Часть 22. Тайна барышни Ху.

На шум со двора прибежала Ханна. Охваченная паникой, она сжимала в дрожащих руках тяжёлые вилы, готовая защищать свой дом, но так и застыла на пороге, побелев как полотно. Сириус Блэк метался в тисках боли. Из его горла вырывалось лишь дикое, утробное шипение и бессвязное мычание. Мышцы его лица судорожно подёргивались, словно он отчаянно пытался вспомнить, как звучит человеческая речь, но язык больше не повиновался ему. Он мёртвой хваткой вцепился в голенище кожаного сапога Северуса, когда тяжёлая подошва безжалостно надавила ему на горло, перекрывая воздух. — Прекратите! Вы же его так убьёте! — вскрикнула Гермиона. Она вихрем сбежала вниз по ступенькам, наплевав на безопасность. — Не вмешивайся, — Северус преградил ей путь рукой. — Ты не знаешь, с кем имеешь дело. — Он не сделал мне ничего плохого! — яростно заявила она и со всей силы оттолкнула руку мужа. Гермиона решительно опустилась на колени рядом с хрипящим Блэком. Её пальцы быстро и уверенно скользили по его исхудавшему телу, осматривая рваные раны и страшный ожог от серебра. — Какой же из него перевертыш? Только взгляните на него! — в её голосе звенело глубокое возмущение. — Он же едва держится от голода, кожа обтянула кости, вся шерсть была в болотной грязи… Разве может человек в здравом уме добровольно запустить себя до такого скотского состояния? Здесь что-то другое. Возможно, на него наложили проклятие. Гермиона подняла голову и посмотрела на замершую у двери девушку: — Ханна, не волнуйся. Он не опасен. Ты можешь принести горячей воды? Пожалуйста, быстрее. — Ты что, собралась помогать ему? — вкрадчиво, с явной угрозой спросил Северус. — А какой от него будет прок, если он умрёт прямо здесь, на полу? — резко парировала Гермиона, метнув в мужа сердитый, непреклонный взгляд. — Разве вы не хотите узнать, кто стоит за всеми этими исчезновениями в Хэнани? Живой он расскажет больше! Северус скривился, его тонкие губы сжались в бледную линию. В его расчётливом уме боролись жажда немедленной расправы и ледяная логика. Признав её правоту, он глухо рыкнул, но помогать не стал, оставшись стоять в тени, точно каменное изваяние. — Вы можете подняться? — мягко попросила Гермиона, подставляя Сириусу плечо. Тот кое-как, цепляясь костлявыми пальцами за её рукав, встал на ноги. Тяжело хромая и оставляя на полу кровавые следы, он с помощью девушки дотащился до бамбуковой кушетки. Ханна вскоре вернулась с кипятком. В воздухе разлился горький, резкий аромат целебных трав, когда Гермиона принялась за работу. С хирургической точностью она извлекла серебряные зубцы из раны — Сириус лишь глухо взвыл, до хруста сжав кулаки, — и промыла обожжённую плоть отваром. Всё это время Северус стоял у стены, скрестив руки на груди, и хмуро, со смешанным чувством презрения и подозрения наблюдал за каждым движением своего заклятого врага. Сириус тоже не оставался в долгу: сквозь сальные, свалявшиеся пряди волос он бросал на культиватора дикие, настороженные взгляды зверя, загнанного в угол. Час спустя, когда рана была перевязана, Сириуса пересадили за кухонный стол. Ханна выставила перед ним остатки ужина. Забыв о всяком человеческом приличии, Блэк с первобытной жадностью набросился на еду, буквально обгладывая куриную голень и шумно дыша. Но, почувствовав на себе пристальные, полные жалости взгляды девушек и уничтожающий, леденящий взор Северуса, он внезапно замер. Сириус медленно отложил кость в сторону. Его кадык судорожно дернулся, губы задрожали, и изголодавшаяся глотка наконец выдала первый звук. Голос был хриплым, надтреснутым и дрожащим, точно ржавый замок, который не открывали долгие, страшные годы: — Во-ды… — Не волнуйтесь, все уже позади, — мягко и ободряюще произнесла Гермиона. Она протянула ему глиняную пиалу с тёплым питьём и присела напротив. — Вам больше ничего не угрожает. Давайте начнём постепенно. Расскажите, что с вами случилось на этих болотах? Северус лишь презрительно фыркнул. Его взгляд, ледяной и пронзительный, скользнул по исхудавшему телу Блэка с явным омерзением. Все эти девичьи сантименты были ему невыносимы. Гермиона, заметив это, бросила на мужа недовольный, полный немого упрёка взгляд и продолжила: — Господин Блэк… Ваша матушка… она