собственного достоинства, которое сильнее всякого страха. Она, не помня себя, ударила его по лицу — сильно, наотмашь, так что рука её мгновенно онемела от боли. Северус отшатнулся. На его бледной щеке медленно проступал красный след, а в глазах застыло немое, почти испуганное изумление. — Мне не нужна ваша чешуя! — выкрикнула она сдавленным, прерывающимся голосом. — Я заботилась о вас… я была рядом, потому что хотела… — Порадовать меня? — Он фыркнул, пытаясь вернуть себе маску циника, но рука его невольно коснулась горящей щеки. — Неужели ты думаешь, что я поверю в эту нелепую ложь? Гермиона смотрела на него сквозь пелену слёз. Одна крупная слеза сорвалась и медленно покатилась по щеке, исчезая в воротнике её платья. Ей было до смерти унизительно стоять здесь, обнажив перед ним свою душу, которую он только что втоптал в грязь. Она смотрела на него и видела не монстра, а глубоко несчастного, искалеченного страданиями человека, в котором обида пустила такие глубокие корни, что он уже не различал ни искренности, ни лжи. Ей было жаль его, но ещё больше ей было жаль ту наивную девочку внутри себя, которая верила в исцеление этой израненной души. И это чувство было настолько тяжёлым, что она уже не могла оставаться здесь ни секунды. Гермиона поняла, что слова бессильны. Он не услышит её. Любые оправдания лишь укрепят его в его мрачной правоте. Проглотив комок слёз и ту невысказанную боль, которая теперь навсегда связывала их, она молча повернулась, чтобы уйти. Северус остался один в кабинете, оглушённый внезапно нахлынувшей тишиной. Щека всё еще горела от резкого, унизительного удара, но куда сильнее его терзала иная, внутренняя боль. «Неужели я ошибся? — билась в голове непрошеная мысль. — Нет, это невозможно!» Он слишком хорошо знал женщин, слишком часто видел, как за нежными улыбками скрывается холодный расчёт. Она ведь сама признала, что пришла просить о помощи. Ей нужна была его чешуя, чтобы спасти этого мальчишку Поттера, — в этом он не сомневался ни секунды. Он был уверен, что сейчас она стоит там, за дверью, прислушиваясь к каждому шороху и ожидая, когда он, сломленный раскаянием, выйдет умолять её о прощении. Но он не поддастся на эти дешёвые уловки. С яростью, граничащей с безумием, Северус опустился в кресло и уставился на дверь. Он ждал всхлипов, ждал шуршания платья, но за порогом царило мёртвое безмолвие. Звук её шагов давно растаял в длинных коридорах дома. Подавив в груди глухое, утробное рычание, он рывком поднялся и вышел наружу. День выдался пасмурным и тяжёлым; лето, казалось, устало от собственного зноя и медленно клонилось к закату. Сад более не блистал пышным цветением, и даже трава утратила свою сочную зелень, подёрнувшись пыльной желтизной увядания. — Господин культиватор, что вы здесь делаете? — Голос мистера Грейнджера, хмурый и встревоженный, заставил его вздрогнуть. Старик спешил в сторону лекарской, но при виде Северуса замер в явном замешательстве. — Разве Гермиона к вам не заходила? — спросил он, подозрительно оглядывая его застывшее лицо. — Заходила, — ледяным тоном отозвался Северус, выпрямляясь. — Тогда почему же вы здесь, а не с ней? — Растерянность на лице лекаря сменилась искренним возмущением. — Неужели вы отпустили её в Запретный лес одну? — В Запретный лес? — Северус почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. — Зачем ей туда идти? — Как зачем?! — Старик в конец растерялся, в отчаянии всплеснул руками. — За корнем белоцвета, конечно! Вы же сами сказали, что она была у вас. Неужели она не просила вас проводить её? Боже мой, эта упрямая девчонка сведёт меня в могилу! — Он принялся нервно метаться из стороны в сторону, бормоча проклятия. — Как она могла решиться на такое? Идти туда в одиночку… это же верная смерть! Слова старика Грейнджера ударили его сильнее пощёчины Гермионы. Северус замер, и на мгновение мир вокруг него перестал существовать — исчезли и пыльный сад, и суетливая фигура лекаря, и пасмурное небо. Осталась только звенящая, ледяная пустота. Значит, ей была нужна вовсе не его чешуя. Она пришла к нему, единственному, кому доверяла, чтобы просить о защите, а он встретил её грязными подозрениями. Его парализовало это внезапное, ослепительное прозрение. Все те годы, что он провёл в тени, лелея свои обиды и кутаясь в плащ из недоверия, оказались лишь долгой подготовкой к этому самому позорному финалу. Он мнил себя проницательным знатоком человеческих душ, а оказался лишь озлобленным слепцом, который растоптал единственное искреннее чувство, предложенное ему за целую вечность. Он вспомнил её взгляд — не тот лживый блеск, который он себе вообразил, а настоящую, глубокую боль в её глазах, когда она смотрела на него перед уходом. Она жалела его. И в этой жалости было больше любви, чем он заслуживал за всю свою жизнь. — Корень белоцвета… — эхом отозвался он, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. — Да, белоцвета! — старик почти плакал, дёргая его за рукав. — Она сказала, что видела его у храма в Запретном лесу. Но ведь он просто кишит нечистью! О чём она только думала? О чём вы оба думали?! Северус не ответил. Он чувствовал, как внутри него рушится последний оплот его гордости. Он уничтожил её веру в него с той же лёгкостью, с какой смахнул бумаги со стола. И теперь она была там, одна, в лесу, который он сам же наполнил кошмарами, пытаясь спасти человека, которого он ненавидел, — и делала это из чистой, незамутнённой доброты, в которую он отказался верить. Страх — не тот холодный расчётливый страх перед врагом, а дикий, первобытный ужас потери — внезапно хлынул в его кровь, возвращая способность двигаться. Если с ней что-то случится, он не просто останется один. Он останется наедине с тем чудовищем, в которое превратил себя сегодня в том кабинете. Не говоря ни слова, не глядя на причитающего Грейнджера, Северус сорвался с места. Он не пошёл — он бросился к стене леса, и его чёрные одежды взметнулись за спиной, точно крылья раненой птицы.

