Часть 23. Призрачные топи Хэнани.

В самом глухом и мрачном крыле поместья Блэков, где воздух, казалось, застоялся ещё несколько десятилетий назад, слабо мерцала одна-единственная масляная лампа. Был глубокий вечер. Старая госпожа Блэк медленно, с той размеренной, шуршащей по паркету походкой, которая выказывала в ней привычку повелевать, расхаживала возле огромной, резной кровати своего мужа. Старый господин Блэк уже много лет был прикован к постели. Он был похож на высохшую, сломанную бурей ветку — тощий, сухой, с обтянутыми желтоватой кожей скулами и тонкими, бескровными губами. Несмотря на то, что взгляд его полуоткрытых, мутных глаз, устремлённый в потолок, совершенно не выказывал присутствия какой-либо мысли или сознания, старая госпожа говорила с ним. Она говорила с ним так, точно он был прежним грозным главой клана, и в этом её монологе было что-то жуткое, неестественное. — Послушайте меня, — негромко, но отчётливо произнесла она, останавливаясь у изножья и оправляя безупречные складки своего тёмного ханьфу. — Небо вернуло нам этого негодника. Нам обоим известно, какой позор он навлёк на наш род, но сейчас не время для счётов. Поскольку Сириус вернулся, и теперь он наш единственный преемник, его нужно как можно скорее, без промедления женить на барышне Ху. Она прошлась к окну, за которым чернел глухой ночной сад, и продолжала всё тем же ровным, холодным голосом, в котором сквозила твёрдая, фанатичная решимость: — Её отец — этот грубый, ничтожный торгаш, но у него есть деньги, которые спасут наше поместье от долговой ямы. Пока этот выскочка не передумал, мы должны скрепить этот союз. Сириус подчинится. У него нет иного выбора. Старик на кровати молчал. Лишь его тяжёлое, неровное дыхание, похожее на сухой шелест камыша, нарушало тишину комнаты. Но старой госпоже и не нужно было его мнение. Она давно привыкла сама нести это тяжёлое бремя власти, принимая свои эгоистические сословные амбиции за высшую справедливость. Ей не нужен был совет от человека, который уже наполовину принадлежал могиле. Она резко повернулась к дверям и негромко хлопнула в ладони. Из полумрака коридора мгновенно, точно дух, согнувшись в глубоком поклоне, появился старый преданный слуга. — Подойди, — велела госпожа Блэк, не глядя на него. — Ступай в северное крыло. Передай Сириусу мою непреклонную волю. Завтра, с первыми лучами солнца, я подготовлю свадебные дары для барышни Ху. И он, как почтительный сын, лично должен будет отправиться в поместье торговца Ху и вручить их своей невесте. Передай ему, что, если он посмеет перечить, он будет проклят мною вновь, и на этот раз — окончательно. Ступай. Слуга, не смея поднять глаз, беззвучно поклонился и так же незаметно исчез за тяжёлой портьерой. Старая госпожа Блэк ещё раз посмотрела на неподвижное, высохшее лицо своего мужа, на эти мутные, безучастные глаза, которые уже не видели земной суеты, и, удовлетворённая своей собственной твёрдостью, медленно пошла прочь из комнаты, унося с собой холодный свет лампы и оставляя умирающего старика в привычной, леденящей темноте.

***

Сириус сидел на гнилой соломе, прямо на холодном земляном полу запертого сарая, куда его привели по приказу матери. В этой пристройке северного крыла не было ни единого источника света; глубокий вечер, опустившийся на Хэнань, принёс с собой пронизывающий, сырой холод, который легко проникал сквозь лохмотья его одежды и заставлял раненую ногу ныть с удвоенной силой. Однако Сириус почти не замечал этой физической боли. Оказавшись в темноте, он испытал то странное, горькое чувство узнавания, которое охватывает человека, вернувшегося к истокам своих самых первых детских несчастий. Всё здесь — и этот запах прелого сена, и давящая тишина, и узкая полоска неба, едва заметная сквозь щели в кровле — было ему до боли знакомо. Его мысли невольно обратились к детству. Он вспомнил, как точно так же, будучи ещё маленьким мальчиком, сидел в этом самом углу, запертый матерью за какую-нибудь очередную провинность. В те годы он обладал тем бурным, неукротимым чувством справедливости, которое заставляло его втайне брать на себя вину робкого, болезненного младшего брата. Регулус всегда ужасно боялся гнева госпожи, и Сириус, презирая этот страх, сознательно подставлялся под удар, защищая его. Тогда, двадцать лет назад, Регулус, мучимый тяжёлым детским чувством вины и благодарности, дожидался, пока утихнут шаги надзирателей. Он пробирался по ночному саду к маленькому, высоко расположенному окошку сарая и, робко позвав брата по имени, просовывал сквозь узкую щель обёрнутую в чистую бумагу ячменную лепёшку, украденную с кухни. Сириус помнил, какими вкусными казались ему тогда эти сухие крошки и как тепло становилось на сердце от этого простого, безмолвного проявления братской любви. Сириус поднял глаза и уставился на то самое маленькое окно, отчётливо черневшее на фоне чуть более светлого ночного неба. Ему вдруг стало невыносимо жаль Регулуса — жаль той чистой, детской души брата, которую впоследствии так безжалостно раздавила и перекроила по своему подобию их жестокая мать. Он продолжал неподвижно смотреть на тёмный проем, погружённый в свои воспоминания, как вдруг его взгляд зацепился за странное, неестественное явление. Там, далеко за пределами усадьбы, в самой гуще тумана, поднимавшегося над дальними болотами, вспыхнуло слабое, едва заметное зелёное мерцание. Оно не было похоже ни на свет масляного фонаря, ни на искру костра. Это было холодное, блуждающее сияние, которое то затухало, то разгоралось вновь, словно призывая Сириуса, словно обещая открыть ему ту страшную тайну, ради которой он вернулся в эти проклятые края.

