Часть 21. Бездомный пёс.

Канцелярия главы управы встретила их той же размеренной строгостью, какую Северус отметил накануне. Однако на этот раз в воздухе чувствовалось напряжение. Кингсли Бруствер стоял у окна, заложив руки за спину, и лишь когда дверь за посетителями закрылась, он медленно обернулся. Лицо его сохраняло обычное достоинство, но в тёмных глазах уже тлел гнев. — Господа, — произнёс он, — мне начинает казаться, что я совершил серьёзную ошибку. Локхарт тревожно моргнул. — Дорогой Кингсли, если речь идёт о вчерашнем недоразумении, то, уверяю вас… — Недоразумении? — перебил его Бруствер. Голос главы управы оставался спокойным, но именно это спокойствие показалось Локхарту особенно опасным. — Вы пробыли в Хэнани меньше двух суток, но уже умудрились смертельно оскорбить госпожу Блэк и её невестку! Мадам Блэк — супруга почитаемого вельможи, её связи тянутся к самому императорскому двору, а вы вошли в её дом и растоптали честь её пропавшего сына! Локхарт побледнел. — Боюсь, произошло досадное недопонимание. Видите ли, госпожа Блэк была крайне расстроена, а мой коллега… — Избавьте нас от вашего красноречия, Локхарт, — Северус с раздражением прервал стенания напарника. — У нас нет на это времени. Демон с болот скоро нападёт вновь. В кабинете повисла мёртвая тишина. Локхарт ошарашенно захлопнул рот, а Кингсли замер, и его широкие брови грозно сошлись на переносице. — Что вы имеете в виду? — сурово спросил градоначальник, впиваясь в него пронзительным взглядом. — Невилл Лонгботтом твёрдо намерен жениться на Ханне Аббот, — сказал Северус. — В эти самые минуты он, должно быть, уже определяет дату церемонии. Кингсли задумчиво постучал пальцами по столу. — Невилл Лонгботтом… — повторил он. — Где-то я уже слышал это имя. — Мелкий чиновник из Ведомства ритуалов, — пояснил Северус. — Его направили в вашу провинцию совсем недавно. Мальчишка глуп, романтичен и абсолютно лишён чувства самосохранения, но его упрямства хватит на то, чтобы довести дело до конца. — Вот оно что… — Кингсли тяжело опустился в своё кресло, и на его лице отразилась глубокая усталость человека, на чьих плечах лежит забота о тысячах жизней. Он посмотрел на Северуса уже без прежнего гнева, но с пугающей суровостью. — И вы полагаете, что демон заинтересуется этим браком? — Не полагаю, — ответил Северус. — Я почти уверен. — На чём основана эта уверенность? Северус подошёл к столу. — Все предыдущие жертвы объединяет одно обстоятельство. Молодые люди исчезали непосредственно перед свадьбой. Не через месяц. Не через неделю. Именно накануне церемонии. — Это известно и без вас. — Однако никто не задался вопросом, откуда демон узнаёт о будущих свадьбах. Кингсли поднял голову. — Продолжайте. — Если бы чудовище охотилось случайно, среди жертв были бы люди разного возраста, положения и достатка. Но оно выбирает исключительно женихов. — Следовательно? — Следовательно, кто-то предоставляет сведения о предстоящих церемониях заранее. Кингсли нахмурился. — Хотите сказать, что кто-то из Ведомства ритуалов способствует убийствам? — Я хочу сказать, что свадьба Лонгботтома наш последний шанс докопаться до истины, — ответил Северус. Кингсли долго смотрел на культиватора. Некоторое время он молчал, но наконец спросил: — И каков ваш план? Если конфликт с мадам Блэк я ещё хоть как-то могу уладить своими силами, то смерть ещё одного горожанина… Смерть чиновника станет концом для этого города. Сюда пришлют карательные отряды, и Хэнань просто утопят в крови. — Не беспокойтесь, — заверил его Северус, и в его глазах зажёгся холодный, расчетливый блеск истинного мастера стратегии. — У меня есть план. Мы превратим эту свадьбу в идеальную приманку. Но сперва мне необходимо лично осмотреть болота и понять, с чем именно мы имеем дело. Есть ли у вас надёжный проводник, который не сбежит при первом же шорохе? Кингсли пристально посмотрел на него, взвешивая каждое слово культиватора. Наконец он медленно кивнул и ударил в небольшой бронзовый колокольчик на столе. В дверях мгновенно появился безмолвный слуга. — Приведи ко мне… — Кингсли на секунду запнулся, словно принимая непростое решение, — приведи главу стражи. Если кто и знает эти топи лучше демонов, так это он. Градоначальник вновь повернулся к Северусу: — Я даю вам этот шанс, господа. Но помните: если ваш план провалится, следующей жертвой болот станет не мальчишка Лонгботтом. Ею станете вы сами.