повсюду ищет вас. Услышав упоминание о матери, Сириус вдруг затрясся всем телом, словно в припадке лихорадки. Из его истерзанного, пересохшего горла вырвались страшные, хриплые, надрывные звуки. Это не было похоже ни на плач, ни на смех — скорее на завывание умалишённого. Этот звук переполнил чашу терпения Северуса. Он в один стремительный шаг оказался рядом с Сириусом. Его рука с силой впилась в грязные, спутанные волосы и он безжалостным рывком запрокинул голову Блэка назад, заставляя его смотреть прямо в своё лицо. — Говори правду, Блэк! — прорычал Северус. — Если не хочешь провести остаток своих проклятых дней, запертым в этом зверином обличье. Отвечай: что ты делал на болотах? Сириус мгновенно смолк. Тень запредельного, животного страха пробежала по его бледному, измождённому лицу, когда он встретился взглядом со своим мучителем. Гермиона порывисто приподнялась было с места, но в этот момент Сириус прохрипел: — Я скажу… Я всё расскажу. Северус ещё несколько мгновений смотрел на него тяжёлым взглядом, потом медленно разжал пальцы. Сириус растёр зудящую кожу на затылке и, опустив взгляд на свои исцарапанные руки, заговорил. Его голос, поначалу напоминавший скрежет заржавевших петель, постепенно обретал человеческие нотки: — В тот год я поссорился с семьёй. Мать вычеркнула моё имя из фамильного древа, а я ушёл из дома и поклялся никогда не возвращаться. На его губах появилась кривая усмешка. — Тогда мне казалось, что я совершаю подвиг. Он замолчал на мгновение. — Несколько месяцев я скитался по стране. Добрался до гор Суншань. Именно там, в густом лесу неподалёку от уединенного даосского храма, я увидел двух девушек, собиравших дикие травы среди замшелых камней. «Ай!» — вскрикнула одна из них, резко одёрнув руку от жгучих зарослей крапивы. «Госпожа Ху, — тут же подбежала к ней вторая, — давайте лучше я. Ручки у вас нежные, к грубой работе не приученные. Настоятельнице не следовало поручать вам такое суровое задание». «Ты уж прости, что тебе досталась такая неуклюжая хозяйка, как я, — виновато и тихо ответила барышня Ху, баюкая укушенную руку. — Обещаю, впредь я буду стараться усерднее». Сириус тяжело вздохнул, и на его изможденном лице отразилась тень давней скорби: — Я и раньше слышал, что послушниц в этих затворнических храмах наказывают со всей строгостью за любую мелкую провинность, но заставлять девицу голыми руками рвать крапиву — это было слишком даже для монахинь. Я решил вмешаться и помочь им набрать корзину. Вот только фамилия Ху показалась мне слишком знакомой — в Хэнани о богатстве этого купца слагали легенды. Чтобы не навлечь на себя подозрений и не раскрыть, кто я такой, я повязал на лицо плотный платок. — Трогательная история, — презрительно фыркнул Северус. — Почти заставила меня прослезиться. Сириус посмотрел на него с раздражением. — Прошли годы, и я напрочь позабыл об этой случайной встрече в горах. Но несколько месяцев назад я получил письмо от моего младшего брата. При имени брата его голос заметно изменился. — Регулус писал, что мать велит ему жениться на дочери того самого богатого торговца Ху, чтобы спасти наш разорённый, увядающий клан от позорного краха. Я знал, что мой брат не хотел этого брака, но он всегда был послушным, мягким ребёнком — полная противоположность мне. Он не смел пойти против воли нашей деспотичной матери. Регулус просил меня тайно навестить его в Хэнани перед самой церемонией. Но я опоздал, — с глухой, удушающей горечью заключил Блэк. — Когда я прибыл, город уже гудел от вестей об его таинственном исчезновении. Сириус внезапно умолк, и в комнате воцарилась тяжёлая тишина. — Что ты делал на болотах? — спросил Северус, нарушая молчание. Его голос прозвучал сухо и резко. Гермиона, не спускавшая глаз с раненого, заметила, как Сириус мгновенно напрягся. Не мигая, он смотрел в чёрные провалы глаз Северуса. — Я следил за вами, — ответил Блэк, и на его искусанных губах заиграла дерзкая, высокомерная усмешка. — Ты и твой напарник абсолютно бестолковые. Клянусь честью, вы слепы как кроты. Мой брат никогда не ходил к куртизанкам и уж тем более не сочинял им слащавые стихи. Это был я… Это мои записи вы видели у него на столе. Что же до портрета барышни Ху, который вы так тщательно