***

Северус стоял на самом краю бескрайних, дышащих сыростью болот, там, где угасала последняя твёрдая тропа и начиналось зыбкое царство тумана. Вечерний воздух был неподвижен, и та гнетущая, мёртвая тишина, которая всегда предшествует грозе или беде, висела над Хэнанью. Его чёрное ханьфу неподвижными складками ниспадало до самой земли, сливаясь с ночными тенями, а лицо, бледное и суровое, казалось высеченным из камня. Вдруг лёгкий, едва слышный шум рассекаемого воздуха заставил его поднять голову. Из густой пелены тумана, бесшумно планируя, вылетела крупная ночная птица. Это был старый чёрный ворон. Сделав широкий круг над головой мастера, он с тяжёлым шуршанием перьев опустился прямо на его выставленную вперёд, обтянутую тёмным шёлком руку. Северус замер, пристально вглядываясь в круглый, багровый глаз птицы, в котором, казалось, отражалась вся холодная и равнодушная вечность этих проклятых мест. Ворон сидел неподвижно, лишь слегка перебирал цепкими когтями ткань рукава и хрипло, едва слышно щёлкал крепким клювом, точно пытался передать великому мастеру какую-то тайную, мрачную весть с дальних топей. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем Северус слегка приподнял руку, давая ворону понять, что их безмолвный разговор окончен. Птица взмахнула тяжёлыми крыльями, с глухим криком сорвалась с его запястья и мгновенно растворилась в сером колыхании тумана, словно её никогда и не было. Северус проводил её взглядом, а затем, поправив за поясом рукоять меча, ступил на шаткую, хлюпающую болотную тропу.