***

Ведомство ритуалов располагалось на одной из старейших улиц города, неподалёку от главной площади. Построенное ещё при прежнем императоре, оно выглядело основательным и несколько тяжеловесным. Высокие стены из потемневшего серого камня были испещрены следами времени; местами кладка просела, а резные деревянные карнизы потемнели от дождей и сырого болотного воздуха. Но, несмотря на это, всё здание сохраняло тот особый вид спокойной долговечности, который приобретают учреждения, пережившие не одно поколение людей. Широкая лестница вела к массивным дверям. Над входом висела чёрная лакированная доска с золотыми иероглифами, возвещавшими о назначении ведомства. Позолота давно потускнела, однако буквы всё ещё были различимы издалека. Во дворе обычно царило оживление. Здесь регистрировали браки, составляли родословные, утверждали наследства, фиксировали рождения и смерти. Однако теперь над ведомством словно лежала тень общего несчастья. Особенно заметно это было возле Зала брачных записей. Ещё несколько месяцев назад здесь с утра толпились семьи женихов и невест. Пожилые матери оживлённо обсуждали приданое, будущие родственники обменивались любезностями, молодые люди, смущённые и счастливые, украдкой переглядывались друг с другом. Нередко в коридорах слышался смех, а писари ворчали, что влюблённые мешают работать своими бесконечными расспросами. Теперь же всё изменилось. Скамьи вдоль стен пустовали. Красные фонари, традиционно украшавшие вход в брачный зал, потускнели от времени и пыли. Никто не спешил их обновлять. Толстые книги регистрации лежали раскрытыми на столах, но страницы последних недель оставались почти нетронутыми. Страх оказался сильнее надежды. Жители Хэнани ещё могли мириться с бедностью, с неурожаем и даже с болотами, которые медленно отвоёвывали землю у человека. Но не с мыслью о том, что жених может исчезнуть в ночь перед свадьбой. Люди начинали откладывать помолвки, переносить церемонии на неопределённый срок или вовсе отказываться от них. Именно поэтому появление Невилла Лонгботтома в Зале брачных записей вызвало всеобщее волнение. За длинным столом из чёрного дерева, похожим на судейскую трибуну, сидели трое писцов. Их лица имели тот самый нездоровый, восковой оттенок, который приобретают люди, проводящие жизнь при свете сальных свечей, вдали от солнечного тепла. Они были облачены в форменные, но изрядно потёртые ханьфу мышиного цвета, а их пальцы, испачканные несмываемой тушью, походили на сухие ветки. При виде вошедшего старший чиновник даже не поднял головы, продолжая медленно, с каким-то механическим равнодушием скрипеть бамбуковой кистью по свитку. — Я бы хотел внести имена в брачную книгу и назначить дату церемонии, — твёрдо произнёс Невилл. В его голосе, обычно робком, сейчас звенела упрямая, отчаянная гордость человека, который ставит на карту всё. Кисть чиновника на мгновение замерла. Он медленно приподнял тяжёлые, дряблые веки и посмотрел на юношу с таким глубоким, циничным недоумением, от которого Невиллу на мгновение стало нехорошо.

***

Пока Невилл упрямо сражался с бюрократическими ветряными мельницами в Ведомстве ритуалов, в доме Абботтов кипела работа. Девушки с головой ушли в предсвадебные хлопоты. Гермиона ловко собирала тяжёлую шёлковую ткань в пышные красные банты, а на тонкой рисовой бумаге под её кистью рождались изящные иероглифы пожеланий долголетия и счастья. Это было странное, почти мирное занятие посреди города, задыхающегося от страха. Ханна в это время сидела на полу в кабинете покойного отца, окружённая горами старых книг и учётных записей. После погрома, учинённого Гридли, всё было перевёрнуто вверх дном. Девушка с тихим вздохом перебирала пожелтевшие страницы, заново сортируя отцовское наследство и безжалостно откладывая в сторону то, что окончательно пришло в негодность или потеряло ценность. Одну из таких обречённых на выброс книг, переплетённую в потемневшую от сырости кожу, заметила Гермиона. Что-то в её пошарпанном виде заставило девушку отложить кисть. Она подошла и бережно подняла фолиант. На обложке едва читались тиснёные знаки: «Легенда о князе демонов». Ханна, заметив живой интерес на лице гостьи, грустно улыбнулась: — Ах, эта… Несколько лет назад в нашем доме останавливался один бедный ученый. Бедняге совсем нечем было расплатиться за ночлег и ужин, и он со слезами на глазах умолял отца взять эту книгу. Отец у меня был слишком мягкосердечным вот и согласился. Мы потом не раз пытались продать её местным старьёвщикам, но покупателя так и не нашли. Кому в наших краях нужны старые сказки? — Я куплю её, — произнесла Гермиона. — Вот уж не думала, госпожа, что вас интересуют подобные легенды, — добродушно удивилась Ханна, вытирая испачканный тушью палец о передник. Гермиона слегка смутилась, чувствуя, как к щекам прилил румянец, и поспешно опустила взгляд на переплёт: — У меня… у меня есть один хороший знакомый, который держит книжную лавку. Он охотится за редкими изданиями. Уверена, эта вещь его по-настоящему заинтересует. — Вот как? — Ханна пожала плечами с чисто провинциальным практицизмом. — Ну, раз так, то, конечно, берите её. — Я дам за неё два ляна серебра, — Гермиона уже потянулась к висевшему на поясе шёлковому мешочку с монетами, но Ханна решительно перехватила её руку. — Нет-нет, что вы! — возразила она, и в её голосе зазвучала та упрямая гордость, которую не могла сломить никакая бедность. — Возьмите её просто так. Вы и господин культиватор так много делаете для нас с Невиллом… я ни за что не возьму с вас денег. Это будет оскорблением для нашего дома. Гермиона хотела было возразить, но, взглянув в честные, непреклонные серые глаза Ханны, поняла, что спорить бесполезно. Жительницы провинции Хэнань умели быть твёрдыми в своей благодарности. — Спасибо, Ханна, — тихо вымолвила она. Гермиона отошла к окну, где свет был чуть ярче, и принялась листать книгу, бегло просматривая строчки, написанные старинным слогом. Ханна вернулась к своей работе, методично раскладывая учётные книги отца по ящикам стола. Время от времени она поглядывала на Гермиону и мягко улыбалась. Ей, простой девушке, выросшей за трактирной стойкой, было не понять этих утонченных столичных барышень, которые могли замереть над куском пожелтевшей бумаги, словно над величайшим сокровищем. Но Ханна была искренне рада, что смогла хоть чем-то отплатить за доброту. Тем временем Гермиона перелистывала страницу за страницей, пока её палец не замер на плотном листе в самом конце рукописи. Это была детальная, искусно выполненная тушью иллюстрация, изображавшая первого главу демонов в его человеческом воплощении. У неё перехватило дыхание. С рисунка на неё смотрело лицо из её самых жутких, удушливых ночных кошмаров. Тот же резкий разлёт тёмных бровей, тот же властный, пронзительный излом губ и леденящий душу, пустой взгляд чёрных глаз. Это было лицо Северуса.

