Часть 16. Покажи мне мир.

К полудню солнце поднялось высоко, и сад наполнился тёплым, густым светом. Гермиона, закатав рукава, стояла у грядок, перебирая листья лекарственных трав. Одни она аккуратно срезала и складывала в корзину, другие пересаживала, бережно разрыхляя землю у корней. Работа требовала внимания, но мысли её всё равно ускользали, возвращаясь к утреннему разговору. Когда у ворот послышался скрип, она вздрогнула, словно очнувшись, и, не раздумывая, оставила всё и поспешила навстречу. Мистер Грейнджер медленно вошёл во двор. Плечи его были опущены, шаг — тяжёл, а лицо казалось особенно утомлённым и хмурым. — Что вам удалось разузнать, отец? — тотчас спросила Гермиона, почти не давая ему перевести дух. — Чем его отравили? Старик посмотрел на неё устало. — Не стоит тебе в это вмешиваться, — сказал он негромко. Гермиона нахмурилась. — Это ещё почему? — возразила она. — С каких пор вы перестали обсуждать со мной врачебные дела? Разве я не ваша преемница?.. — Гермиона… — он вздохнул и поставил свой ящик с инструментами на землю. Подойдя ближе, он взял её за руки и мягко похлопал их, как делал это ещё в детстве. — Ты теперь замужняя барышня, — сказал он. — Тебе следует думать о доме, о муже… и о детях. — О каких детях? Мы с Северусом даже не… Она запнулась, внезапно осознав, что собирается сказать, и почувствовала, как внутри всё холодеет. Если станет известно о том, что они до сих пор не консумировали брак, их союз сочтут недействительным. Узнай об этом Малфои, ей не избежать судьбы наложницы. — Я хотела сказать… — поспешно поправилась она, — что мы женаты совсем недавно. Мы ещё не думали об этом. Мы… только узнаём друг друга. Отец посмотрел на неё внимательно, и этот взгляд был уже не усталым, а испытующим. — Господин культиватор… он хорошо к тебе относится? — спросил он после короткой паузы. — Да, — ответила Гермиона без колебания. И, сказав это, она сама удивилась тому, как легко у неё это вышло. Старик заметно облегчённо вздохнул и снова похлопал её по рукам. — Это хорошо, — сказал он. — Я переживал, что вы не смогли поладить. Ведь в конце концов, я понимаю, почему ты согласилась выйти за него. — Отец… — тихо начала она, но он уже отпустил её руки. Подняв ящик, он направился к дому. — Раз у вас всё хорошо, — добавил он через плечо, — значит, мне не о чем беспокоиться. Гермиона молча проводила его в кабинет и распорядилась подать туда обед. Вечером, оставшись одна, она снова и снова возвращалась мыслями к его словам. Отец явно мечтал о внуках. И от этой простой, человеческой мечты ей стало не по себе. Потому что их с Северусом жизнь не имела ничего общего с той тихой, устроенной семейной жизнью, о которой говорил отец. Она была простой смертной, а Северус — падшим божеством. Их брак не был рождён из любви. О каких детях могла идти речь?

***

Этой ночью впервые случилась гроза. День, обманчиво ясный и сонный, к вечеру захлебнулся тенью. Небо потемнело мгновенно, будто на него пролили тушь. Ветер взвился над садом, яростно терзая кроны деревьев, и первые капли дождя — тяжелые, как свинец — ударили по сочной листве. Затем раздался гром — сухой, долгий, будто раскатывался по самой сердцевине дома. Гермиона металась по постели, запутавшись в простынях, как в силках. Граница между явью и кошмаром истончилась, превратившись в прозрачную вуаль. Гром проник в её сон. И там, в глубине тьмы, небо было готово обрушиться на всё живое. Среди этого хаоса метались два существа — могущественные, почти непостижимые. Хозяин стола и Северус. Они сцепились в смертельной схватке, и сила их борьбы была так велика, что сама реальность трещала, рушилась и обращалась в прах. Но несмотря на разрушение вокруг, бой продолжался. Как два начала, непримиримые и несгибаемые, они сражались, и ни одно из них не могло подчинить или уничтожить другое. Всё, что было знакомо и спокойно, исчезало под ударами этой энергии, и Гермиона ощущала, как её сердце сжимается, не в силах вынести ужаса и величия того, что происходило в её сне. Сон переменился резко, без перехода. Теперь она стояла в огромном зале. Колонны уходили вверх, в темноту, теряясь в ней без остатка. Впереди, на возвышении, застыл трон. И на нём сидел Северус. Он казался изваянием. Его глаза стали чёрными — не просто тёмными, а абсолютными, как пустота между звёздами. В этом взгляде больше не осталось ни ярости, ни боли, ни человеческого расчёта. Лишь ледяное «ничего». И Гермиона осознала это с пронзительной, убивающей ясностью: он победил. Но цена этой победы была страшнее поражения — он утратил последнюю искру того, что связывало его с человечностью. Она сделала шаг вперёд — и снова всё изменилось. Перед ней возникла статуя богини. Лицо из белого мрамора хранило безмятежное спокойствие, но из каменных глаз текли тёмные, густые капли — словно кровь. Они медленно скатывались по щекам, оставляя за собой алые следы. Гермиона смотрела, завороженная этим тихим ужасом. Раздался едва слышный треск. Короткий, как щелчок надломленной ветки. Поверхность камня пошла паутиной трещин — всё шире, всё глубже. В одно мгновение изваяние начало осыпаться — беззвучно, неизбежно, превращаясь в пыль прямо у неё на глазах. В этот миг Гермиона проснулась. Она резко села в постели, хватая ртом воздух. Сердце билось так сильно, отдаваясь пульсом в висках и кончиках дрожащих пальцев. В комнате царили мрак и тяжелая тишина, прерываемая лишь шумом уходящего дождя. Но страх не отпускал — он липкой тенью осел внутри, пропитал кожу. Гермиона прижала ладонь к груди, пытаясь укротить бешеный ритм сердца. Ей казалось, что она только что увидела не просто сон. А предупреждение. Гермиона соскользнула с постели. Босые ступни обожгло холодом, но она едва ли это заметила. Мысли, спутанные и колючие, гнали её к столу. Дрожащими пальцами она вытянула из ящика книгу — ту самую, о Чёрном драконе, купленную в лавке Билла. Кожаный переплёт казался странно тёплым, почти живым в её ледяных руках. Гермиона принялась нервно листать страницы. Шорох бумаги в ночной тишине звучал как сухой шёпот. Она знала этот текст почти наизусть, помнила каждый завиток буквиц, каждую иллюстрацию, но сейчас ей казалось, что истина прячется между строк. Что она, ослеплённая очевидным, упустила нечто крошечное, но решающее. Свеча на столе догорала, её пламя испуганно металось от сквозняка, бросая на стены длинные, ломаные тени. Гермиона поёжилась. Холод наконец пробрался под нательную, заставляя плечи дрожать. Устало, почти бессильно, она опустилась обратно на край постели, прижимая книгу к груди. Если этот сон был не просто игрой измученного разума, а предостережением богини, то медлить нельзя. Северус уже стоял на краю. Она видела это в его пустых, как бездна, глазах на том призрачном троне. Тьма не просто окружала его — она становилась его сутью, вытесняя всё остальное. «У каждой страсти есть своя противоположность», — эхом отозвались в памяти слова Гу Яо. Семь страстей. Семь узлов, которые затянулись на его душе так туго, что кожа срослась с веревками. Искоренить их силой? Невозможно. Попытаться развязать их все сразу — значит окончательно сломать то, что ещё осталось в нём человеческого. Гермиона закусила губу, нахмурившись. С чего начать? Как подступиться к существу, которое десятилетиями оттачивало своё безразличие, как лезвие меча? Она вздохнула, и этот вздох растворился в тихом ропоте затихающего дождя за окном. Не нужно великих битв. Пока нет. Она начнёт с малого. С едва заметных жестов, с мимолётных слов, с тех крошечных, бытовых мелочей, которые просачиваются сквозь любую броню, не вызывая подозрений. Тьму нельзя изгнать мечом, но её можно потеснить светом одной-единственной свечи. Главное — чтобы эта свеча не погасла раньше времени.