изучали… То на нём изображена вовсе не она. — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Северус. Его брови сошлись у переносицы, а в глазах мелькнула опасная искра уязвлённой гордости. Ему, привыкшему всё держать под контролем, было невыносимо сознавать, что его провели. — Та девица, которую вы сегодня видели в храме возле моей матери, та, которую все принимают за богатую невесту… вовсе не барышня Ху, — чеканя каждое слово, произнёс Сириус. Гермиона быстро обменялась с Ханной встревоженными взглядами. — Это её служанка. — Служанка? — растерянно переспросила Гермиона, подаваясь вперёд. — Да. Именно так. Наступила оглушительная, мёртвая тишина. Женщины замерли, потрясённые масштабом этого провинциального обмана, а Северус казался каменным изваянием в полумраке. Было слышно лишь, как на кухне с тихим шипением исходит паром горячая вода. — Вы уверены, что не ошиблись? — осторожно, словно ступая по тонкому льду, спросила Гермиона. — Вы ведь видели барышню Ху всего один раз, к тому же с тех пор прошло несколько лет… — Разве можно перепутать благородный чистый нефрит с куском обветренной деревяшки? — упрямо выпрямился Сириус, и в его глазах на миг вспыхнул прежний, аристократический блеск. — Нет. Настоящая барышня Ху была хрупкой, утончённой и необычайно миловидной девушкой. Она казалась совсем слабой здоровьем — думаю, именно поэтому отец отправил её в горный храм на чистый воздух. Другая девушка служила ей многие годы. Она знала её привычки, жесты и манеру говорить. Ей не составило труда сыграть роль своей госпожи и ввести в заблуждение весь город, включая мою ослепшую от жадности мать. — Звучит… звучит правдоподобно, — робко подала голос Ханна, сильнее прижимая к себе древко вил. — Эта барышня Ху прибыла в наши края совсем недавно. До этого никто в Хэнани не видел её. — Что же тогда случилось с настоящей барышней Ху? — задумчиво спросила Гермиона. — Этого я не знаю, — Сириус пожал плечами. — Какая занимательная история, — лениво протянул Северус и скрестил руки на груди. — Локхарт был бы в восторге. Жаль, его здесь нет. Уверен, твои приключения заняли бы почётное место в его новом сборнике столичных басен. Гермиона сердито посмотрела на мужа. Северус сделал вид, что не заметил. — Скажи мне, — продолжал Снейп, слегка наклонив голову. — А в эту шелудивую псину тебя тоже служанка превратила? Сириус на мгновение замялся. По его лицу скользнуло выражение глубокого, жгучего стыда. — Нет, — глухо, едва слышно ответил он. — Нет? — Это… Он поморщился. — Более неловкая история. — Уже интересно, — заметил Северус. — Я… повздорил со старейшиной клана Гу Су, в тайной обители которого провёл все эти годы после изгнания. Старик в наказание проклял меня, пообещав, что чары спадут через три дня. А сам взял… и помер в ту же ночь, унеся контрзаклятие в могилу. — Так вы… вы тоже культиватор? — Ханна заметно оживилась, и страх в её глазах сменился искренним удивлением. На этот раз даже Гермиона заметила, как Северус закатил глаза. — Я… я не успел закончить своё обучение, — признался Сириус. — Теперь, когда проклятие снято, вы сможете продолжить свой путь, — ободряюще и мягко произнесла Гермиона, протягивая ему новую пиалу со снадобьем. В её карих глазах светилась та упрямая, великодушная сила, которая всегда просыпалась в ней при виде несправедливо сломленных людей. — Отдыхайте. Я приготовлю вам ванну. Вам нужно как можно скорее смыть с себя эту проклятую болотную вонь. — Вы очень добры, барышня, — ответил Сириус и сделал лёгкий, изящный поклон головой. — Он не останется здесь, — твёрдо, как удар топора, возразил Северус. Взгляд, который он бросил на Гермиону, был непреклонен и полон властного ожидания покорности. — Это не вам решать, — сухо ответила она. Гермиона выпрямилась, бесстрашно встречая его ледяной взор. — Этот постоялый двор принадлежит семье Абботт. И решать здесь Ханне. Гермиона повернулась к хозяйке дома. Несчастная Ханна, со своей деревенской простотой и мягким характером, совершенно растерялась. Она испуганно заметала глазами между непреклонной, гордой Гермионой и грозным, внушающим ужас великим мастером Северусом, не зная, чью сторону принять и как не навлечь на себя гнев высокопоставленных гостей. — Я не хочу