***

Солнце едва пробивалось сквозь удушливую серую хмарь. Болота Хэнани не встречали гостей криками птиц или шумом ветра — они молчали, и это молчание давило на барабанные перепонки, точно тяжёлая толща воды. Впереди, едва переставляя сухие, похожие на палки ноги, шёл Аргус Филч. Кингсли дал им в проводники человека, который ненавидел эти топи так же сильно, как и знал их. Филч был похож на старого, облезлого коршуна: его форменное ханьфу стражника, когда-то синее, выцвело от сырости до мышиного цвета, а на поясе вместо изящного меча висела тяжёлая связка ржавых ключей и железный фонарь, тускло горевший даже днём. Он постоянно хромал на левую ногу, плевался в жижу и непрерывно бормотал под нос проклятия в адрес «столичных неженок» и «проклятой болотной гнили». — Держитесь след в след, господа мастера, — проскрипел Филч, оборачиваясь и являя им своё жёлтое, изрытое глубокими морщинами лицо. Его единственный здоровый глаз безумно блестел в тумане. — Шаг влево — и Хэнань спишет вас из реестра живых быстрее, чем вы успеете пикнуть. Эти топи голодны. Они всегда голодны. Северус шёл третьим, его взгляд неотрывно следил за узкой полоской сухой земли. Плотная серая жижа хлюпала у самых носков его сапог, и этот чавкающий звук казался ему дыханием затаившегося хищника. В воздухе стоял густой, сладковатый запах гниения и цветущего багульника, от которого кружилась голова. — Боже мой, Филч, помедленнее! — взмолился Локхарт, шедший посередине. Весь его утренний лоск испарился. Полы его бирюзового одеяния уже покрылись неопрятными брызгами грязи, а на роскошном воротнике уныло повисла болотная ряска. — Мои туфли из тончайшей кожи совершенно испорчены! И неужели нельзя было выбрать тропу… более сухую? — Сухую? — Филч злобно, каркающе рассмеялся, остановившись у корявой, мёртвой ивы, чьи ветви уходили прямо в топь. — На болотах нет ничего сухого, господин Локхарт. Здесь всё живое рано или поздно становится грязью. Вот на этом самом месте, — он ткнул узловатым пальцем в сторону бездонного чёрного окна воды, покрытого ряской, — лет так десять назад нашли повозку торговца из соседних земель. Лошади ушли на дно вместе с упряжью. А самого господина… и след простыл. Северус подошёл ближе, игнорируя предупреждающий рык Филча. Он опустился на одно колено у края топи, его пальцы коснулись бледного, липкого мха. Здесь, среди удушливого тепла осени, земля была ледяной. Настолько, что мох под его рукой хрустнул, скованный тончайшей коркой чёрного льда. Северус медленно поднялся в полный рост. Выпрямившись, он обвёл взглядом окрестности, и в густом тумане, окутывавшем болото, его внимание привлекло какое-то движение. Вдалеке, на небольшом сухом островке среди жижи, замерло животное, похожее на худого, грязного бездомного пса. Пёс стоял неподвижно, его шерсть свалялась клочьями, а силуэт казался частью этого мрачного пейзажа. Но стоило Северусу впиться в него своим пронзительным, ледяным взглядом, как животное вздрогнуло. Пёс резко развернулся и с удивительной быстротой, почти бесшумно, скрылся в камышах, растворившись в серой мгле. — Вы что-то заметили? — Локхарт робко заглянул ему через плечо, прижимая к носу надушенный платок. — Что это было? Призрак? Шуй Гуй? Я читал об этом в… — Замолчите, Локхарт, — ледяным шёпотом оборвал его Северус, не оборачиваясь. Глаза его были прикованы к тому месту, где исчезло животное. В его душе поднялось подозрение, что этот пёс… не был просто бродячим животным. Филч уродливо ухмыльнулся, подняв фонарь выше. Тень от его сгорбленной фигуры легла на туман, сделав начальника стражи похожим на болотное чудовище. — Я же говорил… Стоит кому-то в городе заговорить о свадьбе, как это проклятое место начинает бурлить. Теперь вот этот недотёпа Лонгботтом… Ей-богу, господа, если вы его не остановите, мне придётся вылавливать из этой жижи его чиновничью шапку. — В рапортах стражи говорилось о зелёных огнях, которые видели свидетели перед каждым исчезновением. — Взгляд Северуса снова скользнул по мёртвой глади воды, туда, где туман сгущался до плотности грязной ваты. — Где именно их заметили? Старый начальник стражи, уже собиравшийся ковылять обратно, замер. Он медленно повернул голову, и покрепче перехватил рукоять своего железного фонаря. — Каждый раз в разном месте, господин мастер, — проскрипел Филч, и в его сиплом голосе послышалась зловещая дрожь. — Хэнаньские болота — это вам не столичный пруд. Сперва их видели у Старой ивы, где сгинул молодой господин Блэк. Затем у Чёрных камней, в нескольких ли отсюда, на самом краю топей. А в другой раз гости божились, что огонь плясал прямо посреди Гнилого затона. Эта тварь словно играет с нами… водит кругами, как слепых щенков. — О, помилуйте, господин культиватор! — Локхарт жалобно всплеснул руками, и его промокший надушенный платок едва не выскользнул из пальцев в грязь. — Вы ведь не собираетесь искать блуждающие огни средь бела дня? Это совершенно бессмысленно! Мои ноги… я чувствую, что болотная лихорадка уже пробирается к моим костям! Нам нужно вернуться в тепло, обсудить стратегию за чашей горячего вина… — Уходите, если хотите, — даже не повернув головы, процедил Снейп. В его уме, холодном и расчётливом уже выстраивалась невидимая карта. Разрозненные точки на болоте, где вспыхивал призрачный свет, не могли быть случайностью. Северус повернулся к хромому стражнику, и его чёрные глаза сверкнули с такой непреклонной, деспотичной силой, что Филч невольно отступил на полшага. — Ведите, — приказал Северус. — Я хочу лично осмотреть каждое из этих мест. И Старую иву, и Чёрные камни, и ваш Гнилой затон. Мы обойдем их все, даже если нам придётся месить эту жижу до самой полуночи. Филч посмотрел на него как на безумца, затем сплюнул в воду и злобно выругался сквозь зубы. Но спорить с культиватором он не посмел. Подняв повыше свой тусклый фонарь, старик тяжело хромая повел их дальше, вглубь шевелящегося серого тумана, туда, где земля под ногами становилась всё более зыбкой, а воздух — всё более ядовитым.