***

Утро пришло серое, умытое ночным ливнем. Гермиона сидела перед низким лаковым столиком, всматриваясь в своё отражение в начищенном медном диске. Металл придавал её лицу теплый, золотистый оттенок, но не мог скрыть теней, залегших под глазами после бессонной ночи. Её пальцы невольно потянулись к шее, коснувшись едва заметного, побледневшего пятна. С того вечера, когда Северус напугал её своим внезапным порывом, прошло несколько дней. С тех пор он больше не переступал черту. Он держался безупречно сдержанно, словно холодный нефрит, и за этой отстранённостью чувствовалась глухая стена. Он по-прежнему проводил ночи в своём кабинете, среди свитков и запаха горьких трав, добровольно выбрав это изгнание из их общей спальни. Для кого-то это могло стать знаком пренебрежения, но для Гермионы это была надежда. «В нём ещё осталось что-то человечное», — прошептала она своему отражению. Эта дистанция, которую он установил, была его последней баррикадой. Он не подпускал её к себе не из равнодушия, а из какого-то мрачного, остаточного милосердия. Он боялся самого себя рядом с ней. А значит, ещё не поздно. Тот ледяной Владыка на троне, которого она видела во сне, ещё не воцарился окончательно. Гермиона снова вспомнила его взгляд в кошмаре — две бездонные воронки, в которых утонул весь мир. Озноб, колючий и резкий, пробежал по её спине, заставляя волоски на руках подняться. Нет. Этому не суждено сбыться. Она не позволит ему стать тем каменным изваянием на троне. Гермиона взяла со столика гребень из слоновой кости и решительно провела им по волосам. Отец говорил, что даже самая высокая гора со временем поддаётся каплям воды. Если страсти Северуса — это скалы, она станет этой водой. Тихой, незаметной, но неумолимой. Она поднялась, расправляя складки тяжёлого ханьфу. Настало время выйти к нему. Не как испуганная пленница, а как та, кто готова разделить с ним бремя его проклятия.

***

Гермиона вышла из своих покоев, испытывая то особенное, радостное и вместе с тем тревожное оживление, которое всегда сопутствует принятому решению. Всё утро она провела на кухне. Слова Северуса о том, что печенье, оставленное ею у алтаря, было «сладким», не выходили у неё из головы. В этом сдержанном, почти небрежном замечании Гермиона усмотрела призрачную надежду. Ей хотелось верить, что это скромное подношение тронуло его. На этот раз она особенно постаралась, придав печенью форму лотоса — цветка, заключавшего в себе для неё символ чистоты и надежды. Но теперь, стоя у дверей его кабинета, она вдруг почувствовала то стеснение в груди и ту неловкость, которые часто заставляют сомневаться в своих самых искренних порывах. Ей на мгновение показалось, что всё это — и старание, и это желание угодить — может показаться смешным и неуместным. Однако она не успела поддаться этому чувству: дверь отворилась, и на пороге показался Северус. Вид у него, как и всегда, был суровый, и в выражении лица ясно читалось недовольство человека, которого отвлекли от дела. Увидев Гермиону, он едва заметно приподнял бровь — в этом сдержанном движении выразилось его удивление. — Доброе утро, — произнесла она. Он не ответил. Лишь продолжал смотреть на неё с тем холодным, внимательным выражением, от которого она всякий раз чувствовала себя неловко, словно стала причиной досадной помехи. Гермиона невольно улыбнулась — той неуверенной улыбкой, которая появляется сама собой, когда человек не знает, как держаться. — Я принесла вам печенье… — начала она. — В прошлый раз вы сказали, что оно вам понравилось, и я… — Я этого не говорил, — сухо отчеканил он, перебивая её на полуслове. — Я сказал только, что оно было сладким. Гермиона замерла. Слова его прозвучали так отчётливо и холодно, что всё её утреннее воодушевление мгновенно сменилось чувством стыда и неприкаянности. Она стояла перед ним, держа тарелку, и в эту минуту сама себе казалась существом жалким и ничтожным в своем стремлении навязать доброту там, где в ней не нуждались. — Неужели вы даже не попробуете? — спросила она так тихо, что звук её голоса едва нарушил тишину коридора. — С чего такая милость с утра пораньше? — он чуть наклонился к ней, и в прищуре его глаз промелькнуло нечто испытующее и даже насмешливое. Гермиона смутилась ещё больше, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но в ней проснулось то достоинство, которое удерживает человека от бегства в минуты унижения. — Я просто хотела порадовать вас, — ответила она, и хотя голос её дрогнул, в нем слышалась правда простого сердца. — К тому же… мне хотелось отблагодарить вас за помощь Полумне. — Порадовать?.. — повторил он, и в этом слове слышалось недоумение, словно оно было ему чуждо. Его взгляд медленно скользнул по ней, подмечая каждую деталь: иначе уложенные волосы, закреплённые простой, но изящной шпилькой, новое платье из тяжёлого шелка, едва заметный румянец. Его губ коснулась знакомая кривая ухмылка — едкая и опасная. Внезапным, решительным движением, лишённым всякой мягкости, он схватил её за локоть и увлёк за собой. Дверь захлопнулась, и Гермиона, издав лишь короткий, испуганный вздох, оказалась в полной темноте его кабинета. Пока зрение её ещё не освоилось с мраком, она почувствовала только, как чьи-то руки уверенно и почти грубо освободили её от тяжести тарелки. Темнота в комнате казалась густой, почти осязаемой; лишь из-за занавешенного окна пробивалась узкая полоса тусклого утреннего света. Она стояла неподвижно, чувствуя, как сердце её начинает биться чаще — не столько от испуга, сколько от той странной, внутренней напряжённости, которую она всё чаще испытывала в его присутствии. — Зачем? — произнёс Северус негромко, и голос его в темноте прозвучал особенно глухо и близко. — Зачем ты это делаешь? Он стоял совсем рядом; она чувствовала его дыхание, едва уловимое движение воздуха. Гермиона растерялась. Тот простой и ясный ответ, который казался ей очевидным ещё минуту назад, теперь вдруг показался ей недостаточным, почти детским. — Я уже сказала… — начала она, но голос её дрогнул. — Я хотела… Она замолчала. В этой паузе было что-то неловкое, тяжёлое, как будто сама тишина ожидала от неё большего, чем она могла выразить словами. — Хотела порадовать? — тихо повторил он, и в его голосе не было уже ни насмешки, ни прежней холодной отстранённости — лишь усталое недоверие. — Ты и впрямь думаешь, что меня можно порадовать такими вещами? Гермиона почувствовала, как в ней поднимается не то обида, не то упрямство. — Я не знаю, — ответила она, и теперь в голосе её появилась твёрдость. — Но я знаю, что человек… — она на мгновение запнулась, — что даже вы не можете быть совершенно равнодушны ко всему. Он не ответил. Гермиона уже начала различать его силуэт — тёмный, почти неподвижный. Ей показалось, что он смотрит на неё тем самым внимательным, пронизывающим взглядом, от которого ей всегда становилось не по себе. — Вы ведь попробуете? — тихо спросила она после паузы, и в этом вопросе было уже не столько ожидание, сколько робкая просьба. Северус медленно отвернулся. — Оставь, — сказал он. Она вздрогнула, не сразу поняв, отказ ли это или согласие. — Я занят. Эти слова прозвучали почти так же, как и всегда, — сухо, отрывисто, — но теперь Гермиона уловила в них нечто иное: не желание оттолкнуть её, а, скорее, стремление удержать на расстоянии. Она постояла ещё мгновение, не зная, что сказать или сделать. Затем тихо кивнула, хотя он и не мог этого видеть. — Хорошо, — прошептала она. Она повернулась к двери, но, уже взявшись за ручку, остановилась. — Северус… — сказала она, не оборачиваясь. — Я не желаю вам зла. Вы ведь знаете это? Он ничего не ответил. И всё же, когда за ней закрылась дверь, он медленно подошёл к столу. Некоторое время он стоял, глядя на оставленную тарелку, словно не решаясь прикоснуться к ней. Затем, почти нехотя, взял одно печенье. Оно было тёплым. Он задумчиво повертел его в пальцах, как человек, которому непривычно держать в руках нечто простое и бескорыстное. И только после долгой паузы — слишком долгой для такого пустяка — он всё же попробовал его.