причинять вам неудобства, — хрипло вмешался Сириус, нарушая затянувшуюся паузу. — Я только приму ванну, чтобы смыть эту болотную скверну, и сразу уйду. — Куда же вы пойдёте в таком состоянии? — взволнованно спросила Гермиона, напрочь игнорируя тяжёлый взгляд мужа. — Я вернусь в родное поместье, — ответил Сириус, и на его измождённом лице на миг промелькнула горькая, гордая усмешка мятежного сына. — Старая госпожа ненавидит меня, но теперь я… её единственный сын. У неё нет иного выбора, кроме как принять меня обратно. К тому же… я намерен вывести эту служанку на чистую воду и выяснить, что стало с настоящей барышней Ху. — В таком случае, может быть, стоит пригласить сюда настоятельницу того самого храма, в котором она проживала? — взволнованно предложила Гермиона с тем живым, искренним одушевлением, которое всегда проявлялось в ней, когда она видела несправедливость и желала помочь. — Уж она-то точно сможет подтвердить истинную личность молодой госпожи перед градоначальником и вашей матерью. — Дорога с дальних гор Суншань может занять месяцы, — сухо, с тем привычным, леденящим равнодушием, которым он всегда гасил всякий живой порыв, возразил Северус. Он даже не посмотрел на жену. — И я сильно сомневаюсь, что почтенная настоятельница согласится оставить святую обитель на столь длительный срок ради сомнительных семейных разборок. — Тогда что вы сами предлагаете? — спросила Гермиона, чувствуя, как в ней закипает то болезненное раздражение, которое всегда охватывало её при встрече с его холодным, рассудочным упрямством. — Ничего, — отрезал Северус, и в его голосе прозвучала беспощадная твёрдость человека, уверенного в своей абсолютной правоте. — С чего ты вообще взяла, что этот человек говорит правду? Несмотря на мучительную, жгучую боль в раненом бедре, Сириус, превозмогая себя, тяжело поднялся. Он выпрямился во весь свой немалый рост и впился в Северуса раздражённым, вызывающим взглядом. В этом движении, несмотря на нищие лохмотья, проявилась вся старая, врождённая порода Блэков, которая не прощает личных оскорблений. — У меня такое чувство, будто вы не просто мне не доверяете. Вы меня ненавидите, — заговорил Сириус, и его хриплый голос задрожал от сдерживаемого гнева. — Скажите прямо: я что, когда-то перешёл вам дорогу? Или уязвил вашу гордость? Северус принял этот взгляд со всем своим непоколебимым, каменным спокойствием. Он смотрел на Сириуса сверху вниз с тем выражением холодного презрения, которое более всего оскорбляет человека, ищущего справедливости. — Я просто не люблю собак, — грубо и тихо ответил Северус. В этих словах было столько мелкого, застарелого тщеславия и нежелания уступить, что Гермиона, мгновенно угадав опасность, шагнула вперёд и встала между ними, предотвращая готовую вспыхнуть ссору. Ей было стыдно за мужа. — Хватит. Прекратите это, — властно сказала она, стараясь говорить спокойно, хотя сердце её бешено колотилось. — Ханна, пожалуйста, проводи господина Блэка до купели. Ханна, совершенно растерявшаяся и напуганная этим молчаливым столкновением двух сильных мужских характеров, робко поднялась со своего места и тихим, умоляющим голосом попросила Сириуса следовать за ней. Сириус ещё несколько мгновений не спускал с Северуса тяжёлого, обещающего расплату взгляда, но всё же подчинился женской воле и, сильно хромая, пошёл к двери. — За что вы так с ним? — с глубоким упрёком спросила Гермиона, едва за Сириусом и Ханной закрылась дверь. Она повернулась к мужу, и в её карих глазах светилось горькое разочарование. — Что он сделал вам дурного? Этот человек несчастен. Его брат погиб, самого его прокляли, но он не сделал ничего плохого. Он даже защитил нас с Ханной сегодня в храме от ярости госпожи Блэк! — Твоя слепая, девичья наивность когда-нибудь погубит тебя, — холодно ответил Северус, поворачиваясь к окну. Он оставался глух к её словам, скрывая за маской строгости свою внутреннюю, необъяснимую злобу. — Нет, Северус. Это вы совсем ослепли от своей вечной, застарелой ненависти ко всему миру, — тихо и с глубокой грустью произнесла Гермиона. Чувствуя, что дальнейшие слова бесполезны, она повернулась и быстрыми шагами вышла из комнаты вслед за Ханной, оставив мужа наедине с его сухими, безрадостными мыслями.