***

Вечером туман с болот подполз к самому крыльцу постоялого двора Абботов, липкий и серый, как погребальный саван. Северус тяжело поднялся по деревянной лестнице на второй этаж, в их временные комнаты. Когда он переступил порог, Гермиона сидела у масляной лампы, склонившись над тяжёлым шёлком свадебного платья Ханны, помогая с узором. Услышав скрип половицы, она мгновенно отложила иглу и поднялась ему навстречу, лёгкая и встревоженная. — Вас так долго не было, — тихо произнесла она, шагая в круг тусклого света. Её пальцы уже привычным, заботливым жестом коснулись его плеч, помогая снять тяжёлое дорожное ханьфу, которое насквозь пропахло болотной гнилью, тиной и сыростью. — Мы были на болотах, — коротко бросил Северус. — Удалось что-нибудь обнаружить? — с живым интересом спросила Гермиона. — Эти топи поглотили так много людей, что трудно сказать, — ответил Северус. — Боюсь, свадебная церемония Лонгботтома наш единственный шанс узнать, с какой именно нечистью мы имеем дело. Но вот что интересно, — задумчиво продолжал он. — На болотах нет даже птиц, однако я видел бродячего пса. — Оборотень? — неуверенно предположила Гермиона, вешая одежду. — Нет, — Северус покачал головой. — Уж больно этот пёс был тощий. — Может и вправду бездомный, — Гермиона пожала плечами. — Может быть, — глухо отозвался Северус. — Я вижу, ты тоже без дела не сидела, — заметил он, скользнув взглядом по разложенному на кушетке красному шелку. — Свадьба через несколько дней. Ханна совсем выбилась из сил, и я надеюсь, что успею закончить вышивку вовремя. Северус вальяжно, с той ленивой, собственнической грацией, которая всегда заставляла её сердце биться чаще, притянул её к себе. Его длинные пальцы мягко убрали непослушную кудрявую прядь со лба девушки. — Помнится, к нашей свадьбе ты тоже шила в жуткой спешке, — вкрадчиво напомнил он, и на его губах промелькнула редкая, лукавая усмешка. — Все стежки на твоей вуали были кривыми. Гермиона обиженно нахмурилась, собираясь высказать ему всё, что думает о нём, но Северус уже опустился на край широкой кровати и одним уверенным движением усадил её к себе на колени. — От вас невыносимо несёт тиной, — попыталась ворчать она, слабо упираясь ладонями в его грудь. Но Северус уже не слушал. Он наклонился, увлекая её за собой, и его горячие губы коснулись нежной кожи на её шее, осторожно отводя в сторону воротник ханьфу. — Я искупаюсь, — выдохнул он ей в самую кожу, не прерывая поцелуев, от которых у неё кружилась голова. — Северус, мы в чужом доме… — нервно, прерывисто выдохнула Гермиона, чувствуя, как краска стыда заливает её щеки. — Это… это неприлично. Нас могут услышать. — Тогда не шуми, — ухмыльнулся он, и в его чёрных глазах вспыхнул опасный, хищный огонёк. Он крепко перехватил её за бедра, придвигая ближе к себе, отчего Гермиона вспыхнула до корней волос и до боли закусила нижнюю губу. — Северус… — Не ёрзай. — И чья это, по-вашему, вина? — прошептала она, тщетно пытаясь вернуть себе строгий вид. — Вы… вы такой грубый. И совершенно ненасытный. У меня до сих пор всё тело ноет после прошлой ночи. — Обещаю, в этот раз я буду нежным, — его голос опустился до едва различимого шёпота, ласкающего слух. — Лжец, — без особого успеха сопротивлялась она, чувствуя, как плавится её воля под его руками. — Вы говорили точно так же и в прошлый раз, а потом… — Но тебе ведь было хорошо, не так ли? — его кривая, торжествующая ухмылка была невыносима. — Ты так сладко стонала… Гермиона, не выдержав, порывисто закрыла ему рот ладонью, чувствуя, как лицо буквально горит от смущения. Северус тихо, хрипло рассмеялся под её пальцами, наслаждаясь её замешательством. — Идите мыться, — велела она, пытаясь придать лицу выражение строгой хозяйки. — Вода скоро остынет. — Хорошо, — послушно, с обманчивой покорностью ответил он. Северус пересадил её на постель, а сам поднялся и принялся неторопливо снимать остальную одежду. Гермиона поспешно отвернулась, не зная, куда деть глаза. Чтобы скрыть своё волнение, она подхватила его грязные вещи и перенесла на скамью. Пока Гермиона бережно складывала испачканную одежду, из глубокой складки рукава на деревянный пол бесшумно выпал небольшой клочок пожелтевшей, плотной бумаги. Она быстро нагнулась и подняла его, но развернуть не успела — низкий, бархатный голос мужа заставил её вздрогнуть. — Принеси благовоний. — Хорошо. Услышав тяжёлый плеск воды, Гермиона вновь посмотрела на сложенный пергамент. Внутри неё боролись страх быть пойманной и неутолимое любопытство. Её сердце застучало в груди, как тяжёлый таран, а пальцы мелко задрожали. Боязливо оглянувшись на ширму, она быстро развернула листок. Это был список имён, написанных резким, летящим почерком Северуса. И большая часть из них была безжалостно, глубоко перечеркнута жирными линиями туши. У Гермионы перехватило дыхание от смеси дикого