***

Гермиона вышла в сад и только там, среди свежего воздуха и тихого шелеста листвы, позволила себе перевести дух. Всё, что произошло, ещё слишком живо стояло перед ней, и сердце её билось неровно. Ей невольно вспомнились слова Гу Яо, и теперь она с горькой ясностью ощущала их справедливость: избавить Северуса от той тьмы, что укоренилась в нём, будет делом не только трудным, но, быть может, и опасным. Он слишком долго жил в одиночестве, слишком долго позволял своим страстям брать над собой верх. И потому всякая попытка приблизиться к нему, всякое искреннее движение души неизбежно встречало в нём либо холод, либо насмешку, либо — что было страшнее — ту внезапную, неукротимую вспышку, свидетелем которой она уже стала. «Нельзя торопиться», — подумала она. — «Нельзя переходить границу, которую он сам не готов переступить». Погружённая в эти мысли, она не сразу заметила, как дверь кабинета отворилась и Северус вышел наружу. Гермиона невольно насторожилась. Сердце её дрогнуло — не от страха, но от того странного, беспокойного любопытства, которое она уже не могла в себе подавить. Ей хотелось знать, куда он идёт, чем живёт вне этих стен, что скрывается за той частью его жизни, о которой он никогда не говорил. Она закусила губу, колеблясь. Мысль о том, чтобы следовать за ним, показалась ей нелепой и почти постыдной для её положения. И всё же ноги её сами сделали шаг вперёд. Осторожно пригнувшись, стараясь ступать как можно тише, она пошла за ним. Северус уже миновал сад и вышел за ворота. Гермиона поспешила следом, но, дойдя до самой двери, вдруг остановилась, словно наткнулась на невидимую преграду. В следующее мгновение она быстро прижалась к стене, затаив дыхание. Юноша — высокий, нескладный, в поношенной одежде — всё это время стоял у ворот, переминаясь с ноги на ногу и сжимая в руках потертый мешочек. Едва Северус показался на пороге, как он тотчас сорвался с места и подбежал к нему. — Господин культиватор, господин культиватор! Прошу вас… помогите мне! — слова его путались от волнения. Он тут же пал на колени и склонил голову. — Я слышал, это вы добились справедливости для Ксенофилуса Лавгуда. Мои родители… Их убили. Умоляю, помогите! Он дрожащими руками сорвал с пояса мешочек. Тот выскользнул, ударился о землю, и несколько тусклых кусков дешёвого серебра раскатились по непросохшей после дождя земле. Юноша поспешно собрал их и протянул Северусу на раскрытых ладонях — всё своё скудное достояние. — Вот… это всё, что у меня есть… — С чего ты решил, что я причастен к делу Ксенофилуса Лавгуда? — хмуро спросил Северус, и в его голосе прозвучал опасный рокот. — Мне сказала Полумна, — ответил Невилл, не опуская глаз, хотя его голос заметно дрогнул. — Днём я подрабатываю служкой в чайной госпожи Розмерты… Пару раз я приносил ей еду… Вот и… — И ты, не раздумывая, поверил словам сумасшедшей? — Северус вскинул бровь, и на его лице отразилась насмешка. — Полумна не сумасшедшая! — с неожиданным пылом воскликнул Невилл. — Как бы там ни было… я культиватор, а не ищейка, — произнёс Северус холодно. — Обратись в судебное ведомство. Он сделал шаг в сторону, собираясь уйти, но юноша, в отчаянии забыв о приличиях, вцепился в полу его тёмного одеяния. Гермиона, затаив дыхание за стеной, почувствовала, как в груди заныло от боли. Ей было невыносимо смотреть на то, как этот несчастный унижается, предлагая последние гроши тому, кто в них не нуждался. — Я не могу туда пойти! — залепетал юноша, захлебываясь словами. — Оно… оно под контролем Лейстрейнджей… Северус остановился и медленно обернулся. В его взгляде исчезло прежнее равнодушие — теперь в нём проступило нечто более внимательное, настороженное. — Они… они тоже замешаны в этом деле, — продолжал юноша. — Я знаю это… я уверен. — Уверенность — не доказательство, — резко перебил Северус. — У тебя есть что-то, кроме слов? Юноша поднял на него воспалённые глаза и плотно сжал губы. Северус коротко хмыкнул. Затем, не оборачиваясь, он бросил взгляд в сторону ворот. — Долго ещё будешь там прятаться? — раздражённо бросил он. Гермиона вздрогнула, словно её застали на месте преступления. Она на мгновение прикрыла глаза от стыда, а затем, медленно выйдя из-за укрытия, остановилась рядом, опустив взгляд. Юноша испуганно посмотрел на неё. — Не бойся, — сухо сказал Северус. — Это моя жена. Она хоть и любопытна сверх меры, но, к счастью, не болтлива. Ведь так… дорогая? Последнее слово он произнёс с едва уловимой насмешкой, от которой Гермиона почувствовала, как у неё похолодело внутри. Она лишь молча кивнула, не решаясь поднять глаз. — Госпожа… — юноша поспешно поклонился ей, всё ещё стоя на коленях. — Встань, — велел Северус. Вид чужого унижения, казалось, начал его утомлять. Юноша поспешно поднялся, прижимая к груди свой мешочек. — А теперь, — продолжил Северус, скрестив руки за спиной и глядя на него уже более внимательно, — расскажи всё по порядку. И если в твоих словах окажется хоть тень правды… тогда, быть может, я подумаю, стоит ли тратить на тебя своё время. Гермиона украдкой взглянула на него. Она слишком хорошо знала этот тон. Это означало, что он уже заинтересовался.