***

Логово Гридли и его людей, укрытое на одном из болотных островков в полуразвалившейся фактории, являло собой гнусное и отвратительное зрелище. Внутри просторной, приземистой комнаты, пропитанной удушливым запахом дешёвой сивухи, прогорклого сала и немытых тел, царил хаос. На грязных, засаленных столах валялись обглоданные кости, стояли битые кувшины, а тусклый свет масляных фонарей едва пробивался сквозь густой махорочный дым. Посреди этого вертепа, привязанный к тяжёлому деревянному столбу, находился Невилл. На нём всё ещё было надето то самое праздничное, нарядное свадебное ханьфу из плотного красного шёлка, которое ещё утром должно было знаменовать начало его новой, счастливой жизни. Но теперь этот благородный наряд был безжалостно разорван, испачкан болотной жижей и залит дешёвым вином. Красный цвет шёлка, призванный приносить радость, в этом гнилом полумраке казался зловещим, похожим на свежую кровь. Вокруг него толпились семеро или восемь человек — те самые головорезы Гридли, чьи лица носили явные следы многолетнего порока и тупости. Они были пьяны тем тяжёлым, злобным хмелем, который требует не веселья, а чужого унижения. — Ишь ты, посмотрите на него! — хохотал один из бандитов, кривоногий коротышка с обезображенным лицом, лениво тыча тупым концом тесака в расшитый золотой нитью пояс Невилла. — Нарядился, как павлин столичный! Женишок! Ханна-то твоя, поди, заждалась на крыльце, все глаза проглядела, а ты тут с нами, в тепле да в компании! Толпа разразилась громким, ухающим хохотом. Невилл, чьё лицо было покрыто кровоподтеками от недавних побоев, молчал. Его голова беспомощно опустилась на грудь, длинные растрёпанные волосы закрывали глаза. Он находился в том состоянии крайнего физического и духовного истощения, когда человек уже не чувствует боли, а лишь глухо, покорно ждёт конца. Его свадебные одежды, бывшие гордостью его бедной семьи, теперь служили лишь поводом для глумления. — А ну-ка, плесни ему ещё праздничного! — крикнул из угла сам Гридли. Этот толстый, красномордый лавочник сидел на перевёрнутом ящике, сыто отдуваясь и с удовольствием наблюдая за потехой своих подручных. — Что ж это за свадьба без угощения? Кланяйся, кланяйся сватам, недоросток! Другой бандит, глупо скаля гнилые зубы, поднёс к лицу Невилла чашу с мутной, дурно пахнущей жидкостью и с силой вылил её прямо ему на голову. Вино потекло по лицу юноши, смешиваясь с потом и кровью, и стало впитываться в благородный красный шёлк на плечах. Невилл лишь судорожно вздохнул и плотнее сжал губы, стараясь не выказать перед этими жестокими людьми своего страха. В его душе, несмотря на весь ужас положения, жила только одна мучительная мысль — о Ханне, о том, как она сейчас стоит там, у таверны, под праздничным платком, не зная, что её чистая, простая мечта разрушена этими грязными, безжалостными скотами. Пьяный хохот и глумление продолжались, становясь всё более громкими и бессмысленными. Бандиты, раззадоренные молчанием и беззащитностью своей жертвы, теряли последние остатки человеческого обличья, совершенно не подозревая, что по зыбкой болотной тропе к их гнилому гнезду уже приближается карающая, леденящая тень. Гридли тяжело встал со своего места. Его фигура загородила и без того скудный свет масляного фонаря, когда он медленно, покачиваясь, подошёл к привязанному Невиллу. На ходу он сделал последний, жадный глоток из небольшого глиняного кувшина, а затем с ленивым безразличием швырнул его под ноги юноше. Осколки с сухим треском разлетелись по комнате, и Невилл против воли вздрогнул, инстинктивно сжавшись от этого резкого звука. Гридли остановился напротив, уперев руки в бока и глядя на пленника с тем тупым, сытым торжеством, какое испытывают люди низкого звания, получившие власть над беззащитным. — Я ведь предупреждал тебя, малый, — проговорил он сиплым, прокуренным голосом. — Говорил я тебе: не лезь не в своё дело, не переходи дорогу тем, кто сильнее. Ты сам напросился на это. Теперь не жалуйся. Он принялся брезгливо осматривать хилое, измученное тело Невилла, точно выбирал скотину на рынке, как вдруг его взгляд зацепился за небольшую вещицу, скрытую в складках порванного свадебного ханьфу. Это был невзрачный деревянный амулет, висевший на простом шнурке у самого пояса. Гридли, плотоядно ухмыляясь, протянул к нему свою грязную, мозолистую руку. При этом движении всё тело Невилла судорожно напряглось. В его угасающем сознании вспыхнула отчаянная тревога: он вспомнил, с какой строгой, почти зловещей серьёзностью Северус вручал ему этот невзрачный брусок тёмного дерева, приказывая не снимать его, пока не закончится церемония. — Как видишь, не помогла тебе твоя безделушка, — с грубым издевательством пробасил Гридли. Одним сильным рывком он перерезал шнур, сорвал амулет и бросил его на землю, с наслаждением втоптав тяжёлым, подбитым гвоздями сапогом в грязный, покрытый винной жижей пол. Дерево с тихим хрустом раскололось. Но вместо того чтобы закричать или умолять о пощаде, Невилл вдруг поднял голову. Из его груди вырвался странный, глухой и хриплый смех, в котором не было ни капли веселья — лишь страшная, безумная ясность человека, которому больше нечего терять. — Это не амулет на удачу, — ответил Невилл, и его сорванный голос прозвучал удивительно отчётливо в наступившей тишине. — Это был оберег от демона с болот. Единственное, что сдерживало его ярость. Только благодаря этой щепке оно ещё не явилось сюда и не сожрало вас всех. Он снова коротко и жутко рассмеялся, глядя Гридли прямо в глаза. Этот смех и сломанный оберег подействовали на бандитов сильнее любых угроз. В комнате мгновенно стало тихо; пьяные головорезы боязливо, с чисто деревенским, первобытным суеверием переглянулись. Кому-то почудилось, что за тонкими стенами пристройки, прямо в тумане, раздался глухой, ни на что не похожий вздох. Даже сам Гридли невольно сделал шаг назад, чувствуя, как хмель стремительно выветривается из его головы. И именно в этот момент, когда страх перед неизвестным достиг своего пика, тяжёлая входная дверь с оглушительным, яростным стуком распахнулась настежь. Разбойники в панике, хватаясь за оружие, обернулись к выходу. Ворвавшийся