***

Гермиона шла быстро, почти бежала, плотнее кутаясь в накидку, точно та могла защитить её от ледяного холода, сковавшего душу. Ей нужно было успеть до заката, до того, как тени станут слишком длинными. Ветви дикого кустарника, словно живые, цеплялись за подол её платья, пачкая дорогую ткань землей и соком раздавленной травы, но она не обращала на это внимания. В её голове всё ещё звучали его слова, хлеставшие по лицу сильнее всякой пощёчины. Ей было так невыносимо стыдно и так больно, что в глубине души она почти желала, чтобы какая-нибудь лесная тварь положила конец этим мучениям. И лишь образ старого отца, ждущего её дома, заставлял её содрогаться от собственной трусости. Остановившись у знакомого ручья, она припала к воде, смывая жар негодования и следы слёз. Освежённая ледяной влагой, Гермиона с новым приливом сил преодолела последний подъём и толкнула рассохшиеся ворота. Перед ней предстала всё та же ветхая лачуга, печальный памятник человеческому одиночеству, но сад вокруг неё был так божественно прекрасен, что у Гермионы замерло сердце. Среди этого буйства красок она сразу заметила то, ради чего пришла, — резную, сочную зелень белоцвета. Опустившись на колени, она бережно высвободила из земли мощный, белёсый корень. Его силы хватило бы на несколько порций. Положив его в корзинку, она на мгновение замерла, глядя на тёмный проём двери. Там, в глубине дома, среди полос пыльного света, пробивавшегося сквозь дыры в крыше, белел безмолвный силуэт богини. Гермиона сделала шаг ближе, кожей чувствуя чьё-то незримое присутствие. Северус, скрытый во тьме своего убежища, не сводил с неё глаз. Он жаждал, чтобы она вновь переступила его порог, чтобы дала ему шанс искупить то безумие, что он сотворил в кабинете. — Подойди ко мне… — выдохнул он, и в этом шёпоте было столько отчаяния, сколько не знала ни одна молитва. — Умоляю… Но Гермиона осталась неподвижна. Её лицо, искажённое недавним горем, было для него красноречивее любых проклятий. — Лучше бы я… никогда не входила в этот дом, — горько прошептала она, и её слова, тихие, как шелест листвы, отозвались в его сердце погребальным звоном. — Тогда бы мне не пришлось встретиться с ним. Она опустилась на колени и низко поклонилась пустому порогу. — Богиня, — произнесла она, обращаясь к статуе, — у меня нет ничего, что сравнилось бы по ценности с этим даром… но я беру этот корень не в корыстных целях. Я хочу спасти человека, которого очень любит моя служанка Джинни. Я не могу безучастно смотреть на её страдания… Прошу, примите хотя бы это в знак моей благодарности. Она поднялась и, оставив на ступенях небольшой свёрток, поспешно ушла, ни разу не оглянувшись. Когда звук её шагов затих, Северус вышел из тени. Он поднял сверток и медленно развернул шёлковую ткань. На ладони его засиял нефритовый браслет — старинная вещь, принадлежавшая её матери, самое ценное сокровище, что было у Гермионы. Этот холодный камень был весомее всех клятв; он был бесспорным доказательством чистоты её помыслов. Северус вышел за ворота и обвёл лес тяжёлым, грозным взглядом. В эту ночь ни одно существо не посмеет высунуться из своей норы. Ни одна тень не коснётся её платья. Он встал на страже её пути, зная, что это единственное, что он ещё может сделать для женщины, чьё доверие предал так опрометчиво.

***

С того самого дня Гермиона более не переступала порог его кабинета. Прежние знаки внимания — рассыпчатое печенье, оставленное на подносе, невинные расспросы о его делах, даже мимолетные робкие взгляды — всё исчезло, точно смытое внезапным штормом. Она не искала его общества, не спрашивала совета и, казалось, превратила своё присутствие в доме в искусство быть невидимой. Если им всё же случалось столкнуться в коридоре, она лишь с почтением склоняла голову и вновь спешила по своим делам. Северус, прежде мнивший себя хозяином любого положения, теперь пребывал в мучительном оцепенении. Он не знал, как подступиться к этой новой, чужой Гермионе, чья мягкость обернулась терновым кустом. Каждый раз, когда он собирался заговорить, слова застревали в горле, отравленные его собственной гордостью и осознанием совершённой низости. Домочадцы, разумеется, не могли не заметить этой перемены. Тяжёлое, давящее безмолвие, воцарившееся между молодожёнами, ощущалось почти физически, точно грозовой фронт, зависший над обеденным столом. Но мистер Грейнджер, обладавший мудростью человека, видевшего немало крушений, наложил строгий запрет на любые расспросы. — Оставьте их, — велел он домашним. — Такие узлы люди должны распутывать сами. Посторонние руки лишь сильнее затянут петлю. И потому в доме воцарился негласный уговор: никто не заговаривал о случившемся. Жизнь текла своим чередом, внешне спокойная и размеренная, но в этой тишине Северус чувствовал, как с каждым днём между ним и Гермионой вырастает пропасть, которую, возможно, уже не суждено было перейти ни одному из них.

***

Настал день, когда отряд Скабиора, точно вестник неминуемой грозы, выстроился у ворот поместья. Кони, почуявшие запах дальней дороги и крови, нетерпеливо переступали по иссушенной пыльной земле. Наёмники ждали, и в их молчании сквозило опасное раздражение людей, привыкших жить мечом. То были закалённые бойцы, чьи лица, изборождённые шрамами от когтей нежити, служили им лучшими орденами. Они не прятали своих уродств под забралами шлемов, напротив — носили их с вызывающей гордостью выживших в аду. Гермиона, исполняя свой долг жены, вышла на крыльцо, чтобы проводить супруга. Вид этой свирепой кавалькады внушал ей липкий, тошнотворный страх, но ещё сильнее в её груди билась тревога за самого Северуса. Обида, глубокая и горькая, всё ещё отравляла её сердце, но мысль о том, что он может не вернуться из этой пасти безумия, заставляла её дыхание прерываться. — Будьте осторожны, мой господин, — тихо произнесла она, опускаясь в безупречном, исполненном холодного почтения поклоне. Северус подошёл к ней. Его движения были медленными, почти нерешительными. Он осторожно взял её ладони в свои, и этот жест, столь непривычный для его сурового облика, заставил её вздрогнуть. — Неужели ты даже не посмотришь на меня? — спросил он, тщетно пытаясь поймать её взгляд. Но Гермиона оставалась неподвижной. Она не подняла головы и ни разу не посмотрела ему в глаза. Она была тверда в своём решении хранить молчание. — Как это жестоко с твоей стороны, — с горькой усмешкой хмыкнул Северус, и в его голосе проскользнула непривычная нотка уязвимости. — Я ведь и в самом деле могу не вернуться из этого похода. — В жестокости… мне до вас далеко. Она высвободила свои руки — мягко, но решительно, лишая его последней связи с домом. Северус замер, оглушённый её словами. А Гермиона снова склонилась в поклоне и, не оглядываясь, скрылась в прохладной тени ворот.