волнения и горькой, удушливой досады. В этот момент, среди чужого разгромленного дома, под аккомпанемент болотного ветра, она впервые по-настоящему осознала, какая бездонная, ледяная ненависть движет её мужем. Этот список был перечнем тех, кого он поклялся уничтожить. И самым последним, ещё не тронутым чернилами именем, чётко и ясно значилось: Гарри Поттер. За ширмой внезапно раздался плеск и низкий голос Северуса, зовущий её. От неожиданности Гермиона едва не выронила бумагу, но в секунду взяла себя в руки и стремительным, воровским движением спрятала список обратно в потайной карман его ханьфу. — Я принесла благовоний, — тихо сказала Гермиона, появившись из-за бамбуковой ширмы. Но, видимо, она не до конца смогла скрыть своё волнение, так как Северус сразу же заметил в ней перемены. — Что случилось? — спросил он, и в его низком голосе зловеще прозвенела струна подозрения. — На тебе лица нет. Ты побледнела, словно увидела призрака. Гермиона на миг растерялась, чувствуя, как под его пристальным взором у неё немеют колени. Не зная, куда деть себя, она опустилась на низкий деревянный табурет рядом с купелью и спросила, так и не решившись поднять глаз: — Скажите… какие чувства вы ко мне испытываете? Северус не ответил сразу. Некоторое время он изучал её склонённую голову, её судорожно сжатые пальцы с той холодной проницательностью, от которой у неё всегда холодело внутри. — С чего вдруг такие расспросы? — вкрадчиво спросил он. Гермиона шумно, прерывисто вдохнула, собирая в кулак всю ту упрямую гордость, которая заменяла ей оружие. — Я… я видела знаки на вашем лице, — наконец заговорила она, и её голос окреп. — Знаки тех разрушительных страстей, которые окончательно овладели вами. Горе безвозвратной утраты, тёмная ненависть, слепой гнев… и ненасытная похоть. — Она перевела дыхание, заставляя себя смотреть прямо в его непроницаемые глаза. — Перед нашей свадьбой вы честно сказали мне, что никогда не сможете меня полюбить. Что ваша душа разрушена и превратилась в пепелище. А теперь… Что-то изменилось теперь? — Я забочусь о тебе, — произнёс Северус, и в его тоне скользнуло раздражение мужчины, которого принуждают к ненужной исповеди. — Я защищаю тебя. Разве этого недостаточно для женщины? — Вы заботитесь обо мне, потому что так вам велит ваше сердце, — тихо, с горьким упрёком спросила Гермиона, — или потому что вы находитесь во власти одной из этих страстей? — Да что на тебя вдруг нашло? — Это вовсе не вдруг. Я уже давно намеревалась вас спросить. Мне это важно, — ответила Гермиона. — Ведь теперь мы… стали мужем и женой по-настоящему. Северус вдруг поднялся, с плеском вышел из бадьи. Вода бурным потоком хлынула с его широких плеч на деревянный настил. Он одним быстрым, яростным движением набросил на себя нательный халат и глухо, сквозь зубы произнёс: — Злые духи не способны на любовь. Они способны только на удушающую жажду обладать. Это то, что ты так отчаянно хотела от меня услышать? — резко спросил он, шагнув к ней и сверху вниз полоснув её своим ледяным взглядом. Её сердце ухнуло куда-то в бездну, оставив в груди лишь звенящую пустоту. Но она не отступила. — Но если вы искорените эти страсти… если вы наконец отпустите старые обиды и простите… — Отпустить обиды? Простить? — процедил он с такой ядовитой, клокочущей злостью, что воздух в тесной комнатке, казалось, мгновенно похолодел. Он сделал ещё один стремительный шаг вперёд. Гермиона неожиданно для самой себя сжалась, испуганно вжав голову в плечи под этим взором. Теперь перед ней стоял не её муж, не тот Северус, который минуту назад целовал её шею на кровати. Перед ней стоял безжалостный палач из её самых страшных ночных кошмаров. — Хочешь, чтобы я великодушно простил тех, кто мучил меня, вырывая заживо чешую? — его шёпот был страшнее любого крика. — Хочешь, чтобы я простил тех, кто убил мою мать у меня на глазах, пока я, скованный, захлебывался собственной кровью? Никогда. — Но ведь эта ненависть погубит вас окончательно! Она выжжет в вас всё человеческое! — воскликнула она, и в её глазах застыли слёзы. — Значит, так тому и быть, — сухо, с абсолютным, пугающим равнодушием отрезал Северус. Горячие слёзы, катившиеся по её щекам, оставили его совершенно равнодушным. — Я не откажусь от своей мести, — жёстко продолжил он, затягивая пояс халата так сильно, словно перетягивал рану. — Даже ради тебя. И с этими словами он вышел за ширму. Гермиона сидела неподвижно, оглушённая его жестокостью, и почти не слышала, как он в ярости набросил на себя дорожное ханьфу и как тяжёлые шаги его стихли в коридоре постоялого двора. Она осталась одна в пустеющем полумраке. Слёзы душили её, не давая дышать. Гермиона закрыла лицо руками, и её плечи задрожали от беззвучных, горьких рыданий. Все её старания оказались бессильны против той бездонной тьмы, которую её муж носил в своей груди.