***

Гермиона снова оказалась в кабинете Северуса. В воздухе застыл запах старой бумаги и горького дыма. Подавая чай, она мельком взглянула на мужа — взгляд её был пристыженным, виноватым, но в глубине глаз всё еще горело не до конца подавленное любопытство. — Меня зовут Невилл, — начал юноша, присаживаясь на край резного стула. — Невилл Лонгботтом. Он сделал глоток чая — напитка, который стоил больше, чем его месячное жалованье, — и с виноватым видом поставил изящную пиалу на стол, боясь ненароком повредить дорогой фарфор. — Мой отец… чтобы оплатить моё обучение в академии, взял денег в долг, — продолжал он, и каждое слово давалось ему с трудом, точно он выкорчёвывал их из собственной груди. — В квартале бедняков такую большую сумму можно одолжить только у сына главы ведомства налогов, Барти Крауча-младшего. Мои мать и отец много работали, но так и не смогли вернуть долг вовремя. Тогда Крауч предложил отцу отработать долг на стройке. Отец согласился. Невилл перевел дух. Гермиона чувствовала, как эта тайна долгое время выжигала его изнутри. — Из-за несчастного случая отец погиб, — тихо произнёс Невилл. — А так как долг так и не был погашен, мать была вынуждена пойти вместо него. Её устроили прачкой в поместье Лестрейнджев. — И она тоже не вернулась, — сказал Северус, не спрашивая, а утверждая. Невилл мрачно кивнул. — Нам сказали, она подхватила лёгочную хворь, — он нервно потёр руки. — Тогда… я ещё не достиг совершеннолетия, поэтому похоронами занималась моя бабушка. Однако ей даже не позволили забрать её тело. В судебном ведомстве заявили, что болезнь матери может быть заразной, поэтому останки сожгут в печи, чтобы не вызвать в городе эпидемии. Моя бабушка человек простой. Необразованный, — без злобы, но с глубокой, застарелой досадой произнёс юноша. — Естественно, она согласилась. — И что же в этом подозрительного? — спросил Северус, не сводя с юноши тяжёлого взгляда. — Если болезнь была такой заразной, как сообщило судебное ведомство. Тогда почему моя мать была единственной жертвой? Разве это не странно? — И ты строишь обвинения, опираясь лишь на свои подозрения? — Северус вскинул бровь, и в этом жесте сквозило ледяное сомнение. Невилл вздрогнул, но решимость в его глазах не угасла. Казалось, он был готов к этому. — Нет, — твёрдо возразил он. — По ночам я подрабатываю в мертвецкой, — тихо добавил Невилл. — Около недели назад нам привезли тело, завёрнутое в холщовую ткань. Нам велели не смотреть, так как тело было сильно изувечено. Но когда мы с напарником перекладывали тело в короб для печи, рука мертвеца выскользнула из обмоток. На ней был шрам, похожий на чешую дракона. Точно такой же, как у Колина… Колина Криви. При упоминании имени голос Невилла дрогнул, став выше. — Он был моим другом детства. Получил этот ожог, когда мы играли и он упал на раскаленную жаровню. Я этот след ни с чем не перепутаю, — Невилл перевел дух, и Гермиона увидела, как побелели его костяшки пальцев. — Меня рвало полчаса. Напарник решил, что я просто впечатлительный дурак, не привыкший к виду мертвецов. Но дело в том… что Колин тоже брал у господина Крауча-младшего в долг, чтобы открыть свою художественную мастерскую. Правда дела у него шли ни шатко ни валко... — И Барти Крауч предложил ему работу? — предположила Гермиона, забыв о своём смущении. Северус посмотрел на неё — взгляд его был острым, колючим, словно её замечание было неуместной дерзостью, но в глубине зрачков мелькнуло мимолётное одобрение. Гермиона тут же стушевалась. — Да, — воодушевлённо подхватил Невилл. — С тех пор я не видел Колина. На несколько секунд в комнате повисла тишина. — К утру, когда печь остыла, — продолжил юноша, — и мне велели её вычистить, я нашёл среди праха это. Он вынул из складок одежды свёрток. Северус нехотя принял его и развернул грубую ткань. На ней лежал массивный, изогнутый клык, пожелтевший от времени и тронутый жаром огня. — Что это? — шёпотом спросила Гермиона, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Слишком большой для кошки или собаки… Невилл выжидающе смотрел на Северуса. Тот криво ухмыльнулся, и эта ухмылка не сулила ничего доброго. — А вот это, — Северус повертел находку в руках, — уже по моей части.

***

Когда Невилл ушёл, неловко кланяясь и пятясь к двери, в кабинете снова воцарилась тишина. Гермиона медленно вернулась к столу, за которым неподвижной тенью застыл Северус. Она присела рядом, кутаясь в широкие рукава ханьфу, и посмотрела на него в упор — так смотрят на загадку, ответ на которую может стоить жизни. — Почему вы вдруг согласились ему помочь? — спросила она. Голос её звучал тихо, но отчетливо. Она знала: Северус не совершает поступков по доброте душевной. Если в его сердце и жил когда-то росток сострадания, он засох задолго до её рождения. — От скуки, — отозвался Северус, не поднимая глаз. Он отложил сверток с клыком в сторону и внезапно впился в неё таким взглядом, что Гермиона невольно поёжилась, почувствовав себя обнаженной перед его проницательностью. — Лучше скажи мне, почему ты следила за мной? — От скуки, — парировала она, копируя его тон. Ответ её прозвучал почти дерзко, и на мгновение ей показалось, что она сумела уравнять их силы. Но Северус лишь усмехнулся — коротко, беззвучно. И в ту же секунду выражение его лица изменилось. Он схватил её за локоть и резко притянул к себе. — Спрашиваю ещё раз, — тихо сказал он, и в голосе его прозвучала угроза, от которой у Гермионы перехватило дыхание. Она на мгновение растерялась. — Я… просто хотела узнать, чем вы занимаетесь вне поместья, — выпалила она поспешно, чувствуя, как краснеют уши, и с досадой прикусила губу. — Вдруг вы снова ходите в чайную мадам Бо. Он прищурился. — Строишь из себя ревнивую жёнушку? — Вы ведь знаете, чем я занята целыми днями. Почему мне нельзя знать о вас? — Гермиона упрямо вскинула подбородок. Она решила идти до конца; нельзя было позволить ему заподозрить её истинный план — план по спасению его души. Северус медленно, тягуче обвел её взглядом, словно заново оценивая. — А что, если я и вправду хожу к мадам Бо? — спокойно произнёс он. — Что тогда? Она почувствовала, как лицо бледнеет, а к горлу подкатывает горькая обида. Растерянность на миг отразилась в её глазах, но она быстро взяла себя в руки, пряча чувства за щитом напускного гнева. — Тогда… — сказала она, стараясь говорить ровно, — я рассержусь и больше не буду печь вам печенье. Она невольно отвела взгляд, не выдержав тяжести его взора, но Северус взял её за подбородок, вынуждая снова смотреть на него. — Ты сегодня весь день ведёшь себя странно, — сказал он тихо, и его взгляд, казалось, прошивал её насквозь. — Что ты задумала, Гермиона? — У вас паранойя, — ответила она с досадой и вырвалась. — Любой другой на вашем месте был бы рад такой внимательности. Нам предстоит прожить вместе долгую