***

— Должно быть, это истинное благословение — иметь такую преданную и покорную супругу, — заметил Скабиор, когда отряд углубился в чащу Запретного леса. Здесь кроны исполинских деревьев смыкались так плотно, что солнечный свет почти не пробивался к земле, уступая место вечным сумеркам. Даже их вышколенные боевые кони, привыкшие ко всему, нервно прядали ушами и шли неохотно, тревожно раздувая ноздри и с силой закусывая удила. — Вы послали за мной лишь для того, чтобы обсуждать достоинства моей жены? — ледяным тоном осведомился Северус, бросив на Скабиора уничтожающий взгляд. Тот лишь тихо усмехнулся в ответ, ничуть не смутившись. — Я попросил вас присоединиться к нам, потому что восхищаюсь вами, господин культиватор, — протянул наёмник. — Вы необычный человек. Я понял это… еще тогда, в чайной мадам Бо. — Не имею ни малейшего представления, о чём вы говорите, — отозвался Северус. Внешне он оставался невозмутим, но внутри него шевельнулось нехорошее предчувствие. Скабиор сухо рассмеялся. — Знаете, — начал он. — Природа наделяет каждого из нас каким-нибудь скромным талантом. Вот, например, ваш покорный слуга, — он картинно приложил руку к груди, — обладает весьма недурным нюхом. — Это уж точно! — хрипло подтвердил кто-то из наёмников позади. — Командир оборотня за версту чует. Скабиор небрежным жестом заставил своих людей замолчать, хотя было видно, что эта грубая похвала ему льстит. — А мой старый друг Барти обладает исключительным слухом, — продолжил он, смакуя каждое слово. — И вот, что удивительно… В ту самую ночь, когда он собирал пошлину с почтенной мадам Бо, он вдруг услышал в чайной звуки гуциня. Разве это не странно? Скабиор обернулся к отряду, и среди наёмников прошёл неодобрительный гул. — Вот и я сперва подумал, что Барти ослышался, — продолжал Скабиор, наслаждаясь моментом. — Ведь в нашем просвещённом обществе это могло означать лишь одно: какую-то благородную девицу, бежавшую из дома или разорившуюся, продали в проститутки. Северус хранил молчание, но его лицо, напоминая маску, высеченную из камня, становилось всё мрачнее. — Признаюсь, я не смог устоять перед искушением и попросил мадам Бо познакомить меня с этой нимфой, что так божественно играла в Павильоне пионов. — Улыбка мгновенно сползла с лица Скабиора, сменившись выражением хищной жестокости. — Увы, Чуюй оказалась несговорчивой, и мне пришлось… сломать ей пальцы. И знаете, что она мне поведала? Северус продолжал молчать. Его взгляд наливался свинцовой тяжестью. — Что той таинственной нимфой была никто иная, как ваша нынешняя супруга, — заключил Скабиор. Среди наёмников прокатился грубый, сальный смешок. — И сегодня, когда она вышла во двор, чтобы проводить вас в поход, я почувствовал тот же самый запах целебных трав и лёгкий, едва уловимый аромат жасмина, что и в Павильоне пионов в ту ночь. О, этот запах тут же вскружил мне голову! Ваша супруга — поистине восхитительная женщина, — Скабиор сладострастно зажмурился. — Я с нетерпением жду того момента, когда смогу развлечься с ней по-настоящему. Северус действовал молниеносно. В то же мгновение его меч, сверкнув в полумраке леса, оказался приставленным к горлу Скабиора. Наёмники позади него тут же зазвенели сталью, обнажая оружие. — Один против дюжины, — усмехнулся Скабиор, даже не пошевелившись. — Ваше положение незавидное. Видите ли, господин культиватор, не все таланты приносят пользу их обладателю. Если бы не ваша чрезмерная, поистине плебейская любопытность, ваша супруга была бы сейчас в полной безопасности. — Где она? — холодно спросил Северус. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Кажется… она упоминала, что собиралась сегодня нанести визит в лавку мистера Уизли, — неспешно ответил Скабиор. — Но молодым дамам так опасно бродить по улицам в одиночку. Всегда найдётся кто-то, кто захочет обидеть невинное создание. — Что вы с ней сделали? — процедил Северус сквозь зубы, чувствуя, как последние капли терпения покидают его. — О, не переживайте так, господин культиватор! Мы вовсе не собираемся лишать вас удовольствия, — ответил Скабиор и подал знак своим людям. — Вы будете нашим почётным зрителем. Наёмники уже подобрались, точно стая голодных волков, готовых вцепиться в горло одинокому культиватору. Сталь хищно блеснула в полумраке, как вдруг сам лес содрогнулся. Это началось не со звука, а с давления — тяжёлого, маслянистого ощущения, от которого заложило уши. Ветер, ледяной и пахнущий сырым склепом, внезапно взметнулся над кронами, заставляя деревья стонать, точно грешников на дыбе. А затем из непроглядных глубин чащи донёсся звук, от которого кровь застыла в жилах: сухой, ритмичный скрежет тысяч роговых челюстей, смешанный с пронзительным визгом и металлическим лязгом. — О, боги… — выдохнул кто-то из наёмников, и его лицо под шрамами стало мертвенно-серым. — Их сотни! — Это акромантулы! — взревел другой. — К бою! Живо, псы! Готовьте арбалеты! Забыв о пленнике, наёмники в панике сбились в круг, выставив во все стороны ощетинившуюся сталь. Кони бились в путах, хрипели и закатывали глаза, чувствуя приближение смерти. Тень упала сверху — внезапная, массивная и чёрная, как сама пустота. Огромный восьмиглазый ужас рухнул с ветвей прямо в центр строя. Прежде чем кто-то успел вскрикнуть, липкая, стальная нить захлестнула шею одного из бойцов. Несчастный едва успел вскинуть руки, как его рывком взметнуло вверх, в ревущую темноту крон. Раздался страшный, захлёбывающийся ор, который тут же сменился омерзительным, чётким хрустом ломаемого позвоночника и чавкающим звуком разрываемой плоти. На землю, орошая доспехи товарищей, брызнул горячий багряный дождь. — Огонь! Стреляйте во всё, что движется! — обезумев от страха, закричал Скабиор. Лес взорвался хаосом. Арбалетные болты со свистом резали воздух, впиваясь в хитиновые панцири, которые отзывались сухим треском. Наёмники рубили направо и налево, утопая в вязкой слизи и клубах ядовитого тумана, вырывающегося из недр леса. Из темноты вытягивались мохнатые лапы, острые как ятаганы, вонзаясь в сочленения доспехов. Битва превратилась в кровавую баню, где крики людей тонули в торжествующем стрекоте лесных демонов. Северус стоял в самом центре этого безумия, и его глаза горели яростным огнём. — Скабиора оставить живым. И в тот же миг твари, подчиняясь невидимому приказу, прекратили свою кровавую жатву. Они больше не рвали плоть — они смыкали кольцо. — Он… он управляет ими… — шёпот Скабиора сорвался на хрип. Ужас, ледяной и липкий, парализовал его волю. Вокруг него царило безмолвие смерти. Его товарищи, закалённые в сотнях стычек, исчезли в одно мгновение, поглощённые шевелящейся тьмой. Скабиор остался один, по щиколотки в тёплой, дымящейся крови своих братьев по оружию. Огромные, покрытые жёстким хитином жвалы щелкали в считанных дюймах от его лица; мохнатые лапы, острые, как зазубренные кинжалы, скребли по его доспехам, высекая искры. Он всё ещё сжимал меч, но сталь дрожала в его руках, точно сухой лист на ветру. — Я спрашиваю еще раз: где она? — Голос донёсся из самой гущи тумана. Твари расступились, припадая к земле в рабском поклоне. Из непроглядного мрака вышел Северус. Но теперь его вид внушал наёмнику страх куда более глубокий и древний, чем легионы акромантулов. Поняв, что надежды нет, Скабиор в последнем приступе отчаяния вскинул меч к собственному горлу, желая избавить себя от того, что должно было последовать. Но Северус лишь едва заметно повёл рукой. Воздух свистнул. Меч наёмника, вырванный невидимым когтем, отлетел в сторону, со звоном исчезнув в папоротниках. В ту же секунду страшная, сокрушительная сила обрушилась на плечи Скабиора. Его кости хрустнули, суставы взмолились о пощаде, и он рухнул на колени, вминаясь в окровавленную грязь. Невидимые тиски сжали его тело так сильно, что дыхание застряло в лёгких раскалённым свинцом. — Кто… кто ты такой?! — простонал Скабиор, захлёбываясь собственной кровью и бессилием. Северус склонился над ним, и его лицо, застывшее в маске ледяной ярости, было последним, что Скабиор хотел бы видеть в своей жизни. — Я тот, кто заставит тебя молить о смерти как о высшем милосердии, — пророкотал Северус. — Говори, где она, или я отдам твою душу на растерзание лесу ещё до того, как твоё тело перестанет дышать.