***

В поместье Блэков все уже давно спали, когда в ворота постучали. Старый заспанный слуга, тяжело и неловко семеня по саду и на ходу подвязывая старую, пожелтевшую рубаху, шёл отворять. Он чувствовал то старческое, ворчливое раздражение, которое всегда испытывают слуги, когда нарушают их устоявшийся покой, и мысленно слал проклятия на голову непрошеного ночного гостя. Но стоило ему отворить ворота, как всё его раздражение мгновенно исчезло, уступив место какому-то детскому, первобытному страху. Он пошатнулся, схватившись за створку, и глухой вздох изумления вырвался у него из груди. Под бледным лунным светом на пороге стоял старший господин — Сириус Блэк, тот самый бунтарь и изгнанник, чьё имя было запрещено произносить в этих стенах. Через несколько минут ещё недавно спавшее, погружённое во мрак поместье оживилось той суетливой, тревожной жизнью, какая всегда охватывает людей при внезапном и важном известии. Слуги повскакивали из своих постелей, в коридорах послышался торопливый топот босых ног и испуганный шепот. И только старая госпожа Блэк появилась в зале неспешно, с размеренным, величественным спокойствием. Несмотря на поздний час и внезапность, волосы её были уложены в идеальную, сложную прическу, а на тёмных шелковых одеждах не было ни единой складки. Она выглядела так, точно и не ложилась спать. — Явился наконец, — произнесла она, останавливаясь на ступенях лестницы. Она обдала Сириуса высокомерным, уничтожающим взглядом. В этом взгляде не было материнской теплоты — в нём было лишь холодное осуждение судьи. — Вижу, не того сына вы ждали, матушка, — Сириус горько и слегка принуждённо усмехнулся, глядя на неё снизу вверх. В его голосе, против его воли, прозвучала старая, детская обида человека, который знает, что его никогда не любили. Старуха не стала сдерживать того злого, накопившегося в ней чувства, которое она ошибочно принимала за справедливый гнев. Она быстро спустилась вниз, и её сухая рука с размаху нанесла Сириусу пощёчину. Наступила мёртвая, постыдная тишина. Слуги испуганно вжали головы в плечи. Сириус не двинулся с места, только бледная щека его мгновенно покраснела, а на губах застыла всё та же горькая, вымученная усмешка. — Регулус был послушным ребёнком, — заговорила она дрожащим, но нарочито твёрдым голосом, стараясь придать своему личному горю вид высшей справедливости. — Почтительным, благонравным сыном. Он всегда ставил интересы нашей семьи, честь нашего древнего рода выше своих эгоистических желаний… Это ты, со своей непокорностью и гордыней, должен был сгинуть на тех болотах! Ты, а не он! Слова матери, прозвучавшие как смертный приговор, были страшнее любой пощёчины. Но Сириус лишь снова горько усмехнулся. В его глазах, некогда полных жизни, теперь жила лишь пустота и отчаяние. Он посмотрел на эту иссохшую старую женщину, чья гордость и сословная спесь погубили её семью, и произнёс тихо, с леденящей вкрадчивостью: — Не дождётесь. — Кто-нибудь, — раздался её властный, стальной голос, обращённый к замершей в полумраке прислуге. — Немедленно отведите его в северное крыло и не выпускайте оттуда без моего личного дозволения. — Прямо как в детстве, — с грустной иронией съязвил Сириус. — Ваши методы воспитания совсем не меняются, матушка. Вы всё так же верите, что запертые двери могут исправить человеческую душу. Госпожа Блэк лишь плотнее сжала бледные губы, не удостоив его ответом. Она развернулась с тем несокрушимым, чисто аристократическим величием, которому не могли помешать никакие беды, и пошла прочь в сторону своих покоев с гордо поднятой головой. И хотя за ней шла всего одна старая, иссохшая служанка, Сириусу в этот миг показалось, что за ней, как в былые, счастливые времена её молодости, покорно шествуют четыре молоденькие девицы, согнувшиеся от страха и почтения. Глядя на её удаляющуюся прямую спину, Сириус с грустной ясностью подумал, что ничто на этом свете — ни разорение, ни нищета, ни даже смерть любимого сына — не способно сломить эту женщину. Но это была не та великая сила духа, которая спасает людей в беде, а упрямая, механическая гордость, которая не умеет ни гнуться, ни прощать, и которая в конце концов оставляет человека в полном, леденящем одиночестве.