жизнь. Я просто пытаюсь поладить с вами, — добавила она с упрёком. — Ну уж прости мою недоверчивость, — процедил Северус. — Просто… в последний раз, когда со мной пытались «поладить», меня чуть не убили. Гермиона невольно смягчилась. Она вздохнула и посмотрела на него иначе — уже без вызова. — Я же сказала, что не желаю вам зла, — тихо произнесла она. — Зачем мне вас убивать? Вы дали мне защиту и возможность остаться с отцом. Как я могу отплатить вам злом на добро? Северус молча смерил её долгим, нечитаемым взглядом, будто взвешивал её искренность на невидимых весах. — Давайте лучше подумаем, как помочь Невиллу, — предложила она, переводя тему. — Что-то я не припоминаю, чтобы он обращался за помощью к тебе, — с насмешкой отозвался Северус. — То, что ты пряталась за воротами и подслушивала, не даёт тебе права вмешиваться. К тому же… Разве у тебя нет дел в лекарской? Ты же единственная преемница отца. Разве ты не должна помогать ему? Гермиона нахмурилась, чувствуя, как он снова воздвигает между ними стену. Северус поднялся и направился к выходу; она, не раздумывая, последовала за ним. — Я ведь помогла вам найти счётную книгу Ксенофилуса Лавгуда, — напомнила она, догоняя его на садовой дорожке. День выдался пасмурным. Прохладный ветер заставил Гермиону поёжиться, кутаясь в тонкий шёлк. — И я тебе премного благодарен, — съязвил он, не оборачиваясь. Его шаги были такими широкими, что она едва поспевала за ним. — Однако это не значит, что впредь я всюду буду брать тебя с собой. — А я всё равно пойду, — смело заявила Гермиона. Северус резко остановился и обернулся. Она была невыносимо упрямой, но он знал, как усмирить этот пыл. Ничего не сказав, он вышел за ворота. Гермиона тенью шмыгнула вслед за ним. Улицы города сегодня притихли в ожидании дождя, поэтому лавочники с двойным рвением зазывали редких прохожих. Один из них подбежал к Гермионе, на ходу распахивая ларец с украшениями. — Нет, спасибо, — бросила она, даже не взглянув на блеск золота. — В городе думают, что я скуп, — вдруг произнёс Северус с холодной усмешкой. — И всё потому, что ты не потратила на себя ни таэля из тех денег, что я преподнёс тебе в качестве свадебных даров. — Я купила себе шпильку, — тихо сказала Гермиона, словно заранее чувствуя, что её оправдание прозвучит неубедительно. Северус бросил на украшение короткий, почти пренебрежительный взгляд. — Такое не станет носить даже прислуга, — сказал он сухо. Гермиона поджала губы. В эту минуту она с досадой вспомнила слова Джинни и невольно признала, что следовало прислушаться к её совету. — Хорошо, — проговорила она после короткой паузы. — В следующий раз я куплю то, что вам понравится. Сказав это, она сама задумалась над своими словами. Ей вдруг пришло в голову, что, быть может, если она станет носить то, что он выберет для неё, это хоть немного расположит его к ней, сделает его мягче. И тут же почувствовала, как наивна эта мысль. — И всё же… куда мы идём? — не выдержала Гермиона. Северус хмыкнул. — Скоро узнаешь. За четверть часа небо окончательно потемнело, налившись свинцом. Когда они остановились у высокого здания, на улице уже зажглись алые фонари, бросая на землю кровавые блики. Увидев вывеску, Гермиона нахмурилась. А заметив глумливую усмешку на лице Северуса, она окончательно убедилась в том, что он издевался над ней. Это было наказание — изысканное и унизительное. — Господин культиватор! — мадам Бо живой ласточкой слетела с лестницы, приветствуя его с распростёртыми объятиями. При виде её вызывающего наряда и броского, тяжёлого грима Гермиона вздрогнула, но не позволила тени смущения отразиться на лице. Мадам Бо с любопытством воззрилась на спутницу Северуса, и неловкая улыбка застыла на её накрашенных губах. За годы службы в чайном доме она видела всякое, но, чтобы мужья приводили сюда своих жён — такое случилось впервые. — Зайдешь внутрь? — спросил Северус, глядя прямо на Гермиону. Она знала, что он её проверяет. То, что она стояла на пороге такого порочного места, уже было унизительно. А если она войдёт внутрь, новость об этом облетит весь город быстрее ветра. Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она решительно накинула капюшон, скрывая лицо, и, протянув мадам Бо несколько серебряных монет, произнесла ледяным тоном: — Об этом визите никто не должен узнать. Северус негромко рассмеялся, и в этом смехе послышалось нечто похожее на азарт. — Сделайте, как она велит, — бросил он хозяйке дома. — Как прикажете, господин, — склонилась в глубоком поклоне мадам Бо. Они зашли с чёрного входа — там, где крепкий мужчина ростом с великана принимал тяжёлые бочонки с вином от торговца. Путь их лежал через душную, пропахшую специями кухню, в тёмном коридоре которой их уже поджидала мадам Бо. — Я сделала всё, как вы просили, господин, — вкрадчиво прошептала хозяйка, увлекая их вверх по потайной лестнице. Разгульное веселье и музыка главного холла слышались здесь лишь приглушённо, доносясь словно через толщу воды. — Сегодня вас будет обслуживать Чуюй. Она немного застенчива, но не болтлива. — Она играет на каком-нибудь инструменте? — сухо осведомился Северус. — Да, господин, — мадам Бо почтительно склонила голову. — Она искусно играет на пипе. — Подойдёт. Хозяйка ввела их в небольшую комнату, которая буквально тонула в облаках розового тюля и дурманящем, приторно-сладком аромате благовоний. Гермиона, никогда прежде не переступавшая порога подобных заведений, на миг замерла, ошеломлённая этой избыточной, порочной роскошью. Даже когда мадам Бо бесшумно задвинула за ними дверь, она продолжала стоять у входа, не зная, куда деть руки и как себя вести. Северус же, напротив, чувствовал себя здесь в своей стихии. Он привычным жестом прошёл к низкому лаковому столику и опустился на расшитые шёлком подушки. — Вижу, вы здесь частый гость, раз хозяйка столь предупредительна к вашим прихотям, — хмуро заметила Гермиона, наблюдая, как он невозмутимо наполняет свою чашу вином. — Я не просил тебя идти за мной, — ответил Северус и пригубил. — Ты сама навязалась. Демонстративно выпрямив спину, она села рядом на подушки, всем своим существом показывая, что не намерена сдавать позиций и не позволит ему наслаждаться этим вечером в одиночестве. Северус лишь коротко усмехнулся, пряча улыбку за краем чаши. Вскоре дверь вновь скользнула в пазу, и в комнату вошла девушка по имени Чуюй. Она отвесила глубокий поклон, но, заметив присутствие Гермионы, на мгновение запнулась, и на её лице отразилось явное замешательство. Впрочем, выучка мадам Бо была безупречной: смятение длилось лишь миг. Чуюй опустилась у стола и отточенным движением куртизанки придержала широкий рукав, обнажая изящное белое запястье. — Позвольте предложить вам вина, господин, — произнесла она. Голос её был столь медовым и покорным, что у Гермионы едва не свело челюсти от