с улицы сырой болотный воздух мгновенно задул половину ламп, и в проёме, на фоне зловещего серого тумана, все они увидели неподвижную, высокую тёмную фигуру, чьё появление несло с собой леденящее дыхание неизбежной расплаты. — Кто таков?! — дико, не своим голосом закричал один из разбойников, сидевший ближе всех к выходу, и инстинктивно взмахнул тяжёлым тесаком. Северус не ответил. Не обнажая оружия, одним коротким, неуловимым движением левой руки он перехватил запястье нападавшего, и в комнате раздался сухой, отчётливый хруст ломаемой кости. Разбойник даже не успел закричать — следующим ударом ладони в горло Северус отбросил его в угол, где тот повалился на грязные ящики, хрипя и хватаясь за шею. Вся пьяная спесь банды Гридли исчезла в одно мгновение, уступив место тому слепому, животному ужасу, который охватывает стадо овец при появлении волка. Они бросились на него скопом, толкаясь и мешая друг другу, с хриплым, испуганным матерным лаем. Вот тут Северус обнажил меч. Он двигался среди них, точно исполнял давно знакомую, скучную работу. Он уклонился от неуклюжего замаха одного из бандитов, и его клинок с тяжёлым, влажным звуком рассёк плотную ткань ханьфу и плоть под ней. С глухим стоном тот повалился на земляной пол, и оружие с грохотом выпало из его ослабевших рук. — Взять его! Зарубите чужака! — истошно закричал Гридли. Сам он при этом пополз назад, увязая сапогами в грязной соломе и тщетно пытаясь спрятаться за столб, к которому был привязан Невилл. Один из нападавших замахнулся ржавым топором. Северус легко уклонился — сталь прошла в дюйме от его плеча — и с размаху вогнал свой клинок разбойнику прямо под подбородок. Мужчина задёргался в судороге, его глаза закатились, а пальцы продолжали судорожно царапать воздух. Снейпу пришлось упереться в его грудь, чтобы с глухим рывком вытащить застрявшее орудие. — Сзади! Берегитесь! — хрипло, из последних сил крикнул Невилл, приподнимая голову. Один из разбойников, самый хитрый и трусливый, зашёл к Северусу со спины, занеся над его головой тяжёлый железный обух. Северус резко откинулся назад и со всей силы ударил затылком прямо в лицо врагу. Хрящ лопнул. Бандит взвыл, схватившись за окровавленное лицо. В следующий миг Северус стремительно развернулся и нанёс разящий удар эфесом меча. Разбойник рухнул навзничь, точно подкошенный дуб, мгновенно потеряв сознание. Оставшиеся двое головорезов, видя, как их товарищи за несколько секунд превратились в груду окровавленных тел, бросили оружие. С дикими воплями, обезумев от страха перед этим человеком в чёрном, они выпрыгнули в распахнутое окно, предпочитая погибнуть в зыбучих болотных топях, нежели оставаться в этой комнате. В помещении воцарилась внезапная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, сиплым дыханием Гридли и стонами раненых. Северус остановился. Его дыхание даже не сбилось. Он опустил клинок, с которого на затоптанный амулет упала одна тяжелая багровая капля, и медленно повернул голову к Гридли. Главарь банды, бледный как смертник, дрожал всем телом, глядя на мастера снизу вверх круглыми, полными слёз глазами. Он хотел что-то сказать, вымолить пощаду, но челюсть его судорожно стучала, не выдавая ни звука. Северус даже не удостоил его удара. Он наклонился и брезгливо вытер окровавленный меч о его одежду, после чего убрал его в ножны. Затем Северус перешагнул через стонущего разбойника и подошёл к Невиллу. — Жив? — коротко, со своей привычной сухой строгостью спросил он, вглядываясь в измученное лицо юноши. — Жив, господин культиватор… — прошептал Невилл, и на его окровавленных губах появилось слабое подобие благодарной улыбки. Парой быстрых ударов ножа Северус перерубил толстые пеньковые верёвки. Лишившись опоры, Невилл безвольно повалился вперёд, но твёрдая, сильная рука мастера подхватила его, не дав упасть в грязь. — Держись за шею. Помогая Лонгботтому идти, Северус пошёл к выходу, тяжело стуча сапогами по залитым кровью доскам. На пороге он на секунду обернулся к скулящему на полу Гридли. — Если я ещё раз увижу тебя, — тихо сказал Северус, и от его голоса у лавочника перехватило дыхание, — то ты пожалеешь, что не умер сегодня. Он повернулся и ровным, размеренным шагом вышел вон. Сырой болотный воздух сразу забил лёгкие запахом тухлой воды, мокрого торфа и старой гнили. На улице было едва светлее, чем в загаженном логове Гридли. Тяжёлый, серый как шерсть старого волка туман висел над топями, скрывая очертания мёртвых деревьев. Северус шёл уверенно, хлюпая сапогами по зыбкой, предательской гати и крепко придерживая Невилла за плечо. Внезапно парень рядом судорожно дёрнулся. Его пальцы, испачканные подсохшей кровью, слепо и отчаянно зашарили по собственной груди, цепляясь за порванные нити свадебного шелка. На шее было пусто. Шнурок срезан. — Мой оберег… — прошептал Невилл. — Господин культиватор, они разбили его… Оберега больше нет. Северус остановился и опустил Невилла на единственное сухое брёвнышко у края тропы, а сам положил руку на рукоять меча, вглядываясь в серую пелену. Вокруг них воцарилась та самая мёртвая, противоестественная тишина, от которой подгибаются колени. Пропал даже писк болотного гнуса. А затем туман в паре сотен ярдов от них начал сочиться гнилью. Прямо из чёрной, пузырящейся жижи, пробивая серую дымку, беззвучно проклюнулся первый огонёк. Он не был похож на свет факела — то был мертвенный, фосфорический зелёный цвет, напоминающий свечение подгнивших рыбьих глаз. Вслед за первым из топи лениво, один за другим, поднялись ещё десятка два таких же огней. Они мерцали, то угасая, то разгораясь с новой, голодной силой. — Началось, — тихо, сквозь зубы произнёс Северус, чувствуя, как волоски на его затылке встают дыбом от волны пронизывающего, потустороннего холода. Зелёные огни, плавно и зловеще скользя над самой водой, бесшумно приближались. Они не торопились, точно уверенные в своей добыче, и вот уже первый из них, холодный и смрадный, медленно поплыл мимо лица Северуса, очерчивая его суровый профиль ядовито-зелёным светом. Огни начали медленно, сужающимся кольцом кружить вокруг мужчины и раненого юноши, отрезая их от спасительной тропы к городу.