***

Ночь прошла в тяжёлом, изнурительном бреду, который казался продолжением их жестокого спора. Северус так и не вернулся в комнату. Его половина постели осталась нетронутой, холодной и пустой. Гермиону же мучили удушающие кошмары. Каждый раз, просыпаясь в холодном поту, она всматривалась в темноту, надеясь увидеть знакомый высокий силуэт, но ответом ей был лишь заунывный плач болотного ветра за окном. Когда серое, лишённое тепла утро наконец заглянуло в комнату, Гермиона поднялась с тяжёлой, словно налитой свинцом головой. В зеркале на неё смотрела бледная тень: глаза покраснели от слёз и бессонницы, а губы были искусаны в кровь. Но она обещала Ханне сходить с ней в храм и потому не могла выставлять своё горе напоказ. Гермиона тщательно умылась ледяной водой, пригладила непослушные кудри и заколола их самой простой шпилькой. Ханна, чьё лицо тоже хранило следы недавних тревог, встретила её внизу. Девушки молча собрали корзину с предсвадебными подношениями и пучками ярко-красных шёлковых лент, которые Гермиона заготавливала накануне. Дорога к городскому храму вела через пустынные, окутанные туманом улицы. Воздух был настолько влажным, что капли воды оседали на ресницах и подолах их платьев, мешая идти. Храм Хэнани, приземистый, из потемневшего от времени камня, казался единственным островком надежды среди этого угасания. Его крыша с загнутыми краями терялась в сером небе, а у входа высилось старое, раскидистое дерево желаний, чьи ветви уже были густо усыпаны сотнями чужих увядших надежд. Гермиона шла шаг за шагом, превозмогая тупую боль в висках. Она знала, что этот поход в храм — не просто дань традиции для Ханны. Это была попытка уцепиться за остатки привычного, мирного порядка перед тем, как болото потребует свою страшную дань. И пока её собственные мысли путались, а душа кровоточила от жестоких слов Северуса, её пальцы крепко сжимали красную ленту — как единственную нить, связывающую её с ускользающим миром живых. У резных ворот храма, где туман цеплялся за потемневшие от сырости каменные пилоны, им преградили дорогу две женские фигуры. Пожилая дама, несмотря на ранний час и промозглую сырость, держалась неестественно прямо, словно строгое придворное воспитание заменяло ей позвоночник. Её ханьфу, некогда сшитое из дорогой сучжоуской парчи, местная сырость изрядно подпортила, но женщина несла его с таким величием, будто то было парадное одеяние императорской наложницы. Рядом с ней, семеня крошечными ножками в расшитых туфлях, шла бледная, покорная девица Ху. Ханна мгновенно отступила к стене и почтительно склонилась, увлекая Гермиону за собой, чтобы освободить дорогу. — Это госпожа Блэк, — едва слышным шёпотом, одними губами пояснила Ханна, пока знатная матрона величественно плыла мимо, обдав их волной запаха мускуса и благовоний. — Самая влиятельная дама в нашей провинции. Была ею, по крайней мере. А рядом с ней — барышня Мэй Ху, её несостоявшаяся невестка. — Госпожа Блэк? — Гермиона проводила пожилую женщину пристальным взглядом. Внутри у неё всё напряглось. — Так это её сын… стал первой жертвой болотной твари? — Да, — подтвердила Ханна, и в её голосе послышалась та особая провинциальная осведомленность, которую не могла заглушить никакая трагедия. — Род Блэк древний, как эти горы, но сейчас их казна пуста, а земли заложены за долги. Именно поэтому старая госпожа так отчаянно спешила женить Регулуса на этой бледной барышне Ху. Девица — дочь простого купца, благородной крови в ней ни капли, зато у её отца золота столько, что можно вымостить дорогу до самой столицы. Этот брак должен был спасти их родовое гнездо от позора и разорения. Гермиона нахмурилась, глядя, как заботливо госпожа Блэк поправляет тяжёлую накидку на плечах безмолвной спутницы. — Удивительно… Несмотря на разницу в происхождении, госпожа Блэк относится к барышне Ху как к родной дочери. Столько внимания… — Всё это притворство, так я вам скажу, — тихо, но с явным презрением хмыкнула Ханна. — Госпожа Блэк держит её при себе только потому, что до сих пор надеется запустить лапу в сундуки старого торговца Ху. У неё ведь двое сыновей. Только вот от старшего она публично отказалась ещё три года назад. Выжгла его имя из семейных свитков. — Почему? — полюбопытствовала Гермиона, чувствуя, как за фасадом благопристойности этого семейства открываются бездонные грязные тайны. — Сириус Блэк был неуправляемым, — Ханна покачала головой. — Никого не слушал, презирал фамильные ценности Блэков и нарушал сыновний долг. А потом и вовсе устроил драку в академии, и его выставили вон. Старая госпожа не простила позора. — А где же он теперь? — Гермиона недоуменно приподняла брови. — Его брат погиб, мать осталась одна перед лицом краха… Довольно