***

В обширном поместье зажиточного торговца Ху тяжёлый утренний туман ещё лежал над ухоженным садом, скрывая под своим серым саваном резные беседки и искусственные пруды. Молодая барышня Ху торопливо, почти бегом, семенила по влажной мощёной дорожке в сторону дальней, скрытой от посторонних глаз деревянной пристройки. Её лицо, обычно сохранявшее выражение притворного благочестия, теперь было искажено той мелкой, суетливой паникой, какая охватывает застигнутых врасплох заговорщиков. Резким, нетерпеливым движением она распахнула тяжёлую дверь. В полумраке душной, пахнущей дешёвыми благовониями комнаты она увидела то, что в любое другое время вызвало бы у неё лишь привычное презрительное равнодушие. На неприбранной широкой постели лежал главный управляющий вместе с молодой, хорошенькой служанкой. При виде ворвавшейся «молодой госпожи» служанка испуганно вскрикнула, в дикой поспешности принялась собирать свои разбросанные одежды и, лепеча бессвязные извинения, юркнула мимо неё в открытую дверь. Мужчина на кровати даже не повернулся. Он лишь лениво, всем своим полным телом потянулся и с явным неудовольствием уставился на барышню своими маленькими, заплывшими глазами. — Что случилось ни свет ни заря? — спросил он, принимаясь нехотя и вяло одеваться, натягивая на жирные плечи шёлковый халат. — Чего ты так переполошилась? Вечно ты поднимаешь шум из-за пустяков. — Сириус Блэк вернулся, — коротко, задыхаясь от быстрого бега, ответила девушка. В её расширившихся глазах стоял неподдельный, животный страх. Главный управляющий мгновенно замер с поднятым рукавом халата. Его одутловатое лицо заметно побледнело, а губы судорожно дёрнулись, обнажая неровные зубы. — Если он меня увидит… если мы столкнёмся хотя бы раз, он точно поймёт, что я не настоящая барышня Ху! — тревожно, срываясь на шёпот, заговорила девушка. — Он ведь видел её в горах. Если этот обман раскроется перед градоначальником, Амикус… нам обоим не сносить головы. Ты понимаешь это? — Не переживай, сестрёнка, — ответил мужчина после короткой паузы, и к нему вернулся его прежний, самоуверенный и туповатый тон. Он с силой натянул высокие кожаные сапоги и поднялся, поравнявшись с сестрой. Они были близнецами, и сходство их было поразительным, но пугало не оно. Их объединяло то неуловимое, уродливое выражение порочности душ, которое проступает на лицах людей, привыкших жить обманом. Алекто была завистлива, мелочна и тщеславна; Амикус же обладал той особенной, хладнокровной и тупой жестокостью, какая бывает у людей, лишённых всякого нравственного чувства. Вместе они поселились в великолепном поместье купца Ху, точно паразиты, втайне от старого хозяина издеваясь над дворовыми слугами и беззастенчиво разграбляя богатую домашнюю казну. — Сегодня из дома не выходи, — велел он сестре, поправляя пояс. — Скажись больной. Ляг в постель и никого не принимай. — Как долго мне прятаться? — нетерпеливо и зло спросила Алекто, дёрнув плечом. — Ты ведь знаешь эту старую ведьму, госпожу Блэк. Она не оставит меня в покое. Вцепилась в меня, как болотная пиявка, требует визитов… Была бы моя воля, я бы эту гордячку уже давно со ступеней храма спустила, чтоб шею себе сломала! — С этим пока придётся повременить, — холодно произнёс Амикус. — Сначала нужно окончательно разобраться с Сириусом. Пока он не успел наговорить лишнего. — Что будешь делать? — Выманю его на дальние болота и прикончу там. Тихо, без лишнего шума, — хладнокровно, точно речь шла о забое скота, ответил он. Алекто посмотрела на него, и в её душе поднялось новое, еще более мрачное и суеверное чувство. Она робко оглянулась на окно, за которым колыхался серый туман. — А ты сам… ты сам не боишься ходить туда, Амикус? — с затаённым страхом в голосе спросила она. — Тот демон, о котором шепчутся в городе… Что, если это не просто тварь? Что, если это дух Мэй Ху вернулся, чтобы отомстить нам? Амикус лишь презрительно ухмыльнулся, но в глубине его маленьких глаз на мгновение тоже промелькнула тень той неосознанной тревоги, которую испытывают все злые люди перед лицом неизвестного и карающего неба. — Даже если эта дурочка и стала демоном, — ответил Амикус. — С чего бы мне её бояться? Она сама лично отдала мне свой оберег, глупо приняв меня за своего спасителя. Амикус цинично усмехнулся, вспоминая былую доверчивость несчастной девушки, и в этой усмешке было нечто столь отвратительное, что даже Алекто на мгновение отвела глаза. — Не переживай, Алекто, — продолжал он, и в его голосе прозвучала та мрачная, сплочённая решимость, которая связывает людей, соединённых общим преступлением. — После всего, через что нам пришлось пройти, после всех наших трудов, я не позволю нам всё потерять из-за какого-то бродяги Блэка. Алекто молча смотрела на брата, тщетно пытаясь подавить в себе то суеверное, дурное предчувствие, которое неотступно преследовало её с самого рассвета. Однако привычка доверяться его грубой силе взяла верх. Она медленно, покорно кивнула, соглашаясь на этот новый, ещё более страшный шаг.