***

Зелёные огни за узким окошком разгорались всё ярче, сочась сквозь щели гнилой древесины ядовитым фосфорным светом. Сириус вскочил на ноги. Времени не было. Он быстро осмотрелся в кромешной тьме сарая. Надежды на прогнившую дверь не было, но Сириус заметил, что у самого основания задней стены пара досок подточена сыростью и временем. Сцепив зубы от резкой боли в раненой ноге, он навалился на них всем весом. Дерево с глухим, трухлявым треском поддалось. Сириус расширил брешь руками, обдирая ногти в кровь, и протиснулся наружу. Во дворе было пусто. Старая госпожа Блэк не сочла нужным приставить к нему стражу. Сириус, пригибаясь к земле, перебежал двор и бросился к задним воротам, за которыми начиналась глухая тропа на болота. Но стоило ему сделать шаг в туман, как из серой пелены прямо перед ним выросла фигура. — Ты? — удивлённо выдохнул Сириус, узнавая грубые черты лица. — Вот уж не думал, что всё будет настолько легко, — ухмыльнулся Амикус Кэрроу. Прежде чем Сириус успел выставить блок, Амикус коротко и профессионально, как заправский наёмник, выбросил руку вперёд. Тяжёлый стальной приклад охотничьего ножа с глухим стуком врезался Сириусу в висок. Мир перед глазами Блэка покачнулся, ноги обмякли, и он без звука рухнул на мокрую, пахнущую тиной землю. — Пора, — негромко проговорил Амикус, сплёвывая под ноги. — Твоя невеста тебя заждалась, благородный господин. Кряхтя от натуги, он взвалил обмякшее тело Сириуса себе на загривок и потащил его в глубь топей. Сапоги Амикуса глубоко увязали в чавкающей грязи. Чтобы заглушить страх перед подступающими зелёными огоньками, он принялся разговаривать с бессознательным телом, выплёскивая желчь, копившуюся годами: — А знаешь, Блэк… Я ведь должен сказать тебе спасибо. Если бы ты тогда не помог барышне Ху, я бы, наверное, стал обычным разбойником в лесах. После того как твой праведный старик-учитель выгнал меня из секты за мелкую кражу, мне некуда было идти. Несколько недель я жрал крыс и жил в сарае при храме. Алекто тайком приносила мне объедки, лишая себя лишнего куска. А тело у неё всё было в синяках. Эта сучка, барышня Ху, была такой неуклюжей и тупой, что вечно попадала в просак перед наставницами. Но за провинности благородных девиц в ордене не бьют. Бьют их служанок. Амикус презрительно и зло сплюнул в воду. — Моя сестра крепкая, потому ей и доставалось сильнее всех. Но тут от папаши Ху пришло письмо. Этот старый мешок с золотом вознамерился выдать свою непутёвую дочь в вашу выродившуюся семейку Блэков. Вот уж действительно, у богов свои любимчики! Мало того что девка богата, так ей ещё и титул на блюдечке. А эта дура возьми и влюбись. И в кого? В призрака! Кроме твоего платка на лице она в тот день ничего и не разглядела в лесу. Амикус остановился возле поваленного, покрытого склизким мхом ствола дерева и бесцеремонно сбросил Сириуса на него. Тяжело дыша, Кэрроу залез в карман и выудил оттуда потемневший от сырости шёлковый платок, на котором серебряной нитью были вышиты две звезды и разящий меч — знак рода Блэков. — Когда Алекто описала мне этот платок, я сразу понял, что тот таинственный спаситель — это ты, — Амикус злобно прищурился. — Ведь это из-за тебя меня вышвырнули из секты. Если бы ты тогда не сдал меня старику… Впрочем, теперь неважно. Амикус наклонился, намереваясь повязать платок на лицо Сириуса, чтобы оставить его труп демону, как вдруг Блэк резко открыл глаза. Кэрроу от неожиданности вздрогнул, но среагировать не успел. Сириус, собиравший силы последние несколько минут, резко выбросил руки вперёд, вцепился в воротник Амикуса и с яростным рывком повалил его на спину, прямо в болотную жижу. Голова Амикуса до самых ушей погрузилась в тухлую, ледяную воду. — Ублюдок! — взревел Сириус, седлая Кэрроу сверху. — Что ты сделал с барышней Ху?! Кулак Сириуса с маху врезался Амикусу в челюсть. Из разбитого носа Кэрроу брызнула кровь, но он лишь безумно рассмеялся в ответ. Этот смех взорвал остатки самообладания Сириуса. Он принялся методично, с глухими ударами вбивать лицо Амикуса в болотную грязь, пока не заныли руки. — Что ты с ней сделал?! — тяжело задыхаясь, выплюнул Сириус. Он рванул с пояса Кэрроу его собственный охотничий нож и прижал острое лезвие к его кадыку. — Правда… так сильно хочешь знать? — гнусно улыбнулся Амикус, обнажая окровавленные зубы. Он приподнял руку и помахал шёлковым платком прямо перед глазами Сириуса. — Я выкрал твой платок и прикинулся тобой. Алекто нашептала этой дуре, что я снова жду её в лесу, и передала записку. Так и началась ваша… великая история любви. — Вы обманули её… — у Сириуса похолодело внутри, когда страшная мозаика наконец сложилась. — Эта дурочка поверила во всё! — расхохотался Амикус, несмотря на нож у горла. — Она даже согласилась на побег. Я ждал её повозку у подножия горы. В ту ночь она была особенно хороша… Нацепила свои лучшие украшения. Жаль, ты не видел, как она постаралась ради своего «спасителя». — Подлец! Скотина! — Сириус, потеряв контроль от отвращения, снова занёс кулак, нанося удар за ударом. Но Амикус, казалось, уже не чувствовал боли. Ослеплённый давней местью, он назло продолжал выкрикивать слова, захлёбываясь собственной кровью: — Видел бы ты… видел бы ты её лицо, Блэк!

***

Глубокая ночь укутала подножие горы такой плотной темнотой, что даже звёзды казались тусклыми искрами, готовыми вот-вот погаснуть в тумане. Внутри повозки, пахнущей дорогим сандалом и пудрой, было душно. Барышня Мэй Ху сидела неподвижно, боясь пошевелиться. На ней был надет тяжёлый, расшитый золотыми нитями свадебный наряд — самый красивый шёлк, какой только можно было купить за деньги её отца. Пальцы девушки судорожно сжимали края длинных рукавов. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, этот стук был слышен снаружи. Рядом, скорчившись на полу, сидела Алекто. В полумраке её лицо казалось бесстрастной маской, но когда повозка вдруг остановилась, Мэй Ху в волнении обернулась на служанку, ища поддержки. Алекто подбадривающе, почти нежно кивнула ей, как делала всегда, когда барышне бывало страшно. Эта привычная уловка окончательно усыпила бдительность девушки. Мэй Ху глубоко вздохнула, отодвинула тяжёлую занавесь и шагнула наружу, в сырую ночную прохладу. Первое, что она увидела в неверном свете притороченного к оглобле фонаря, была кровь. Старый, преданный кучер её отца лежал ничком у колеса. Из его груди выходила густая тёмная жижа, впитываясь в сухую дорожную пыль. Мэй Ху открыла рот, чтобы закричать, но крик застрял в груди комом. Из тени мёртвых деревьев к повозке неторопливо вышел мужчина. На лице его был повязан тот самый чёрный шёлковый платок с вышитыми серебряными звёздами, который она видела во снах каждую ночь. Но движения этого человека были другими — грубыми, тяжёлыми, лишёнными той благородной лёгкости, которую она запомнила. Амикус остановился в нескольких шагах. — Ждала меня, птичка? — негромко проговорил он. Его голос, сиплый и прокуренный, разрезал тишину ночи. — Кто… кто вы? — испуганно пробормотала Мэй, инстинктивно отступая назад, к повозке. — Неужто не узнаёшь своего спасителя? — поглумился Амикус, раскинув руки в стороны. — Посмотри, я даже приоделся для такого особого случая. Прямо как настоящий жених. Он указал на своё ханьфу — дорогую одежду, которая сидела на его коренастой фигуре нелепо и грязно. — Вы… вы — это не он, — покачала головой барышня Ху. Голос её дрожал, а в глазах застыли слёзы осознания страшной, непоправимой ошибки. — Вы не тот человек. — Как же не тот? Самый что ни на есть тот, — продолжал издеваться Амикус. Резким движением он залез за ворот своего халата, вытащил оттуда пачку помятых, надушенных писем и с презрительным смешком бросил их прямо ей под ноги, в пыль и кровь. — Твои каракули, барышня. Каждое слово помню. Мэй Ху в ужасе отступила ещё на шаг. Слёзы хлынули из её глаз, размывая дорогую свадебную пудру на щеках. — А это… — Амикус полез в карман и выудил оттуда небольшой, расшитый бисером талисман на удачу, который Мэй Ху вышивала долгими ночами, вкладывая в каждый стежок свою чистую, наивную любовь. — Разве не ты лично для меня вышила, когда Алекто сказала, что твой суженый ранен на болотах? — Не может быть… Не может быть… — пробормотала она, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. Весь её сказочный мир, её тайный возлюбленный, её побег ради любви — всё оказалось грязной, расчётливой ложью. — Не подходите ко мне. Не смейте! — Стой… Куда же ты? — игриво, точно кот с мышью, произнёс Амикус. Барышня Ху развернулась и, путаясь в тяжёлых подолах праздничного шёлка, изо всех сил бросилась бежать в темноту, прочь от повозки, по направлению к чернеющим вдали топям. Но куда изнеженной купеческой дочке было тягаться с беглым наёмником. Амикус настиг её в несколько прыжков. Тяжёлый удар в спину свалил девушку на влажную землю. Она больно ударилась лицом о корень дерева, во рту появился солоноватый вкус крови. Амикус навалился на неё сверху, гася её слабые, отчаянные попытки вырваться. Он надругался над ней прямо там, в грязной траве, среди болотного тумана, зажимая ей рот своей грязной ладонью, пока Алекто безучастно ждала у повозки, глядя на звёзды. Когда всё было кончено, и Мэй Ху, изломанная, лишь тихо и беззвучно хныкала, уткнувшись лицом в грязь, Амикус хладнокровно, без единого слова, сомкнул свои сильные пальцы на её тонком горле. Он держал до тех пор, пока её тело не обмякло, а испуганные глаза не остекленели, уставившись в пустое ночное небо. Тяжело дыша, Амикус поднялся, вытер испачканные руки о траву и вернулся к повозке. В его руках был ком дорогого свадебного шёлка и украшения, сорванные с мёртвой девушки. Он молча передал одежды сестре. — Переодевайся, — коротко бросил он. — Город ждёт новую хозяйку поместья Блэков. Алекто кивнула. В её глазах не было ни капли жалости — лишь холодная, застарелая обида служанки, которая наконец-то забирала то, что, как она считала, принадлежало ей по праву. Пока сестра переодевалась в паланкине, Амикус перетащил тело старого кучера и изломанный труп барышни Мэй Ху к краю тропы и с глухим всплеском сбросил их в бездонную болотную топь. Чёрная жижа лениво сомкнулась над ними, пряча концы страшного преступления. Заняв место кучера и взяв в руки вожжи, Амикус стегнул лошадь. Повозка тронулась, увозя лже-невесту в сторону Хэнани, оставляя позади лишь мрачную тишину болот.