странно, что единственный оставшийся сын не сопровождает её в храм в такой час. — Слышала, госпожа Блэк велела его разыскать. Но пока безрезультатно, — Ханна равнодушно пожала плечами. — Чего вы там шепчетесь, негодницы? — грозный, дребезжащий голос госпожи Блэк заставил их обеих вздрогнуть. Пожилая дама резко обернулась на каменных ступенях, и её тёмные глаза сверкнули из-под нависших век с чисто ястребиной зоркостью. — Вы стоите на святой земле, а ведёте себя как рыночные торговки в грязной чайной! Где ваше благочестие? — Прошу прощения, почтенная госпожа Блэк, — смиренно, согнувшись в глубоком поклоне, произнесла Ханна, густо краснея под её тяжёлым взглядом. — Ах, это ты, девка из семьи Абботт, — сердито процедила пожилая аристократка, и её тонкие губы презрительно скривились. — Не прошло и года, как твой отец ушёл к предкам, а ты уже сбросила траурные одежды, нацепила румяна и собралась выскочить замуж за этого нищего писца Лонгботтома? Какая бесстыдница! Позор на голову твоего покойного родителя. Наш город проклят именно из-за таких, как ты — девок, потерявших всякий стыд и страх перед небом! Ханна стояла неподвижно, безропотно снося эти ядовитые, несправедливые оскорбления, и лишь её плечи мелко дрожали от подступающих слёз. Глядя на эту сцену, Гермиона почувствовала, как горячая, безумная волна гнева ударила ей в голову. Кровь буквально закипела в её жилах. Эта старая, злобная женщина, потерявшая всё, кроме своей спеси, смела топтать ногами несчастную девушку, которая вчера своими руками отмывала кровь и грязь после погрома в собственном доме! — А ты? — госпожа Блэк резко повернулась к Гермионе, и её усыпанные нефритовыми перстнями пальцы судорожно сжали набалдашник трости. — Кто ты такая будешь? Почему стоишь столбом и не совершаешь поклон, когда перед тобой старшая по званию? Гермиона высоко вскинула подбородок, готовая выдать этой старой карге всё, что она думает о её «благородстве», но не успела произнести ни слова. Бледная барышня Ху испуганно прилипла к уху старухи и зашептала, бросая на Гермиону полные затаённого страха взгляды. По мере того как она говорила, лицо госпожи Блэк кривилось, точно от зубной боли. Она обдала Гермиону таким леденящим, неприязненным взглядом, словно перед ней стояла бродячая нищенка. — Всё ясно, — с глубоким, уничтожающим презрением бросила старуха, расправляя свои поношенные шелка. — Не удивительно, что у этого заносчивого культиватора такая невоспитанная, дикая жена. Что ж… раз мать не дала тебе должного понятия о хороших манерах, кто-то должен научить тебя благонравию. Мэй, позови смотрителя храма! — она властно махнула рукой невестке. — Их нужно наказать за непочтительность к старшим. Пусть их заставят совершить триста покаянных поклонов на холодных плитах! Бледная барышня Ху, подхватив полы длинного ханьфу, уже повернулась, чтобы взбежать по ступеням внутрь святилища, как вдруг утренний туман буквально разорвался от страшного, захлёбывающегося лая. Точно из самой преисподней, прямо из густой серой хмари у ворот выскочил поджарый, грязный бездомный пёс. Оскалив жёлтые клыки, он с такой неистовой, бешеной яростью набросился на барышню Ху, что та оглушительно визжа, отпрянула назад. Пёс с рычанием хватал зубами её дорогое платье, вырывая куски тонкого шелка вместе с изящной вышивкой. — Пошёл вон, шелудивый пёс! — грозно закричала старуха Блэк, замахнувшись на животное своей тяжёлой тростью. Но собака словно только этого и ждала. Бросив барышню Ху, пёс с грозным рыком переключился на старую матрону. Куда только девалась её гордая осанка и величие предков! Забыв о приличиях, о благородстве и сословиях, она в ужасе припустила по двору храма. Когда на грохот и крики на ступенях наконец показался старый, заспанный монах-смотритель, его глазам предстала невероятная картина. Древнее святилище превратилось в арену для балагана: свирепый, покрытый болотной грязью пёс с азартом прирождённого пастуха гонял почтенную главу клана Блэк и богатую наследницу Ху по всему мощёному двору, точно пару глупых, перепуганных гусей. Они спотыкались, путались в собственных длинных юбках, теряли нефритовые шпильки из причесок и оглашали окрестности совершенно неподобающими для благородных дам воплями. Гермиона, до этого сжимавшая кулаки от ярости, не выдержала. Весь её гнев мгновенно испарился, уступив место безудержному веселью. Она коротко, звонко прыснула со смеху, прижав широкую полосу рукава к губам. Ханна, глядя на то, как её недавняя обидчица смешно семенит, пытаясь сберечь свой зад от собачьих зубов, тоже не удержалась и тихо, счастливо рассмеялась. В этот миг напыщенный, жестокий мир госпожи Блэк был окончательно разрушен самым позорным и комичным образом.