***

В другом конце города, в притихшей таверне семьи Абботт, происходили те суетливые, торжественные и вместе с тем утомительные приготовления к свадьбе, которые всегда одинаковы и у богатых, и у бедных. В небольшой, чисто прибранной комнате Гермиона помогала Ханне облачиться в непривычно тяжёлый, праздничный свадебный наряд из плотного красного шёлка. Ханна, чье обычно румяное лицо теперь казалось бледным и осунувшимся, беспрестанно перебирала тонкими пальцами складки юбки. Она явно нервничала, испытывая тот самый робкий, девичий страх перед неизвестным будущим, который охватывает каждую невесту. Чтобы хоть как-то заглушить это внутреннее беспокойство, она подняла глаза на Гермиону и тихо, умоляюще попросила: — Госпожа… расскажите мне о вашей свадьбе с великим мастером. Как это было? Мне бы так хотелось знать… Гермиона на мгновение замерла, сжимая в руках узорчатую шпильку, и в её карих глазах отразилось лёгкое смятение. Этот невинный вопрос застал её врасплох. Она вспомнила свои собственные обстоятельства: ту поспешность, суровые слова Северуса и холодную постель в брачную ночь. Всё это было так непохоже на мирные, простые мечты Ханны. Заметив это мимолётное замешательство, Ханна испуганно вспыхнула и поспешно опустила голову: — Простите меня… Я, должно быть, спросила лишнее. — Нет-нет, что ты, — Гермиона мягко улыбнулась. — Моя свадьба не была похожа на сказку, Ханна. Мы поженились в тяжёлые времена. Но теперь, несмотря на все тяготы, испытания и непростой нрав моего мужа, я… я глубоко люблю его. И не могу представить себя женой кого-то другого. Эти слова, сказанные с полной, искренней убеждённостью, успокоили Ханну. Когда наконец наступил благоприятный, предначертанный гадалкой час, Гермиона бережно покрыла голову невесты традиционным красным шёлковым платком, скрывающим её лицо от нескромных взглядов, и осторожно вывела её на улицу. Во дворе таверны их уже поджидали немногочисленные гости — в основном простые соседи, лавочники и ремесленники, пришедшие разделить чужую радость. Но время шло, а жених всё не появлялся. Солнце поднималось выше, а пыльная улица оставалась пустой. Постепенно среди собравшихся началось то нехорошее, нервное перешёптывание, которое всегда возникает в толпе при малейшей задержке. Люди переглядывались, пожимали плечами. Под красным платком было видно, как судорожно вздымаются плечи Ханны — она едва сдерживала слёзы, терзаясь стыдом и тревогой. Гермиона, сама чувствовавшая, как внутри у неё нарастает дурное предчувствие, крепко сжимала её холодную руку, пытаясь успокоить: — Не волнуйся, милая. Невилл так ждал этого дня, он бредил им. Ты же знаешь его… Он просто замешкался на той шумной, многолюдной улице в центре города. Мы подождём ещё немного. Они решили ждать. Но когда благоприятный час, отмеченный движением светил, безвозвратно прошёл, в толпе открыто заговорили о том, что свадьба не состоялась и случилось нечто постыдное. И именно в этот миг, разрушая последние надежды, в раскрытые ворота таверны тяжело, задыхаясь, вбежал Гилдерой Локхарт. Его изящное ханьфу помялось, а на лице, обычно сиявшем самодовольной улыбкой, застыла маска дикого, бабьего испуга. — Невилл! — прокричал Локхарт, хватаясь за косяк и задыхаясь от быстрого бега. — Невилл пропал! Известие, принесённое Локхартом, подействовало на толпу подобно внезапному удару грома среди ясного неба. В первую секунду двор таверны замер, словно поражённый общим оцепенением. Но уже в следующее мгновение эта неподвижность сменилась тем беспорядочным, стихийным ропотом, который всегда охватывает простых людей, застигнутых врасплох несправедливой бедой. Женщины жалобно и громко заохали, прижимая ладони к губам; мужчины нахмурились, их голоса сделались суровыми и низкими. Толпа задвигалась, заволновалась, точно потревоженный улей. Со всех сторон, перебивая друг друга, послышались испуганные и злые выкрики: «Это Гридли! Больше некому!», «Подлец! Из-за долгов парня сгубил!», «В судилище его! К градоначальнику!» В этом общем гуле уже не было отдельных людей — была единая, напуганная и яростная масса, требующая отмщения и вместе с тем пасующая перед невидимой опасностью. Услышав эти страшные слова, бедная Ханна не выдержала. Весь тот груз страха и неизвестности, что давил на неё последние часы, оборвался в её душе — она издала короткий, жалобный стон и мёртвой тенью, лишившись чувств от ужаса за любимого, повалилась на руки подхватившей её Гермионы. — Ханна! Северус без лишних слов поднял бесчувственную Ханну на руки. Её бледная голова беспомощно склонилась на его широкое плечо, а красный свадебный платок, соскользнувший с головы Ханны, теперь ярким пятном колыхался на пыльной земле. Он занёс её в дом, поднялся вверх по деревянной лестнице. Гермиона взволнованно шла следом, придерживая полы своего ханьфу. — Кладите её на кровать, — велела она, когда они переступили порог её комнаты. Гермиона села на край постели, бережно приподняла и согнула ноги