сдерживаемого негодования. — Я сама, — отрезала Гермиона и почти грубо выхватила из рук Чуюй тяжёлый нефритовый графин. — Лучше сыграй что-нибудь. Чуюй, не ожидавшая подобного отпора от «законной госпожи», замерла в растерянности, ища поддержки у Северуса. Тот лишь едва заметно, почти лениво кивнул. Девушка послушно отступила в центр комнаты и коснулась струн. По помещению поплыла мелодия — монотонная, тягучая и настолько заунывная, что Гермиона едва подавила желание зевнуть, чувствуя, как приторный запах благовоний начинает давить на виски. — Вижу, тебе здесь не по душе, — с нескрываемой насмешкой заметил Северус, наблюдая за её борьбой с зевотой. — Да кому здесь может понравиться? — фыркнула Гермиона. — Скукота смертная. Он молча указал на свою опустевшую чашу. Сверкнув глазами, Гермиона плеснула ему вина, едва не переполнив края. — Тогда… как насчёт того, чтобы сыграть партию в го? — вкрадчиво предложил Северус. — Если выиграешь, я позволю тебе расследовать дело Лонгботтома вместе со мной. Гермиона замерла. Это был шанс, о котором она не смела и мечтать. Но она знала: у Северуса ничего не бывает даром. — А если проиграю? — хмуро спросила она, предчувствуя подвох. Его губ коснулась та самая коварная, хищная улыбка, от которой по спине пробегал холодок. — Тогда этим вечером ты заменишь мне Чуюй. Будешь прислуживать мне до самой зари, — закончил он. Гермиона вспыхнула. Жар гнева мгновенно залил лицо, а ладони чесались от желания ударить его по этой глумливой физиономии. Она стиснула зубы так, что заныли скулы. Северус смотрел на неё свысока, и этот издевательский взгляд подливал масла в огонь её возмущения. Но отступать было поздно. Она зашла слишком далеко в это логово порока, чтобы сейчас проявить малодушие. К тому же её отец прекрасно играл в го и научил её всем хитростям и ловушкам на доске. Обыграть затворника, который десятилетиями прозябал в лесной глуши, казалось ей задачей вполне осуществимой. — Согласна, — заявила Гермиона, упрямо вскинув голову и встречая его взгляд своим — полным решимости и скрытого торжества. На низкий столик водрузили доску — потемневшее от времени дерево, пахнущее сандалом. Чуюй, продолжая играть свою заунывную мелодию, теперь казалась лишь фоновым шумом для развернувшейся битвы. Гермиона взяла чашу с белыми камнями. Они были прохладными и гладкими, как речная галька. Она сделала первый ход уверенно, вспоминая наставления отца: «Захватывай территорию по краям, строй крепость». Северус же, едва взглянув на доску, ответил черным камнем. Его движение было ленивым, почти небрежным, но камень лёг на дерево с коротким, сухим стуком, похожим на щелчок затвора. Первые десять минут Гермиона чувствовала превосходство. Её белые камни выстраивались в стройные ряды, окружая свободные пространства. Она уже видела свою победу, уже представляла, как Северус, поджав губы, признает её право участвовать в расследовании. Она бросала на него торжествующие взгляды, но он оставался непроницаем. Он пил вино, подперев голову рукой, и его чёрные камни казались разрозненными, хаотично разбросанными по доске точками. — Вы слишком беспечны, — не выдержала Гермиона, ставя очередной камень. — Ваши позиции разорваны. Северус поднял на неё взгляд. В глубине его зрачков мелькнуло что-то пугающее — так смотрит паук на муху, которая вообразила себя охотником. — В го, как и в жизни, Гермиона, — тихо произнес он, — важно не то, сколько места ты занимаешь, а то, сколько у тебя путей к отступлению. Он сделал ход. Затем еще один. И вдруг картина на доске изменилась. Гермиона замерла, её рука с зажатым камнем зависла в воздухе. Те самые «разрозненные» черные точки Северуса внезапно соединились в одну невидимую сеть. Её стройные ряды белых камней, которыми она так гордилась, оказались не крепостью, а ловушкой. Они были окружены. Она лихорадочно попыталась спасти положение, поставив камень в центр, но Северус тут же отсёк этот путь. С каждым его ходом пространство для её маневра сужалось. Она чувствовала, как в комнате становится невыносимо жарко. Благовония теперь казались удушливыми, а музыка — погребальным звоном. Северус играл безжалостно. Он не просто забирал её камни — он вырезал их из самой ткани игры. Гермиона видела, как её «белая армия» тает, превращаясь в бесполезные куски минерала. — Это… этого не может быть, — прошептала она. Её пальцы дрожали. Она поняла, что проиграла еще десять ходов назад, просто он позволял ей тешить себя иллюзией безопасности, чтобы финал был болезненнее. Последним движением Северус поставил черный камень в самое сердце её позиции. — Сдаюсь, — глухо произнесла Гермиона, опуская голову. Тишина в комнате стала абсолютной. Даже Чуюй перестала играть, чувствуя тяжесть момента. Гермиона смотрела на доску, где чёрные камни доминировали, словно чешуя того самого дракона из её сна. Северус медленно откинулся на подушки. На его губах не было торжества — только та самая коварная, тёмная ухмылка, которая предвещала расплату. — Я предупреждал, — негромко сказал он, и в его голосе Гермиона услышала торжество хищника. — Ночь только начинается. Кажется, пришло время тебе исполнить свою часть уговора. Он пододвинул к ней пустую чашу. Гермиона вспыхнула от унижения, но, верная своему слову, дрожащими руками потянулась к графину. Северус медленно пригубил вино, наблюдая за тем, как румянец стыда и гнева разливается по шее Гермионы. Он не торопил её, наслаждаясь моментом её полного, сокрушительного поражения. — Игра на пипе — занятие для простолюдинок, — вкрадчиво произнёс он, и в его голосе послышался шелест змеиной чешуи. — Слишком громко, слишком напоказ. Но ты, Гермиона… дочь лекаря, воспитанная на древних трактатах. Ты ведь наверняка касалась струн более достойных. Скажи мне, умеешь ли ты играть на гуцине? Гермиона вскинула голову. Вопрос застал её врасплох. Гуцинь был любимым инструментом её матери; его звуки всегда наполняли их дом покоем, а не этим душным туманом благовоний. — Умею, — коротко ответила она, предчувствуя, к чему он клонит. — Прекрасно. — Северус едва заметно кивнул Чуюй, и та, поняв приказ без слов, испарилась за дверью, чтобы через несколько минут вернуться с длинным футляром из черного дерева. Когда инструмент положили перед Гермионой, в комнате стало тише, чем в склепе. Древнее дерево гуциня тускло поблескивало в свете красных фонарей. — Твоя очередь, — приказал Северус, откидываясь на подушки и жестом подзывая Чуюй. Куртизанка, поняв правила новой игры, грациозно опустилась у его ног, готовая внимать. Гермионе казалось, что само присутствие этой женщины оскверняет инструмент. — Исполни что-нибудь из классики, — добавил он с ледяной ухмылкой. — Развлеки своего мужа и его гостью. Пусть Чуюй поучится истинному изяществу. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатил комок. Играть здесь, в этом вертепе, на инструменте мудрецов — это было всё равно что выставить свою душу на торги. Но уговор был священен. Она коснулась струн. Пальцы, всё еще дрожащие после проигранной партии в го, поначалу не слушались, издавая рваные, болезненные звуки. Однако с каждым движением в ней просыпалась та самая упрямая гордость, которую Северус так стремился сломить. Она закрыла глаза, отсекая макияж Чуюй, запах вина и насмешливый взгляд мужа. Раздался первый чистый аккорд — глубокий, рокочущий, как гром в горах. Гермиона начала играть «Покажи мне мир». Мелодия лилась плавно, но в ней не было медовой сладости куртизанки. Это была музыка одиночества, суровая и чистая, как первый снег на вершинах Куньлуня. Северус замер. Его рука, тянувшаяся к чаше, остановилась на полпути. Он ожидал увидеть её унижение, ожидал услышать нелепое бренчание испуганной девчонки, но вместо этого музыка Гермионы ворвалась в комнату, разрывая розовый тюль своей искренностью. Каждая нота была упрёком. Каждое созвучие — напоминанием о том, что она всё еще выше этого места. Чуюй испуганно притихла, чувствуя, как её «мастерство» меркнет перед этим истинным искусством. А Северус смотрел на жену, и в его глазах, обычно пустых и тёмных, отразилось странное, мучительное смятение. Он хотел наказать её, но музыка сделала нечто иное — она заставила его почувствовать себя чужаком в собственном триумфе. Когда последняя струна затихла, в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как догорает фитиль в лампе. — Достаточно? — тихо спросила Гермиона, не открывая глаз. Её пальцы всё еще вибрировали вместе с деревом инструмента. Северус выпил остатки вина и посмотрел на притихшую Чуюй. — Уходи, — приказал он. Девушка поклонилась, бесшумно выскользнула из комнаты, оставив после себя лишь лёгкий цветочный шлейф. В комнате стало слишком тихо — так бывает перед грозой, когда природа замирает в ожидании первого удара. — Ты хотела знать, как я веду дела? Что ж, сегодня ты узнаешь. Он поднялся, поправил складки своего тёмного одеяния и жестом приказал ей следовать за собой. Но они не вышли на улицу. Северус подошёл к стене, скрытой за розовым тюлем, и отодвинул незаметную панель. За ней открылся узкий балкон, занавешенный плотными бамбуковыми шторами. Отсюда, оставаясь невидимыми, можно было созерцать весь главный зал чайного дома. Внизу кипела жизнь: сверкал шёлк, лилось вино, слышался смех и звон монет. Но в центре зала, за отдельным столом, сидел человек, окружённый вооружённой охраной. Это был Барти Крауч-младший. Он выглядел здесь хозяином, принимая подношения и диктуя условия местным торговцам. — Это же… сын главы ведомства налогов, — прошептала Гермиона, всматриваясь внимательнее. — Он самый, — сухо подтвердил Северус. — И не стыдно ему появляться в подобных местах? — сдержанно возмутилась она. — Он ведь сын высокопоставленного чиновника. — Сегодня он здесь не ради удовольствия, — ответил Северус. — Он собирает пошлину. Словно в подтверждение его слов, к столу поспешно подошла мадам Бо, держа в руках лакированный ларец. Она поклонилась и поставила его перед молодым человеком с почтением, в котором чувствовался страх. Гермиона нахмурилась. — Теперь понятно, откуда у него деньги, чтобы ссужать ими бедняков, — тихо сказала она. Северус бросил на неё короткий, внимательный взгляд. В его глазах мелькнуло одобрение. Она снова посмотрела вниз, и на этот раз её внимание привлёк другой человек — невысокий, но крепко сложенный, с грубыми чертами лица. Он подошёл к столу Крауча с развязной уверенностью старого друга. — Кто это рядом с ним? — спросила она. — Тот… с волчьим хвостом, притороченным к поясу. — Скабиор, — ответил Северус. — Командир наёмников, очищающих лес от разбойников и нечисти. Гермиона прищурилась, внимательно наблюдая за ними. — У них разные статусы, — задумчиво произнесла она. — Но он держится слишком свободно… Похоже, они не просто знакомы. — А ты весьма проницательна, — заметил Северус. Она невольно улыбнулась, даже с некоторой гордостью. — А то. Но улыбка её быстро исчезла. Скабиор уже притянул к себе куртизанку и без стеснения позволял себе грубые, откровенные жесты. — Похоже, они здесь не только ради пошлины, — тихо, с неприязнью сказала Гермиона. — Они здесь для того, чтобы обсудить, как от меня избавиться, — спокойно ответил Северус. — Что? — Гермиона опешила, резко обернувшись к мужу. В этот момент Крауч наклонился к Скабиору и что-то тихо сказал ему. Тот кивнул и, отстранившись, двинулся через зал, уверенно раздвигая толпу. — Зачем им вас убивать? — растерянно спросила Гермиона. — С моим появлением в городе дел у Скабиора поубавилось, — ответил Северус тем же ровным тоном. — Ведомству больше нет нужды содержать его отряд в прежнем объёме. Разумеется, ему это не по душе. Он вынул из складок одежды слегка помятое письмо и протянул его ей. — На следующей неделе отряд выдвигается в Запретный лес для поимки разбойников, что препятствуют торговцам добираться до города. Они хотят, чтобы я присоединился. Гермиона внимательно прочла письмо, нахмурившись. — Возможно… им действительно нужна ваша помощь культиватора на тот случай, если они столкнутся с нечистью, — предположила она, пытаясь найти иное объяснение. — Скабиор сам возглавляет отряд по борьбе с нечистью. Он опытный охотник, — возразил Северус. — Я ему не нужен. Гермиона медленно подняла на него взгляд. — Вы думаете, это ловушка? — Гермиона с тревогой посмотрела на него. Теперь слова Северуса обрели зловещую ясность. Лес — идеальное место для «несчастного случая». — Разумеется, ловушка, — тихо произнёс он. — Осталось лишь понять, какую роль в этом играет Барти Крауч-младший. Гермиона заметила, как изменились его глаза. Его взгляд стал ещё более сосредоточенный, напряжённый — словно он уловил что-то, недоступное ей. Она вновь посмотрела на зал и вдруг с ужасом поняла, что Скабиор поднимается наверх, направляясь прямо к их комнате. — Нас раскрыли… — прошептала она, не в силах скрыть паники. — Вот поэтому я и не хотел брать тебя с собой, — отозвался Северус, и в его голосе проскользнуло глухое раздражение. — Слишком хлопотно. Он быстро поднял руки. На его ладонях, вспыхнув черным пламенем, развернулась сложная, пульсирующая формация. Воздух завибрировал, реальность на миг поплыла перед глазами Гермионы, вызывая тошнотворное головокружение. Секунда — и они уже смотрели на зал с противоположной стороны галереи. Обстановка в новой комнате тоже была иной. Из-за тонкой перегородки донеслись такие бесстыдные, откровенные звуки, что Гермиона отпрянула, густо краснея и закрывая уши ладонями. — Что… что происходит? — прошептала она, не смея поднять глаз. — Я поменял нас местами, — бросил Северус, не сводя глаз с их прежнего убежища. — Придется потерпеть, пока Скабиор обыскивает пустую комнату. Гермиона закусила губу