***

Гермиона пришла в себя от резкой, монотонной качки, которая отзывалась тупой болью в висках. Щека горела — жесткая, пахнущая пылью подушка сиденья оставила на коже глубокий, болезненный отпечаток. Попытавшись пошевелиться, она с ужасом обнаружила, что запястья и плечи стянуты грубыми путами так крепко, что конечности онемели. — О, вы очнулись как раз вовремя, — раздался вкрадчивый голос рядом. Гермиона вздрогнула и сделала резкое движение, чтобы сесть, но повозку снова подбросило на ухабе. Она бессильно повалилась на бок, вновь ударившись лицом о потертую, засаленную обивку. — Мы как раз подъезжаем, — продолжал голос, и в нём слышалось торжество хищника, загнавшего дичь. — Вы хоть понимаете, что похищение человека — это преступление? — выпалила Гермиона. — Даже положение вашего отца не спасёт вас! Барти Крауч-младший ответил на это сухим, дребезжащим смехом. — О, мне всегда нравились женщины с характером, — произнёс он, и его взгляд, маслянистый и откровенно похотливый, скользнул по её фигуре. У Гермионы внутри всё заледенело. — Особенно когда этот характер приходится ломать. Я люблю слушать, как такие, как вы, кричат, теряя свою спесь. Он придвинулся ближе. Его пальцы, липкие и горячие, бесцеремонно прошлись по её ногам, задирая подол юбок. В это мгновение в Гермионе проснулась та ярость, которая не знает страха. Собрав последние силы, она извернулась и ударила его в пах — прицельно и с такой ненавистью, на какую только была способна. Раздался захлёбывающийся визг. Барти, не ожидавший такого отпора, дёрнулся, ударился головой о низкую крышу повозки и мешком рухнул на пол. — Ах ты… сучка! — простонал он, корчась в пыли и хватаясь за низ живота. Его лицо мгновенно налилось багровой кровью, глаза вылезли из орбит, а из горла вырывались надсадные, хриплые всхлипы. Повозка в последний раз качнулась и замерла. — Приехали, хозяин! — доложил служка снаружи, откидывая занавеску. Гермиона уже изготовилась для нового удара, но Барти, превозмогая тошноту, опередил её. — Держи эту бестию! — прохрипел он, указывая на неё трясущимся пальцем. — Не дай ей уйти! Служка грубо схватил Гермиону, перекинул её через плечо, точно тюк с товаром, и, не обращая внимания на её отчаянное сопротивление, вытащил на воздух. — Запри её в вольере, — приказал Барти, тяжело вываливаясь из повозки вслед за ними. — Скоро она горько пожалеет о своей дерзости. Гермиона не видела ничего, кроме потной, грязной спины слуги и мелькающей под ногами земли. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым; пахло сыростью и тем едким металлическим ароматом, от которого невыносимо чесалось в носу и першило в горле. Они спускались всё ниже, в самое нутро земли. Тусклые фонари на стенах бросали дрожащие, уродливые тени, и в какой-то момент Гермиона с ужасом поняла, где находится. Медные шахты. Так вот какую работу Крауч-младший предлагал беднякам, чтобы расплатиться с долгами. Похоже, их с Северусом любопытство зашло слишком далеко. Раз Барти решился на такое открытое злодейство, значит, тайна этих шахт была куда чернее, чем они могли себе представить. Служка бесцеремонно швырнул её в клетку, и лязг захлопнувшегося замка прозвучал для Гермионы как приговор. Прежде чем уйти, он с грубым хохотом пнул соседнюю решётку, в тени которой Гермиона не сразу разглядела человеческий силуэт. — Радуйся, старая карга! Сегодня твой звёздный час! — бросил он напоследок, и звук его удаляющихся шагов вскоре утонул в вязкой тишине шахты. Гермиона прильнула к прутьям, пытаясь рассмотреть свою товарищницу по несчастью. В тусклом, колеблющемся свете масляного фонаря черты женщины расплывались, превращаясь в жуткую маску. — Вас тоже похитили? — спросила Гермиона. — Как вас зовут? Женщина не ответила. Она лишь раскачивалась всем телом, обхватив колени грязными руками, и монотонно бормотала, точно в бреду: — Он идёт… Он уже близко… Он идёт сюда… — Кто? Кто идёт сюда? — сердце Гермионы пропустило удар. — Вы говорите о Барти Крауче? — Он идёт сюда! — вдруг взвизгнула женщина, бросаясь на решетку с неожиданной, звериной силой. — Идёт за тобой! Гермиона в ужасе отпрянула, потеряла равновесие и больно ударилась затылком о холодное железо. В глазах на мгновение потемнело. «Она помешалась, — промелькнула в голове горькая мысль. — Страх и мрак этих подземелий выжгли её разум». Дрожащими пальцами Гермиона нащупала замок. Она знала, что должна действовать, пока паника не парализовала её окончательно. Нащупав в волосах шпильку, она вынула её и, закусив губу от напряжения, попыталась направить тонкий металл в замочную скважину. Но едва она приложила усилие, как дешёвая сталь с позорным хрустом погнулась в её руках. Гермиона едва не расплакалась от ярости на саму себя. Как она могла проявить такую непростительную бережливость и купить эту дешёвку у лавочника на площади? «В следующий раз я не пожалею денег на настоящую вещь», — подумала она с тем отчаянным упрямством, которое всегда помогало ей держаться на плаву. Но будет ли он, этот следующий раз? Здесь, в чреве земли, время словно остановилось. Никто не знает, где она. А Северус… Мысль о нём обожгла её сильнее, чем обида. Жив ли он? Смог ли он, со всей своей проницательностью, избежать капкана, расставленного Скабиором? И даже если он жив… С чего она взяла, что он бросится её спасать? После тех слов, что они сказали друг другу… Он, верно, лишь вздохнёт с облегчением, избавившись от навязанной ему обузы. Прошло не более получаса — хотя в этом склепе время тянулось, точно липкая патока, — как тяжёлые шаги служки вновь отозвались эхом под сводами шахты. Он подошёл к соседней клетке с тем будничным и жестоким видом, с каким мясник подходит к загону с овцами. Скрежет металла о металл резанул по нервам: служка неспешно закрепил тяжёлый ржавый крюк на кольце клетки и с силой дёрнул за ворот. Цепи натянулись, взвизгнув в несмазанных пазах, и железный ящик медленно, рывками поплыл вверх. Женщина, до этого лишь тихо боровшаяся со своим безумием, внезапно сорвалась на пронзительный, неистовый крик. В этом звуке не было ничего человеческого — только первобытная паника существа, почуявшего близость бойни. — Куда вы её тащите?! — выкрикнула Гермиона, цепляясь за прутья своей клетки. Её голос, сорванный от волнения, едва перекрывал лязг цепей. — Что вы задумали?! Служка обернулся, и на его потном, лоснящемся лице проступила глумливая ухмылка человека, наделённого внезапной и безнаказанной властью. — О, не терзайся так, красавица, — бросил он, и в его маленьких глазках вспыхнул недобрый огонёк предвкушения. — Твоя очередь следующая. Уж такое зрелище я ни за что не пропущу. С этими словами он развернулся и зашагал прочь, насвистывая какой-то вульгарный мотивчик. Женщина в клетке продолжала орать, сдирая ногти о железные прутья, но её тёмная тюрьма уже плавно уплывала вглубь коридора, унося несчастную во тьму, откуда не доносилось ни звука, кроме мерного капания воды и далёкого, глухого рокота земли. Гермиона осталась одна. Она смотрела вслед уплывающему свету фонаря, чувствуя, как внутри неё, под тонкой коркой благородного воспитания и гордости, разверзается бездна такого чёрного ужаса, какой не снился ей даже в самых мрачных кошмарах о Запретном лесе. Ей казалось, что в этом затхлом безмолвии прошла целая вечность — та бесконечная, изнуряющая