***

Боль была такой внезапной и острой, что на мгновение из лёгких Сириуса вышибло весь воздух. Амикус, извернувшись всем телом в болотной жиже, вслепую рванул рукой и со всей дури вдавил толстые пальцы прямо в открытую, сочащуюся сукровицей рану на ноге Блэка. Сириус дико, по-звериному взвыл, на секунду ослепнув от пронзившей тело вспышки, и пальцы его, сжимавшие нож, ослабли. Этого мига Кэрроу хватило. С утробным рыком он мощным толчком сбросил с себя Сириуса. Тот тяжело повалился боком в тухлую воду топи. Амикус, не теряя времени, перекатился, оседлал его сверху и нанёс всего два удара. Раздался глухой хруст, и сознание Сириуса снова поглотила спасительная темнота. — Ты всю жизнь жил в роскоши, Блэк, — тяжело, с хрипом задыхаясь, проговорил Амикус, вытирая рукавом кровь и грязь со своего лица. Он поднялся на ноги, тяжело дыша и глядя сверху вниз на обмякшее тело. — Тебе, суке породистой, вовек не понять таких, как мы с сестрой. Нам в этой жизни ничего не доставалось просто так. И честным трудом, чтоб ты знал, тоже ни хрена не заработаешь. Всё… всегда… приходилось забирать силой. Вырывать зубами у таких, как вы. Амикус сплюнул багровую слюну прямо на грудь Сириуса. Затем он ухватил Блэка за здоровую ногу и, ругаясь сквозь зубы, поволок его по чавкающей грязи к подножию старого, наполовину ушедшего под воду поваленного дерева. Там, действуя грубо и спешно, Кэрроу вытащил из узла припасённый свёрток. Сдирая остатки одежды с Сириуса, он нацепил на него свадебный халат жениха, расшитый золотыми нитями. Следом Амикус крепко завязал на лице бесчувственного Сириуса шёлковый платок, скрывая его разбитый нос и бледные губы. — Не стоило тебе возвращаться в Хэнань, Блэк, — бормотал Амикус, туго стягивая пеньковую верёвку вокруг запястий Сириуса и приматывая его руки к склизкому стволу мертвеющего дерева. — Сидел бы в своих южных землях, жрал бы вино в кабаках… Глядишь, и пожил бы подольше. Закончив возиться с узлами, Кэрроу тяжело поднялся, сделал шаг назад и в последний раз взглянул на Блэка. Сириус сидел, глубоко уйдя бёдрами в болотную жижу. Его голова в платке безвольно упала на грудь, расшитые золотом рукава безжизненно свисали вдоль тела, касаясь чёрной воды. Вокруг дерева уже начинал сгущаться зловещий, холодный туман. Амикус ухмыльнулся — дико, уродливо, чувствуя, как внутри разливается сладкое чувство исполненной мести. — Если этот демон с болот — и правда твоя барышня Ху, — тихо, с леденящим весельем произнёс Кэрроу, натягивая на голову капюшон, — то сегодня её девичья мечта наконец-то сбудется. Жених прибыл. Совет да любовь вам, голубчики. С этими словами он развернулся и, не оборачиваясь, быстрыми, вороватыми шагами пошёл прочь по гати, стремясь убраться от этого проклятого места до того, как сюда явятся зелёные огоньки.