до боли. Звуки за стеной становились всё более откровенными, наполняя маленькое пространство порочной близостью. Ей казалось, что она горит заживо от стыда. Тем временем Скабиор показался на противоположном балконе, отодвинул плотные бамбуковые шторы и дал знак Барти. Тот на мгновение замер, обводя зал задумчивым взглядом, после чего поднялся и в окружении стражи направился к выходу. Гермиона выдохнула, чувствуя, как слабеют колени. — Теперь… вы можете вернуть нас обратно? — взмолилась она. — Прошу вас. — Ты испортила мне все планы, и у тебя ещё хватает дерзости просить меня о чём-то? — слова его прозвучали грубо, но в глубине его зрачков плясали насмешливые искры. Вид её смущения явно доставлял ему тёмное удовольствие. — Думаю, вы сегодня достаточно меня унизили, — тихо произнесла она, стараясь сохранить остатки достоинства. — Я усвоила урок. Пожалуйста… давайте вернёмся домой. — Уговор есть уговор, Гермиона, — ответил Северус, делая шаг вперёд. Его глаза окончательно потемнели, превратившись в две бездонные пропасти, а губ коснулась та самая плотоядная ухмылка. — До рассвета… ещё далеко. Она невольно попятилась, пока не упёрлась спиной в холодную перегородку. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. — Сев… Она не договорила. Мир качнулся, и её снова охватило знакомое лёгкое головокружение. Шум борделя, запах пота и дешёвых благовоний исчезли, сменившись прохладой и ароматом сандала. Глаза не сразу привыкли к густому полумраку, но вскоре она узнала очертания собственной комнаты. — Мы больше не в чайной, — раздался его голос из темноты. Низкий, глухой, он отозвался вибрацией где-то низко в её животе. — И постель твоя… Северус стоял так близко, что она чувствовала исходящий от него жар. Его аура — мощная, тёмная, подавляющая — заполняла всё пространство вокруг, не оставляя ей кислорода. Гермиона попятилась, пока край кровати не ударил её под колени. — Какие отговорки ты придумаешь на этот раз? Он стоял прямо перед ней, так близко, что она могла чувствовать его дыхание на своём лице. Когда он снова подался вперёд, она упёрлась ладонями в его грудь. Ткань его одежды была гладкой, но под ней она чувствовала твёрдые мышцы и бешеный ритм сердца. Он не просто стоял рядом — он владел этим пространством. Когда его руки сомкнулись на её талии, мир вокруг перестал существовать. Его губы прижались к нежной коже её шеи, и Гермиона закусила губу, чтобы не застонать. Это было не просто прикосновение — это было клеймо. Жар, исходивший от него, плавил её волю, превращая кости в воск. — Мы… мы не можем, — выдохнула она, хотя её тело предательски выгибалось навстречу его рукам. — Почему? — Его голос превратился в хриплый шёпот, полный тёмного голода. — Почему ты отказываешь мне каждый раз? — Я… У меня эти дни, — смущенно выдавила она, пряча лицо у него на плече. — Правда. Северус замер. На мгновение в комнате стало так тихо, что слышно было только их тяжёлое дыхание. Затем он стиснул её в объятиях так крепко, что у неё перехватило дыхание, и издал низкий звук, похожий на утробное рычание раненого зверя. — Это ещё не значит, что ты не можешь согреть мою постель, — мрачно произнёс он. Он медленно отпустил её, разрывая кольцо рук. Сев на край кровати, Северус стянул тяжелые сапоги и отбросил их в сторону. — Я устал, — выдохнул он, ложась на спину. Голос звучал глухо, лишённый привычного яда. — Трансмиграция отнимает много сил. А сегодня мне пришлось перемещать нас обоих. Он прикрыл глаза, и Гермиона увидела, как резко обозначились тени на его лице в слабом лунном свете. Какое-то время она смотрела на него неподвижно, боясь шелохнуться. По телу всё еще пробегала та самая сладкая, мучительная дрожь, оставленная его прикосновениями. Северус, не открывая глаз, небрежно похлопал ладонью по простыне рядом с собой. Этот жест был красноречивее любых приказов: Гермиона поняла, что сегодня ей не дадут сбежать в холодную безопасность одиночества. Она медленно сбросила туфли. С тихим шорохом на пол соскользнул верхний халат, оставив её в тонком нижнем платье. Дрожащими пальцами она вытянула шпильки, и тяжёлая волна волос рассыпалась по её плечам. Когда она легла рядом, Северус немедленно, словно во сне, притянул её к себе. Его рука легла ей на талию, прижимая спиной к своему горячему телу. Гермиона замерла, боясь дышать, и в этой оглушительной тишине спальни стала вслушиваться в размеренный, мощный ритм его сердца. В этом стуке не было тьмы — только усталость и странное, пугающее тепло. — Так вы специально пошли в чайную мадам Бо именно сегодня? Вы знали, что Барти Крауч придёт за пошлиной, — забормотала Гермиона. — Поскольку он сын чиновника, он не может открыто посещать такие заведения. Однако это идеальное место для обсуждения грязных сделок… Вы хотели выяснить, что именно связывает его со Скабиором. — И ты мне помешала, — отозвался Северус весьма равнодушно. — Если бы вы мне всё объяснили, я бы за вами и не потащилась, — фыркнула Гермиона, и в её возмущении проскользнула нотка искренней досады. — В следующий раз обязательно доложу тебе, что собираюсь в бордель. Гермиона сердито ткнула его локтем в бок. Северус негромко рассмеялся — этот звук, редкий и неожиданно тёплый, отозвался дрожью в её собственном теле. — И что теперь? — её голос снова стал серьёзным, наполненным тревогой. — Вы ведь не думаете согласиться пойти с отрядом Скабиора? Это безумие. — У меня нет выбора. Гермиона резко развернулась к нему, забыв о близости их тел. — Но они же убьют вас, — воскликнула она, и страх, холодный и липкий, сдавил горло. — Вы сами сказали, что это ловушка. — Ты боишься? — тихо спросил он. Северус всматривался в её лицо, завороженный тем, как лунный свет путается в её распущенных волосах, превращая их в поток тёмного шёлка. Он смотрел на неё так, словно видел впервые — или боялся, что видит в последний раз. — Конечно, боюсь, — выдохнула она, и это признание обожгло губы. — Почему? — Его взгляд, тяжёлый и горячий, медленно скользнул к её губам. В его глазах, обычно холодных и непроницаемых, промелькнула странная, почти болезненная жажда. Он поднял руку — медленно, словно давая ей шанс отстраниться. Его пальцы коснулись её щеки, нежно просеивая пряди волос, лаская их с несвойственной ему мягкостью. — Почему, Гермиона? — повторил он тише. В его голосе, обычно полном язвительности и сарказма, промелькнула надтреснутая, почти невозможная мольба. Ему нужно было это услышать. Ему нужно было подтверждение, что он не один в этой ледяной пустоте своего существования. Гермиона чувствовала, что еще секунда — и её сердце разорвётся от этого невыносимого напряжения. — Потому что в этой жизни… я хочу принадлежать только вам, — выдохнула она, сдаваясь этому чувству. Она подалась вперёд, накрыв его губы своими в поцелуе, который был одновременно и клятвой, и признанием.