вечность, которая ведома лишь узникам и умирающим. Но вот тяжёлые, шаркающие шаги служки вновь разрезали тишину, заставив её сердце болезненно сжаться. Гермиона с замиранием духа наблюдала, как этот человек, воплощавший в себе всё самое низменное и грязное, что только есть в людской породе, неспешно продевает тяжелый железный крюк в кольцо её клетки. Прежде чем взяться за рычаг, он замер. Его маленькие, заплывшие жиром глазки смерили её оценивающим взглядом, в котором сквозило торжество мелкой душонки над поверженным благородством. Он просунул свою грязную, пахнущую дешёвым табаком и мазутом руку сквозь прутья решетки, пытаясь бесцеремонно коснуться её. В Гермионе вспыхнуло такое яростное негодование, что на мгновение страх отступил. Она резко увернулась, вжавшись в холодный угол своей тюрьмы, и её взгляд, полный ледяного высокомерия, заставил служку на мгновение осечься. Но он лишь хрипло рассмеялся, ничуть не задетый её презрением. — Ничего, скоро ты станешь куда сговорчивее, — пробормотал он, берясь за цепь. В следующую секунду клетка со страшным лязгом содрогнулась и оторвалась от земли. Гермиона, не удержавшись на ногах, качнулась; вскрикнув от неожиданности, она вцепилась побелевшими пальцами в скользкие железные прутья. Пол уходил из-под ног, унося её ввысь, в колышущуюся тьму шахты, где над головой зловеще поскрипывали невидимые механизмы. Каждое содрогание цепи отдавалось в её теле дрожью, но даже сейчас, в этом унизительном положении, она старалась дышать ровно, не позволяя себе доставить врагу удовольствия видеть её слезы. Клетка медленно плыла сквозь удушливый мрак шахты, дребезжа на ржавых цепях и покачиваясь из стороны в сторону, точно колыбель дьявола. Гермиона, вцепившись в ледяные прутья, с замиранием сердца ждала развязки. Вскоре впереди забрезжил слабый, грязновато-желтый свет, а вместе с ним донёсся нестройный, пугающий гул человеческих голосов. С каждой минутой этот ропот становился всё громче, перерастая в неистовый рёв, от которого содрогались своды туннеля. Когда клетка наконец выплыла из тьмы, внезапный яркий свет ослепил Гермиону, заставив её зажмуриться. Но даже сквозь пелену слёз она видела их — десятки лиц, искажённых возбуждением и жестокостью. Люди стояли на шатких железных помостах, лепившихся к стенам исполинской пещеры, и держались за перила, подаваясь вперёд. Они встретили её появление ликующим, звериным воплем, в котором не было ни капли сострадания. А под ней, под этими помостами, разверзлась истинная бездна — чудовищный каньон, уходящий в самую преисподнюю. Из этой чёрной пасти поднимался невыносимый, тошнотворный смрад сырости, гниения и чего-то невыразимого, словно из зёва огромного спящего чудовища. Толпа загудела ещё неистовее, когда ворот пришёл в движение и клетка начала медленно опускаться в самый центр этой пропасти. Спустя вечность она с глухим, костоломным ударом стукнулась о твёрдую породу скального выступа. Гермиона, задыхаясь от ужаса, озиралась по сторонам. Лица людей наверху, глухие, отвесные стены бездны — всё сливалось в безумный калейдоскоп, порождённый её страхом. Неожиданно сверху, звякнув о камень, упал тяжёлый железный ключ. Кто-то в толпе, обладавший зычным, срывающимся голосом, прокричал: — Давай, милашка, открывай! Покажи нам, на что ты способна! Но теперь, оказавшись на этой проклятой арене, Гермиона боялась выйти наружу. Ей казалось, что внутри этих грязных прутьев всё ещё безопаснее, чем на виду у этой беснующейся орды. Однако, чем дольше она медлила, тем агрессивнее становилась толпа, жаждущая зрелищ. Вскоре в клетку полетел первый камень, звякнув о металл. За ним — второй, острый, как бритва, который пролетел сквозь решетку и больно оцарапал ей щеку. На кожу выступила капля крови. — Открывай! Открывай! — заскандировали десятки глоток, и град камней посыпался на неё, точно кара божья. Гермиона, понимая, что пощады не будет, дрожащими, непослушными руками подобрала ключ и с третьей попытки вставила его в скважину. Замок щёлкнул. Толпа взорвалась ликующим рёвом и, к её облегчению, перестала швырять камни. Когда она вышла из клетки, боязливо озираясь по сторонам, она не знала, чего ожидать от этого сброда. Она непроизвольно обхватила себя руками за плечи — беспомощный, детский жест, дававший слабую иллюзию защиты. Кто-то в толпе вульгарно присвистнул. Кто-то бросил грязный, непристойный комментарий, заставивший её вспыхнуть от унижения. Но вдруг, перекрывая рёв толпы, где-то в глубине стены раздался страшный, скрежещущий лязг тяжёлого механизма. Гермиона в смертельном испуге обернулась. Огромные кованые ворота на противоположной стороне арены медленно ползли вверх, смотря на неё зияющей, абсолютной тьмой. А затем из недра этой бездны донёсся знакомый, леденящий душу визг и сухой скрежет тысяч роговых челюстей. Из чёрной глотки туннеля, перебирая суставчатыми лапами, начали медленно выползать чудовищные, покрытые жёстким хитином акромантулы. Наслаждение толпы достигло своего пика — представление начиналось. Гермиона бросилась бежать — слепой, животный инстинкт самосохранения гнал её прочь от надвигающейся хитиновой тьмы, хотя разумом она понимала, что бежать на этой проклятой арене было некуда. Под ногами крошилась сухая порода, подол платья цеплялся за камни, мешая двигаться. Достигнув отвесной стены каньона, она в отчаянии попыталась взобраться на узкий, крошащийся выступ. Пальцы срывались, ногти ломались о камень, и этот жалкий насест не мог подарить ей ничего, кроме лишней секунды жизни. Чудовища были уже совсем близко. Бессильно соскользнув вниз, Гермиона прижалась спиной к холодному камню. Сердце её колотилось о рёбра, точно пойманная птица, дыхание перехватило. Она замерла, парализованная ужасом, вынужденная смотреть прямо в многоглазые лики собственной смерти. Тысячи челюстей защёлкали в предвкушении пиршества. И вдруг произошло нечто невообразимое. Акромантулы, уже изготовившиеся к финальному броску, внезапно замерли. Из их уродливых глоток вырвался сухой, скрежещущий звук — звук, в котором угадывался не голод, а смертельный, панический ужас. Порождения тьмы попятились, сбиваясь в беспорядочную, дрожащую кучу у подножия стены, точно пытаясь стать меньше, невидимее. Ликующий рёв толпы на помостах захлебнулся. Люди заволновались, переглядываясь в недоумении. Представление шло не по сценарию. Праздничное возбуждение сменилось ропотом недоумения, который быстро перерастал в гул тревоги. В этот момент тишину прорезал пронзительный вопль. С одного из верхних железных помостов сорвалось человек. Мужчина упал на твёрдую породу арены всего в нескольких футах от Гермионы, испустив жалобный, надсадный стон. Удар был страшным, но он был жив. Оглушённый, окровавленный, он с трудом приподнял голову, и Гермиона, вскрикнув от неожиданности, узнала его. Это был Скабиор. Лицо наёмника, прежде дышавшее самоуверенной жестокостью, теперь было белее мела, а в глазах застыл такой запредельный ужас, какого не могли вызвать даже пауки. Повинуясь внезапному импульсу, Гермиона бросила быстрый, полный отчаянной надежды взгляд наверх, туда, откуда упал Скабиор. Там, на самом краю шаткого железного карниза, в ореоле тусклого света фонарей, стоял он. Северус. Его чёрные одежды, казалось, впитывали в себя мрак шахты, а лицо, застывшее в маске ледяной, беспощадной ярости, было