***

Зелёный вихрь сужался со зловещим, едва слышным шелестом, похожим на шуршание тысяч змеиных чешуек по сухой траве. Огоньков становилось всё больше; они поднимались из самых потаённых глубин топи, сливаясь в фосфорическое, мертвенное зарево. Воздух сделался настолько ледяным, что дыхание вырывалось изо рта густым белым паром, а болотная жижа вокруг брёвен начала подёргиваться тонкой коркой льда. Невилл, сидевший на гнилом стволе, завороженно и с первозданным ужасом смотрел на этот безумный танец мёртвых огней. Его колотил крупный, неудержимый озноб. Юноша отчаянно сжимал кулаки, до крови впиваясь ногтями в ладони, пытаясь сохранить остатки мужества и казаться смелым перед лицом культиватора, но природа брала своё. Понимая, что это, возможно, его последние мгновения, Невилл зажмурился, и из его побелевших губ сорвался едва слышный, полный отчаяния шепот: — Ханна… Северус стоял чуть впереди, закрывая парня собой. Его рука сжимала рукоять меча, но холодный, расчётливый ум подсказал ему, что обычная сталь была бессильна против того, что поднималось сейчас из чёрной воды. У него оставался лишь один выход. Чтобы принять этот бой и защитить мальчишку, Северусу придётся сорвать с себя личину обычного смертного. Однако в тот самый миг, когда он уже готов был выпустить на волю свою истинную силу, в мертвенной тишине болот что-то изменилось. Свирепый зелёный вихрь, только что сжимавший кольцо вокруг них, резко, в одну долю секунды, замер в воздухе. Застыли ядовитые искры, перестали шуршать невидимые змеиные чешуйки в тумане. Сама фосфорическая буря словно прислушалась к какому-то далёкому, едва уловимому звуку, недоступному человеческому уху. А затем, с резким, леденящим душу свистом, похожим на вздох сотен погребённых заживо, болотные огни разом сорвались с места. Они не рассеялись и не угасли — они плотной, яростной зелёной рекой метнулись прочь, в самую глубь топей, точно повинуясь чужой, куда более могущественной воле. Или так, словно там, в темноте, внезапно появилась добыча, которую этот демон жаждал гораздо сильнее, чем кровь лежащего без сознания Невилла. Северус растерянно замер. На его бледном лице отразилось редкое для него замешательство — зло не отпускало жертву просто так. Что-то перебило голод твари. Что-то, или… кто-то. — Проклятье! — глухо чертыхнулся Северус сквозь зубы. — Что произошло? — испуганно спросил Невилл, смотря на то, как сияние стремительно удалялось, растворяясь среди искривлённых деревьев. — Не знаю, — сухо бросил Северус. — Оставайся здесь. — Но… Невилл невольно посмотрел вниз. Здесь, на гати, он должен был быть в относительной безопасности. Однако между брёвнами медленно шевелилась густая чёрная вода, и ему почудилось, будто под её гладкой поверхностью что-то бесшумно проплыло, слишком большое, чтобы быть рыбой, и слишком медленное, чтобы принадлежать живому существу. — Чёрта-с два я тут останусь. Северус не ответил. Он уже резко развернулся и, не теряя ни секунды, бросился по хлюпающей, скользкой тропе прямо вслед за улетающим зелёным шлейфом. Невилл, помедлив в нерешительности, всё же побежал за ним следом.

***

Светящаяся фосфорная река привела Северуса к поваленному дереву, наполовину ушедшему в чёрную, чавкающую трясину. Он замер на месте, ощущая, как сапоги увязают в прохладном мху. Здесь, посреди глухой, непроглядной топи, зелёные огоньки бешено закружились, сгущаясь и принимая очертания высокой женской фигуры. Тёмный, полупрозрачный силуэт, от которого веяло могильным холодом и запахом озёрной тины, медленно, почти бесшумно плыл над водой к привязанному Сириусу. Сириус с трудом приподнял отяжелевшую голову. Его лицо было обезображено жестокими побоями Кэрроу: один глаз полностью заплыл от багровой гематомы, но сквозь прорезь шёлкового платка он неотрывно смотрел на приближающийся кошмар. — Барышня Ху… это вы? — хрипло, едва разжимая разбитые губы, прошептал Сириус. Тёмная фигура замерла в паре шагов от него. Она молчала, но из глубины её пустых, светящихся зелёным пламенем глазниц на Сириуса хлынул поток такой невыносимой, застарелой тоски, что воздух вокруг зазвенел, точно тонкое стекло. Призрак пристально всматривался в его черты, словно пытаясь узнать под слоями грязи и крови того самого юношу из своего далёкого прошлого. — Мне жаль… — Сириус судорожно вздохнул, глотая ночную сырость. — Это моя вина… Если бы я тогда не прятал лицо за платком… Если бы назвал своё имя… Вы были бы живы. На мгновение показалось, что туман замер. В звенящей тишине раздался протяжный, похожий на шелест сухой осенней листвы вздох, в котором больше не было ярости — лишь бесконечная скорбь. — Да, — эхом отозвался бесплотный, завывающий голос, заставив воду в топи подёрнуться мелкой рябью. — Это действительно вы… Демон медленно поднял прозрачную руку. Зелёные огоньки плавно отделились от её силуэта и поплыли к поваленному дереву. Но они не стали жечь или рвать плоть Сириуса — фосфорные искры коснулись натянутых пеньковых веревок. Путы с тихим сухим треском лопнули и осыпались в грязь. Сириус тяжело, со свистом выдохнул, освобождая затёкшие руки, и принялся потирать глубоко порезанные, окровавленные запястья. — Этот ублюдок Кэрроу заплатит за то, что сделал, — сквозь зубы процедил Сириус. — Я найду способ доказать его вину и освобожу вашу душу! — Глупец, — раздался из темноты сухой голос Северуса. — Её обида была столь глубока, что переросла в злобу такой силы, что она стала Велисой. Она убила слишком много невинных людей. Её душу невозможно спасти — она уничтожена и отравлена тьмой. Связывая себя клятвой, ты обрекаешь свою душу на вечные скитания. Если не выполнишь обещания, будешь влачиться за ней тенью до скончания времён. — Они обманули её… Служанка и её брат! выкрикнул Сириус, поворачивая окровавленное лицо к Снейпу. — Заманили её в лес и убили! Услышав эти слова, Велиса залилась страшным, нечеловеческим воем. Призрачный облик Мэй Ху мгновенно распался на сотни разъярённых, ядовито-зелёных огоньков и с оглушительным свистом закружился безумным вихрем вокруг мужчин, поднимая в воздух брызги чёрной воды и вековую болотную гниль. Теперь, когда она наконец узнала правду о своей гибели, её ярости не было предела. — Кажется, она ещё больше взбесилась, — пробормотал Невилл, с ужасом смотря на то, как разрастается ураган. Северус бросил на Невилла холодный, раздражённый взгляд. — Нельзя позволить ей добраться до города, — сказал он. — Иначе она сметёт всё на своём пути. Неожиданно в грозовом небе показался огромный чёрный ворон. Сделав крутую петлю, птица оглушительно гаркнула. Северус поднял голову, на миг встречаясь с ней взглядом, а затем устремил взор туда, где за густым туманом угадывались силуэты городской стены Хэнани. — Вот ты и показал свою истинную сущность… — тихо проговорил он. — Господин культиватор!.. — в панике крикнул Невилл, прикрывая лицо от летящего болотного мусора. — Задержите её, — отрезал Северус. — Как?! — в отчаянии выкрикнул Невилл. — Найдите её кости. — Кости?! — переспросил Невилл в абсолютном недоумении. — Да где же нам их здесь искать?! Невилл в ужасе замотал головой, оглядывая бескрайние, бурлящие топи: — Господин культиватор! Мастер! Но Северус его уже не слышал — его чёрная фигура беззвучно растворилась в тумане, устремляясь навстречу другой угрозе.