Ханны в коленях, чтобы прилить кровь к голове. Её взгляд испуганно и призывно метнулся в сторону мужа. — Я же велел тебе ни на шаг не отходить от него, — цедил Северус, обращаясь к Гилдерою. Голос его, обычно ровный и леденящий, теперь дрожал от того особого, сдерживаемого негодования, какое испытывают люди дела, когда их расчёты рушатся из-за чужой глупости. Его чёрные глаза, устремлённые на Локхарта, казалось, насквозь видели всю ничтожную, трусливую натуру этого человека. — Я так и сделал! — торопливо, со всей своей привычной, но теперь жалкой и фальшивой услужливостью оправдывался Гилдерой. Он был бледен той нехорошей, синюшной бледностью, которая выдает пойманного на лжи или жестоко напуганного человека. Он то и дело поправлял растерзанный ворот своего щегольского ханьфу, точно оно душило его. — Он зашёл в лавку, чтобы арендовать коня для свадебной процессии. Я остался ждать на улице. Но юноша так из неё и не вышел! Клянусь честью, я ждал долго… Думаю, эти разбойники схватили его через задний вход, в конюшнях. Моей вины тут нет! — Ты абсолютно бесполезен, — огрызнулся от глубокого, искреннего негодования Северус, с презрением отворачиваясь от него. — Северус… — взволнованно позвала Гермиона, поднимаясь с кровати и делая шаг ему навстречу. Сердце её бешено колотилось от дурного предчувствия. — Не беспокойся, я верну этого глупого мальчишку, — ответил он. — Позаботься о Ханне. А ты оставайся здесь, — добавил он, оборачиваясь к замершему в дверном проёме Локхарту. — Больше не путайся у меня под ногами. Северус стремительно спустились по лестнице. Через минуту тяжёлый стук парадной двери возвестил о том, что он ушёл на поиски Невилла. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Гилдерой Локхарт неловко, ленивой пижонской походкой прошёлся по комнате, то и дело поглядывая на Ханну, которая всё ещё лежала бледной тенью и не приходила в себя. Его холеные пальцы поигрывали с шёлковой тесьмой на поясе. — Не могли бы вы принести мне чашу холодной воды? — попросила Гермиона, не поднимая головы. — О, разумеется, — сладко отозвался Локхарт. — Я мигом. Гермиона снова склонилась над Ханной. Лицо бедной девушки было пугающе белым, даже губы потеряли всякий цвет. Обеспокоенная, Гермиона проверила её слабый пульс, затем тонкими пальцами ослабила тугой шёлковый пояс на её ханьфу, чтобы облегчить дыхание. Время шло. Минуты казались часами. Она с нарастающим нетерпением поглядывала на дверь, но Локхарт всё не возвращался. Из кухни внизу не доносилось ни звука. — Где его черти носят? — раздраженно вздохнула она, чувствуя, как внутри закипает злость пополам с тревогой. Поднявшись, она решительно вышла из спальни на тёмную лестничную площадку и начала спускаться вниз. На середине пролёта, в густом полумраке, она едва не столкнулась с ним лицом к лицу. Локхарт стоял на ступенях, преграждая ей путь. В его руке не было никакой воды. — Вы напугали меня, Гилдерой, — выдохнула Гермиона, отступая на шаг и прижимая руку к груди. — О… — Локхарт улыбнулся. Но это была не его обычная, глуповатая и самодовольная улыбка, которой он ослеплял столичных дурочек. Это была ленивая, сытая улыбка матёрого хищника, который долго выслеживал добычу и наконец загнал маленькую, беззащитную зверушку в тёмный угол. — Это только самое начало, моя дорогая, — тихо, вкрадчиво произнёс он. — Что? — Гермиона опешила, чувствуя, как по спине пробежал ледяной ужас. — Должен признаться, я никак не ожидал, что твой грозный муженек так скоро меня раскусит, — продолжал Локхарт лениво, почти ласково. Он сделал плавный шаг вперёд, поднимаясь на ступеньку выше и вынуждая Гермиону пятиться от него вверх по лестнице. Зарождающийся, дикий страх в её расширившихся карих глазах явно доставлял ему ни с чем не сравнимое, извращённое удовольствие. — Он так трепетно тебя оберегает… Надо же, даже отдал тебе зачарованную вуаль, скрывающую разум. Редкая вещица… Кстати, где же она? Разве он не велел тебе ни в коем случае не снимать её в моём присутствии? Гилдерой гнусно, обнажая зубы, осклабился, и у Гермионы от этого взгляда буквально подогнулись колени. — Ах да… — протянул он, заглядывая ей за спину. — Она ведь осталась наверху, в вашей спальне. Какая непростительная оплошность. Поняв всё в одну кошмарную секунду, Гермиона резко развернулась, собираясь рвануться вверх по ступеням, но Локхарт оказался быстрее. Его сильная, жёсткая рука мёртвой хваткой вцепилась в её запястье, рванув назад и намертво пресекая любую попытку сопротивления. — Тебе следовало лучше слушать своего мужа, Гермиона, — процедил он ей прямо в лицо, заглушая её неокрепший крик. Гермиона не успела издать ни звука. Она совершила самую страшную ошибку — вскинула голову и заглянула прямо в его глаза. И в этих глазах, вместо привычной пустоты, она увидела клубящуюся, бездонную зелёную тьму блуждающих болотных огней, которая вихрем ринулась в её сознание, парализуя волю и погружая её разум в липкий, беспросветный кошмар.