похоже на лик мстительного божества, сошедшего в ад. В этот миг Гермиона поняла, что даже если весь мир рухнет в бездну, этот человек не даст ей упасть следом. — Не бойся, — этот шёпот, низкий и вибрирующий от сдерживаемой ярости и нежности, прозвучал прямо над её ухом, и в то же мгновение Северус уже стоял перед ней. Колени Гермионы, до этого державшие её лишь на голом упрямстве, подогнулись от внезапного, ослепляющего облегчения. Она не просто шагнула к нему — она рухнула в его объятия, точно раненая птица, нашедшая наконец свое гнездо. Она прижалась к нему всем телом, жадно впитывая исходящее от него живое тепло, которое казалось ей сейчас единственной реальностью во всей этой проклятой бездне. Его крепкие, сильные руки сомкнулись вокруг неё, прижимая к груди с такой властной силой, будто он собирался спрятать её от всего человечества под складками своего чёрного плаща. Гермиона плакала. Это были не те тихие, достойные слёзы, которые она позволяла себе прежде; это были судорожные, надрывные рыдания — в них выходил весь скопившийся страх, всё унижение на этой арене, весь ледяной ужас одиночества в шахте. Её плечи вздрагивали под его ладонями, а пальцы судорожно вцепились в его одежду, словно она боялась, что он может оказаться лишь видением, порождённым её гаснущим разумом. Но он был здесь. Он был твёрд, как скала, и надёжен, как сама земля. И в этот миг, среди беснующейся толпы и затаившихся во тьме чудовищ, Северус был для неё единственной защитой, единственным богом и единственным домом, который у неё остался. Барти Крауч-младший, до этого наблюдавший за ареной с маниакальным, животным возбуждением, облизывая пересохшие губы в предвкушении кровавой бани, теперь яростно вцепился в кованые перила. Сцена, разворачивающаяся внизу, оскорбляла его до глубины души — не своей жестокостью, к которой он был пристрастен, а полным отсутствием порядка. Всё шло не по плану. А Барти ненавидел, когда его безупречные планы рушились. Его гости — холеные сыновья влиятельных семей, потратившие целые состояния ради этого ложа почётных гостей, — выглядели растерянными и недовольными. Они жаждали зрелища: жуткого, рвущего плоть, пахнущего свежей кровью. А вместо этого твари, державшие в смертельном ужасе целые провинции, теперь жалко жались друг к другу, точно побитые псы. Если ему не удастся удовлетворить эту жадную толпу, его репутации придёт конец. Доход, что приносили ему эти проклятые игры, исчезнет здесь и сейчас, поглощённый тишиной шахты. Раньше такого не случалось. Никогда. Что изменилось? Барти снова нервно лизнул губу, и в его мозгу закружился лихорадочный вихрь ядовитых мыслей. — Барти! Барти, помоги мне! — донёсся снизу надсадный, захлёбывающийся крик. Скабиор полз по острым камням, волоча за собой раздробленную ногу, и в его глазах, прежде полных спеси, теперь плескалось лишь безумие. «Какого дьявола он здесь? — бешено билась мысль в голове Крауча. — Разве он не должен был сейчас улаживать дело с этим проклятым культиватором? Если он здесь, значит тот человек…» Он не успел закончить свои рассуждения. Акромантулы, до этого парализованные страхом, вдруг пришли в какое-то неистовство, словно поражённые бешенством. Они бросились на Скабиора единой, чёрной, шевелящейся массой и в считанные мгновения разодрали его на куски. Кости хрустели, сухожилия рвались с мокрым звуком. Люди на помостах замерли, оглушённые, но Барти видел огонь первобытного удовлетворения в их жадных глазах. Но не это, и даже не ужасная, тошнотворная смерть друга взбудоражили его. Его взгляд теперь был прикован к человеку в чёрном на арене. К той чудовищной, тёмной ауре, что исходила от него, давя на сознание тяжестью гранитной плиты. Это было его рук дело. Он управлял нечистью. Эти тупоголовые сыны богатых чиновников вокруг не понимали этого. Но Барти понимал. Он видел это в его глазах — чёрных, как сама бездна преисподнии, бездонных провалах, полных ледяной ненависти. Не раздумывая более, Барти отвернулся и почти побежал к выходу. Но железные балки под ним пришли в страшную, резонирующую вибрацию, зазмеились, застонали, точно живые существа под пыткой. Помост покачнулся, сбрасывая людей вниз. Началась паника, дикая и неуправляемая. Богатые бездельники, что совсем недавно смеялись над чужой беспомощностью, вдруг сами оказались беспомощными жертвами. В смертельном страхе они начали толкать и топтать друг друга, чтобы первыми добраться до узкого выхода. Но чем больше был их страх, тем неистовее визжали твари под ними, чувствуя пиршество, и тем хрупче становился железный помост, не выдерживая веса человеческого безумия. В конце концов, скрежеща, он обвалился, и гости, пришедшие сюда ради зрелища, сами стали трапезой. Акромантулы накинулись на них, и звуки агонии и боли смешались с сухим, ритмичным скрежетом челюстей, перемалывающих плоть и кости. — Северус. Северус! — Гермиона звала его, встряхивая за плечи, её голос срывался на крик, но он не слышал. Древний гнев и жажда мести овладели им окончательно. Его лицо было мрачным, застывшим в маске демона, в глазах горело холодное пламя, а чёрная дымка расщепляла его тело — злой дух внутри него рвался наружу, готовый уничтожить этот мир. — Умоляю, прекрати! — Она взяла его лицо в ладони, заставляя его смотреть на себя, пытаясь пробиться сквозь эту тьму. Но он не видел её, в его зрачках отражалась лишь кровавая жатва. Внезапно тишину прорезал сухой, хищный свист. Северус вздрогнул, его тело напряглось, точно струна. Он издал глухой, хриплый звук, а потом выплюнул на камни тёмную кровь. Гермиона с криком ужаса увидела короткий, тупой болт арбалета, вошедший глубоко в его грудь. Визг акромантулов стал таким оглушительным, что всё вокруг содрогнулось, и на арену рухнул первый огромный камень, подняв тучу пыли. Барти, стоявший на остатках помоста у самого выхода, рефлекторно пригнулся. В руках он сжимал арбалет и, увидев, что его стрела достигла цели, расплылся в сумасшедшей, торжествующей улыбке. Он облизнулся, смакуя победу, и уже ринулся было в тёмный проход, как шахта в очередной раз содрогнулась в последней агонии. Большая гранитная плита пролетела рядом с Барти, захватив с собой остатки помоста. Он не успел даже вскрикнуть. Упал вниз и исчез в клубах удушливой пыли, погребённый заживо. Шахта продолжала дрожать, осыпаясь вовнутрь, точно карточный домик. Своды рушились, превращая всё вокруг в братскую могилу. — Держись за меня… — прохрипел Северус, и каждое слово давалось ему ценой новой порции крови, окрасившей его бледные губы. — Я… я перенесу нас. — У вас нет сил! — в отчаянии возразила Гермиона, подхватывая его, когда его колени начали подкашиваться. Он пошатнулся, его дыхание стало свистящим и неровным. Она видела, как жизнь уходит из него, но даже сейчас его пальцы судорожно сжимали её руку, не желая отпускать. Мир содрогнулся в последний раз, осыпаясь в бездну грохотом камней и предсмертными криками, и Гермиона почувствовала тошнотворное, знакомое головокружение. Мгновение спустя гул рушащейся шахты смолк, сменившись звенящей тишиной лесной чащи. Они не были дома. Перед глазами Гермионы предстали не уютные стены поместья, а скорбные руины хижины в Запретном лесу. Без магической поддержки Северуса, который был теперь слишком слаб, чтобы удерживать морок, иллюзия рассыпалась в прах. Она видела лишь