***

Помолившись богам и совершив предсвадебные подношения, Гермиона и Ханна возвращались на постоялый двор. По дороге домой за ними увязался тот самый чёрный бездомный пёс, ступая след в след, словно преданный страж. Ханна, чьё доброе сердце не могла ожесточить никакая беда, сжалилась над несчастным животным: она впустила его во двор и вынесла ему миску с остатками похлебки. Девушки дали ему имя Бродяга, так как пёс, наевшись, ушёл со двора, точно не желая быть обузой. Весь оставшийся день они провели в тихих, однообразных свадебных приготовлениях. Они украшали дом красными лентами, развешивали фонари, готовили угощения для немногочисленных гостей, пытаясь заглушить монотонной работой то липкое предчувствие беды, что висело над постоялым двором. Вечером, когда сумерки окончательно поглотили Хэнань, дверь с грохотом распахнулась. Северус переступил порог, и от него буквально веяло грозой. — Почему каждый раз, как ты выходишь из дома, ты доставляешь мне одни неприятности? — раздражённо начал он прямо с порога. Лицо его было сердито и бледно. — Весь город только и говорит о том, что вы натравили на госпожу Блэк и барышню Ху бешеного пса! Гермиона резко, с чувством оскорблённого достоинства отложила шитьё и поднялась. Вся её честная, прямая натура возмутилась против этой несправедливости. — Это неправда! — воскликнула она, глядя ему прямо в глаза. — Хочешь сказать, что смотритель храма лжёт? — резко бросил Северус. — Кингсли в бешенстве, Локхарт не перестаёт стенать о своей погубленной репутации, а ты… — он раздражённо, тяжело вздохнул, и на его лице отразилось глубокое, горькое разочарование. — Взять тебя с собой было ошибкой. Эти слова ударили Гермиону в самое сердце, заставив её на секунду задохнуться от несправедливой обиды. Но Северус безжалостно продолжал: — До тех пор, пока я не разберусь с этим делом, я запрещаю тебе выходить из этой комнаты. — Вы не можете!.. — вскрикнула Гермиона, подаваясь вперёд, её ладони судорожно сжались в кулаки. Чтобы её, свободную женщину, запирали, как непослушную наложницу? — Ещё как могу! — резко срезал Северус, и его лицо превратилось в каменную маску деспотичного судьи. В этот самый миг, словно почувствовав чужую ярость, в комнату бесшумной тенью влетел Бродяга. Его шерсть встала дыбом, уши прижались к голове, а из пасти вырвался утробный, страшный рык. Пёс загородил собой Гермиону, скаля жёлтые клыки и огрызаясь на Северуса. — Снова ты… — Северус прищурился, и в его лице промелькнуло удивление. Он сразу узнал в собаке того самого пса, которого видел на болотах и в котором ещё тогда почувствовал какую-то враждебную, непокорную силу. Пёс продолжал свирепо огрызаться, готовый в любой миг броситься на Северуса. Гермиона, испугавшись, поспешно положила ладонь на загривок собаки, пытаясь её удержать: — Бродяга, перестань! Назад! — Ты уже и имя ему успела дать, — с ядовитой, язвительной усмешкой заметил Северус, не сводя глаз с животного. — Он шёл за нами от самого храма, — ответила Гермиона, вскинув голову и встречая взгляд мужа с тем упрямством, которое он так ненавидел и которым втайне восхищался. — Не палками же нам его прогонять было. Он был голоден и искал защиты. — И вы решили приютить его? — Северус презрительно фыркнул, скрестив руки на груди. — Ханне не помешает сторожевой пёс, — ответила Гермиона. — К тому же, у Бродяги очень остро развито чувство справедливости. Он нападает только на тех, кто этого заслуживает. От этого явного намёка на его собственную жестокость Северус поморщился, точно от вкуса желчи. Его ледяной, пронзительный взгляд переместился на пса, словно он пытался прожечь в нем дыру. — Надо же… какой необычный пёс, — пророкотал он, и в его голосе послышалась скрытая, нехорошая ирония. Под этим удушающим давлением демонической силы Бродяга наконец перестал рычать. Он слегка поджал хвост, признавая превосходство противника, но взгляда не отвёл и от юбки Гермионы не отступил, продолжая преданно охранять её. — Без малейшего страха разгуливает по проклятым топям, — медленно, словно рассуждая сам с собой, продолжал Северус, — гоняет по двору храма самую влиятельную женщину провинции, защищает невинных барышень… — Вы невозможны… — хмуро бросила Гермиона, закатив глаза, хотя внутри у неё всё сжалось от подступившего холода. — Хотите сказать, что он оборотень? — Нет, — сухо, как удар топора, ответил Северус. Воздух в комнате словно мгновенно вымерз. — Он перевёртыш. Черный пёс словно понял его слова. В то же мгновение его глаза вспыхнули совершенно не звериным, осознанным ужасом. Собака резко развернулась, собираясь метнуться к открытой двери, но Северус действовал быстрее, чем человеческий глаз мог уловить движение. Из широкого рукава его ханьфу, зловеще свистнув в воздухе, вылетела серебряная молния. Это был сюрикен из чистого, тяжёлого серебра, покрытый вырезанными рунами. Оружие со свирепым хрустом вонзилось беглецу прямо в бедро. Пёс дико, по-человечески взвыл, вылетел в коридор и ринулся к лестнице. Но серебро уже начало своё разрушительное действие. Тьма и свет столкнулись в его теле. В ту же секунду на лестнице послышался страшный, противоестественный грохот — треск ломающихся костей, рвущейся живой ткани и глухие удары. Нечто огромное, меняющее форму прямо на лету, кубарем покатилось вниз по деревянным ступенькам, круша перила. В самом низу, у подножия лестницы, раздался тяжёлый, хриплый вздох, от которого содрогнулись стены старого дома. Гермиона, бледная как смерть, выбежала вслед за Северусом и замерла на верхней площадке, испуганно прижав ладонь к губам. Её затрясло от увиденного. Внизу, на залитых лунным светом досках пола, больше не было собаки. Вместо неё в луже собственной тёмной крови лежал мужчина. На нём были лишь грязные, пахнущие болотной гнилью нищие лохмотья, сквозь которые просвечивало истощенное тело. Его лицо, заросшее густой спутанной бородой и покрытое шрамами, было бледным, как у мертвеца. Из раны на бедре, где по-прежнему торчало серебро, поднимался лёгкий едкий дым. Мужчина в испуге поднял грязные руки, когда Северус медленно, шаг за шагом, спустился вниз. Он остановился над ним. Тяжёлый носок его кожаного сапога безжалостно упёрся в подбородок беглеца, заставив его повернуть голову и подставить лицо под тусклый свет лампы. Северус впился в него взглядом, и в глубине его чёрных глаз заворочалась та самая затаившаяся, первобытная ненависть, которую он копил годами. Это была чистая, леденящая душу тьма. — Даже превратись ты в крысу, эти глаза… я узнаю повсюду, — с тихим, свистящим бешенством проговорил Северус. — Вот я и нашёл тебя… Сириус Блэк.