облупившиеся стены, трухлявые доски пола и жалкую, рассохшуюся мебель. Оказавшись в призрачной безопасности этих стен, Северус словно позволил себе расслабиться. Его тело стало невыносимо тяжёлым; Гермиона, лишённая сил, не смогла удержать его, и он тяжело соскользнул с её плеча на грязный, пахнущий гнилью пол. — Северус! — её голос сорвался, превратившись в надломленный шёпот, полный подступающего отчаяния. — Жемчужина… — прохрипел он. Дрожащими, окровавленными пальцами он извлёк её из складок одежды. Жемчужина выпала из его слабеющей руки и с глухим стуком покатилась по доскам. Гермиона знала, что делать. Схватив артефакт, она бросилась за ширму к тяжёлой бадье. Железный рычаг насоса, рыжий от ржавчины, не поддавался, оглашая комнату протестующим скрежетом. Она налегала на него всем весом, чувствуя, как лицо заливает жаркая краска от нечеловеческого напряжения. Наконец, раздалось хлюпанье, и насос выплюнул струю застоявшейся, пахнущей тиной воды. Тем временем Северус, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки, резким движением вырвал из груди болт арбалета. Тяжёлое железо со звоном упало на пол, и его одежда мгновенно потяжелела, пропитавшись горячей, липкой кровью. Гермиона выглянула из-за ширмы, её глаза расширились от ужаса при виде этого багряного пятна. — Скорее, — выдохнула она, подбегая к нему и подставляя плечо. — Сюда. Осторожно, вода ледяная. — Это не имеет значения, — бросил он, и в его хрипе всё ещё слышалось прежнее упрямство. Она помогала ему снимать пояс и тяжёлый верхний халат, стараясь не смотреть на нательную рубаху, которая теперь казалась вымоченной в красной краске. Когда он опустился в купель, жемчужина на дне отозвалась мягким, призрачным сиянием. Северус издал долгий вздох облегчения и бессильно откинул голову на край бадьи. Гермиона опустилась рядом на шаткий табурет. Затаив дыхание, она наблюдала, как сгустки крови растворяются в мерцающем свете жемчужины, уступая место целительной магии. Лицо Северуса было бледным, как полотно, губы — бескровными, но дыхание постепенно выравнивалось. Она намочила свой платок и осторожно коснулась его лба, смывая грязь и лихорадочную испарину. Он приоткрыл глаза. В их глубине всё еще дрожали тени пережитого безумия, но взгляд был прикован только к ней. — Ты в порядке? — спросил он. — Это я должна спрашивать вас, — ответила она надломленным голосом, поспешно вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Через час-другой оклемаюсь, — ответил он, и его губ коснулась слабая, почти призрачная тень его обычной издевательской ухмылки. Гермиона не улыбнулась в ответ. Серьёзность её лица была суровой и печальной, как у женщины, внезапно осознавшей, как близко она была к потере всего, что ей дорого. — Ты всё ещё сердишься? — тихо спросил он. — Мы поговорим об этом позже, — отрезала она, хотя её пальцы нежно поправили прядь его мокрых волос. — Сейчас вам нужно думать только о том, как поскорее встать на ноги. Я схожу в сад. Может найду каких-нибудь трав, чтобы сделать вам отвар. Она уже собиралась подняться, когда его мокрая рука внезапно перехватила её запястье, и Гермиона снова опустилась на табурет. — Не надо. Останься, — прошептал Северус. Он попытался приподняться, и вода в бадье вновь предательски окрасилась алым, вырывая из его груди стон боли. — Хорошо, хорошо, я останусь! — испуганно воскликнула она, прижимая его плечи назад. — Только сидите спокойно, умоляю вас. Видя, что она не собирается покидать его, Северус закрыл глаза. Напряжение покинуло его лицо, и вскоре он погрузился в тяжелый, целительный сон, всё ещё не выпуская её ладони из своей руки, точно боясь, что стоит ему ослабить хватку — и она исчезнет, как прекрасный морок Запретного леса. Спустя час Северус поднялся из купели. Глубокая рана затянулась, оставив после себя лишь рваный красноватый рубец. Он был всё еще пугающе бледен, но к нему постепенно возвращалась та незримая власть, что подчиняла себе пространство. Это было заметно по тому, как менялось убранство хижины: стены словно выпрямились, в печи ярче заплясало пламя, а холодный сквозняк сменился мягким теплом. Древний морок, бережно хранимый его волей, вновь вступал в свои права. Гермиона помогла ему лечь в постель, и сама присела рядом, непреклонная в своём намерении накормить его хотя бы кашей. — Поешь сама, — отрывисто бросил Северус, отодвигая тарелку. Его взгляд, теперь ясный и пронзительный, задержался на её лице. — Тебя до сих пор бьёт озноб. Ты, наверное, до смерти испугалась… Он приподнялся на подушках, и, заметив багровую царапину на её щеке, невольно поднял руку. Его большой палец коснулся повреждённой кожи — жест неожиданно нежный и робкий. Гермиона вздрогнула и медленно отстранилась. Северус замер, и в его глазах, тёмных, как грозовое небо, застыло выражение невыносимой боли. — Ты ненавидишь меня? — едва слышно спросил он. — Конечно нет, — ответила Гермиона, стараясь придать голосу твёрдость. — Вы спасли мне жизнь. Разве можно ненавидеть своего спасителя? — Но я… я обидел тебя. Я так сильно тебя обидел. — Вы всегда были слишком подозрительны, — печально отозвалась она. Тогда он наклонился вперёд и, точно кающийся грешник перед алтарем, коснулся лбом её плеча. Гермиона замерла, поражённая этим порывом, но не нашла в себе сил оттолкнуть его, когда он заговорил — глухо, с трудом выталкивая слова: — Когда-то… давным-давно я любил. Я любил её так безрассудно, что готов был бросить к её ногам всё. Я доверился ей, я вырвал ради неё свою чешую… А она… она предала меня. Рассказала о моей тайне не кому-нибудь, а Поттеру. Главе стражи. Он перевёл дух. — Если бы в ту ночь я умер один… Но они не пощадили даже мою мать. Её убили у меня на глазах… Но и этого было мало. Даже когда я пал, превратился в изгоя, привязанного к этому проклятому лесу… она снова пришла. Пришла просить мою чешую… ради спасения Поттера. Он задрожал в каком-то странном, жутком порыве — Гермиона не могла понять, смеётся он в лицо своей судьбе или беззвучно рыдает. — Я хочу помочь Гарри. Это правда, — произнесла она, чувствуя, как под её пальцами напряглись его мышцы. — Я хочу спасти его от проклятия. Но я никогда не сделаю этого ценой вашей жизни. — Единственный способ снять проклятие — убить меня, — отрезал Северус. Он отстранился, и его глаза холодно блеснули в полумраке. Гермиона долго смотрела на него, и в её взгляде читалась та спокойная решимость, которой славились женщины её рода. — Я дочь лекаря, — сказала она наконец. — Мой отец учил меня помогать людям, а не губить их. Я найду другой способ. Северус смотрел на неё, пытаясь уловить в её словах тень коварства. — И что же ты сделаешь? Снова украдёшь корень белоцвета в моём саду? — усмехнулся он. — Я не крала его! Я оставила достойное подношение! — возмутилась Гермиона, вспыхнув. — Оно мне не нужно, — хмуро бросил он и, покопавшись в складках одеяла, извлёк нефритовый браслет. — Так вы были здесь в тот раз, — хмуро заметила она. — Твой отец мне всё рассказал. Подумать только… — он вновь принялся брюзжать, пряча за этим своё смятение. — Пойти одной в Запретный лес ради этого мальчишки! — Ну вы же со мной не пошли, — с горьким упрёком бросила она. — И даже если бы речь шла не о Гарри, я бы всё равно пошла. Мой долг — помогать страждущим. — Глупая, упрямая девчонка! — Если кто здесь и глуп, так это вы! — Она резко отвернулась, чувствуя, как к горлу подступают слёзы обиды. — Решить, что всё, что я делала для вас было лишь ради вашей треклятой чешуи! Возможно, найдутся женщины, готовые продаться за неё, но я не из их числа! Она резко поднялась и так же резко села обратно, так как Северус снова удержал её. Его руки обхватили её со спины, прижимая к себе и лишая возможности сопротивляться. — Пустите меня! — запротестовала она, но он лишь крепче сжал объятия. — Прости меня, — прошептал он ей в самое ухо, и от его горячего дыхания по её телу пробежала непрошеная дрожь. — Что мне сделать, чтобы ты простила меня, Гермиона? Скажи, и я сделаю это. — Для начала — отпустите меня! — сердито воскликнула она, хотя её сердце предательски забилось быстрее. — Обещаешь, что не уйдешь? — голос Северуса теперь вибрировал от почти детской мольбы. — Ничего я не обещаю! — буркнула Гермиона, стараясь сохранить остатки своего негодования. Но он не отпустил её. Напротив, он прижался к ней плотнее, заставив её ощутить каждое движение его грудной клетки. Он зарылся лицом в её спутанные волосы, жадно вдыхая их аромат. Удивительно, но даже после того, как они вместе прошли сквозь смрадный ад медных шахт, от неё всё ещё исходило то тонкое, едва уловимое благоухание лаванды и чистоты, которое сводило его с ума. — Знаешь… — прошептал он, и его губы почти касались её уха. — Когда ты сказала мне те слова… На один краткий, безумный миг я был по-настоящему счастлив… Я хочу, чтобы ты любила меня. И я хочу… любить тебя в ответ… Гермиона притихла в его руках, перестав бороться. Гнев, который она так старательно взращивала в своем сердце, начал таять, точно весенний снег под жарким солнцем. Она чувствовала, как в этой тишине хижины, окружённой Запретным лесом, его сердце бьётся в унисон с её собственным. — Это невозможно, если вы каждое моё слово и действие подвергаете сомнению, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та глубокая, истинно женская обида, которую не залечить простыми извинениями. — Я усвоил этот горький урок, — отозвался он. — Прошу тебя… дай мне ещё один шанс. Гермиона медленно повернулась к нему в кольце его рук. В глазах его больше не было той тьмы, которая так напугала её. Сейчас он смотрел на неё с той робкой, почти болезненной надеждой, с какой, быть может, когда-то смотрел на Лили. — Хорошо, — выдохнула она, и это крошечное слово пало между ними, точно залог перемирия. Его губ коснулась едва уловимая, полная тихой, почти благоговейной благодарности улыбка. Он прижал её к себе, и на этот раз Гермиона не отстранилась. Напротив, она обвила его руками, ища опоры в его твёрдости. — Ты всё еще дрожишь, — заметил он, и в его голосе проскользнула тень вины. — Прости, что не пришёл за тобой раньше. Что заставил тебя пройти через этот ад. Гермиона зажмурилась, но изломанные тени пережитого ужаса всё равно плясали перед её внутренним взором. — Лесные твари… ими движут лишь слепые инстинкты, — прошептала она, и её голос надломился. — Но Барти Крауч… он знал, что творил. Этот человек упивался чужой мукой, он превратил страдания в прибыльное, изысканное зрелище для богачей. Он заманивал бедных, отчаявшихся людей обещаниями честного заработка, а на деле… бросал их в логово смерти на потеху скучающей толпе. Какое безумие, Северус! Она снова содрогнулась, и он сжал объятия, словно пытаясь отгородить её своей грудью от самой памяти об этом месте. — Он мёртв, — отрезал Северус, и в этой краткой фразе прозвучал окончательный приговор. — Как и Скабиор. Земля поглотила их вместе с их грехами. — Значит, весь этот хвалёный отряд… они вовсе не очищали лес от нечести, — горько осознала Гермиона. — Они были поставщиками монстров для Крауча. — Именно так, — подтвердил Северус. — Тот костяной осколок, что Невилл Лонгботтом нашёл в пепле своего несчастного друга… это был зуб акромантула. — Но разве они не пожирают своих жертв без остатка? — Гермиона нахмурилась, пытаясь логикой унять сердечную боль. — Как тело могло уцелеть так, чтобы его подбросили в морг? — Молодые особи слишком слабы, чтобы прикончить взрослого мужчину мгновенно, но достаточно свирепы, чтобы искалечить до неузнаваемости, — пояснил Северус, и его тон стал холодным и аналитическим. — Скабиор был искушённым звероловом, он чуял оборотня за версту, но даже его банде было не под силу пленить взрослого паука. Они ловили неокрепший молодняк и выкармливали его в недрах шахты. — Но зачем было возвращать тело в город? Это же риск вызвать подозрения! — Исчезновение десятков людей вызвало бы куда большее волнение, чем «несчастный случай» на производстве, — Северус криво усмехнулся. — Как справедливо заметил Лонгботтом, бедняки — народ тёмный, необразованный. Им известно, что работа под землёй — это сделка со смертью. Гермиона тяжело вздохнула. Мир казался ей сейчас грязным и несправедливым местом, где жизни простых людей стоили меньше, чем входной билет на кровавое зрелище. В её ушах всё ещё стоял восторженный рёв гостей Крауча. Медная шахта обрушилась, погребая под собой своих хозяев, но разве это излечило город от его жестокости? — Спи, — прошептал Северус, коснувшись губами её макушки. — Завтра нам предстоит вернуться в город. Мне нужно будет убедить городскую управу, что на отряд Скабиора напала лесная нечисть и я — единственный, кому чудом удалось спастись. Гермиона резко вскинула голову, её глаза расширились. — Отец! Господи, он, должно быть, с ума сходит от тревоги! — Успокойся, — Северус мягко надавил ей на плечи. — Я позаботился обо всём. Отправил мадам Розмерте инструкцию о том, что этой ночью ты остановилась у неё, чтобы побыть с Полумной. Гермиона выдохнула, поражённая тем, как этот человек, даже находясь в эпицентре бури, умудрялся просчитывать каждый шаг. — А теперь — спи. На рассвете я сам доставлю тебя к ней. Когда дыхание Гермионы наконец стало ровным и глубоким, а её тело расслабилось во сне, Северус ещё долго не отводил от неё взгляда. В неверном свете масляной лампы её лицо казалось бледным и хрупким, точно драгоценный костяной фарфор. Он осторожно поправил стёганое одеяло, оберегая её покой с той почти болезненной тщательностью, с какой ревнивый скупец охраняет своё последнее сокровище. Но стоило ему отвернуться от постели, как мягкость исчезла из его черт, уступив место привычной маске из холодного камня, достойной безжалостного судьи. Он протянул руку к низкому лакированному столику, где среди нефритовых флаконов с притирками и пучков сушёных трав лежал клочок пожелтевшей рисовой бумаги. Это был список — длинный, начертанный острым, ледяным почерком человека, который привык ждать своего часа десятилетиями. Северус взял кисть. Его рука была тверда, несмотря на недавнюю рану. Медленным, почти сладострастным движением он прочертил две жирные чёрные линии, вычёркивая имена Скабиора и Барти Крауча-младшего из списка живых. Уголок его тонких губ дрогнул в едва заметной, злой усмешке. В этом жесте не было ни милосердия, ни раскаяния. В эту ночь он спас свою жену, но он также совершил правосудие, которое мир задолжал ему. Список становился короче, а вкус возмездия — ощутимее на языке, как терпкое старое вино. Гермиона спала, не ведая, что человек, к чьей груди она прижималась в поисках защиты, только что хладнокровно подвёл итог очередному акту своей кровавой пьесы.