***

По тёмному, узкому лестничному проходу раскатился тихий, гадкий смешок Гилдероя, в котором с оскорбительной ясностью обнажилось всё его глубокое, искреннее презрение к людям. — Какая странная, удивительная ирония, — проговорил он, и его голос, обычно звонкий и мелодичный, вдруг стал сиплым, как скрежет камня по камню. — Кто бы мог подумать, что вы, с вашим тонким умом и гордостью, более всего на свете боитесь не смерти, не позора, а тени собственного мужа. Гермиона замерла от ужаса, прижавшись спиной к шершавой стене. Ей сделалось нехорошо, сердце её заколотилось тяжело и редко. Сальные фитили ламп на стенах начали судорожно мигать, и в их неверных багровых отсветах лицо Гилдероя поплыло. Красивые, правильные черты исказились, кожа пошла буграми, точно под ней копошились черви. Пшеничные кудри потемнели и слиплись. Привычные черты Гилдероя — те самые, которыми он так тщеславно любовался в зеркалах, — таяли и перерождались, принимая до боли знакомый, суровый профиль Северуса — тот самый образ, что преследовал её в кошмарах каждую ночь, заставляя просыпаться в холодном поту. — Кто вы? — едва слышно, одним дыханием спросила она, чувствуя, как слабеют её колени. Знакомые тонкие губы изогнулись в незнакомой, жуткой улыбке, обнажая слишком острые, хищные зубы. Перед ней было лицо её мужа, и в то же время это было первородное чудовище, примерившее его плоть. Глаза — глубокие, как безлунная ночь, — горели голодным, нечеловеческим огнём. — Я твой самый потаённый кошмар, — пророкотал голос, вибрирующий на грани человеческого слуха. — Тот самый первобытный страх, что заставляет кровь в твоих жилах замирать, когда ты остаёшься одна в темноте. — Вы демон, — наконец, сорвалось с её губ, когда она догадалась. Взгляд её прояснился, страх уступил место леденящей ясности. — Песчаные черви, демоны пустыни и прочие твари… Они никогда не были реальными. Вы просто принимали облик потаённых страхов торговцев пустыни, обращая их в осязаемую реальность. Вы убивали их тем, чего они боялись больше всего, а затем являлись в облике «великого героя», тем самым построив свою репутацию на крови и костях. — Какая догадливая, — пропел Гилдерой, и лицо Северуса на секунду зарябило, являя под кожей чёрную шевелящуюся пустоту. Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него стал удушающим. — Зачем? — Гермиона вжалась сильнее в стену, чувствуя, как холод камня проникает сквозь одежду в самое сердце. — Зачем вам это? Зачем вам я? — Боггарты — самые жалкие из демонов, — прошипел Локхарт, и в его голосе прорезалась застарелая, гноящаяся обида. — У нас нет собственной формы, поэтому нас презирают и люди, и демоны, обрекая вечно скитаться в щелях между мирами. Но, к счастью для меня, однажды я нашёл способ изменить свою судьбу. С сухим, резким хлопком Гилдерой расправил веер. На шёлковом багровом полотне, точно пятна крови, стали проступать зловещие знаки чёрной туши. Гермиона почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Она уже видела этот веер — в той самой книге, которую подарила ей Ханна. — Веер из костей девяти великих лжецов… — потрясённо прошептала она. — Один из артефактов Первого князя. После его падения все реликвии считались утраченными… Она подняла взгляд. — Как он оказался у вас? Локхарт беспечно пожал плечами. — Случайность. Иногда судьба бывает необычайно щедра к тем, кто умеет ждать. Он скривил губы. — Благодаря этой безделице мне больше не приходится влачить жалкое существование по чуланам, сундукам и пыльным углам. Теперь люди видят лишь того, кого я сам пожелаю им показать. — Поэтому Северус не распознал в вас демона… — озарение обожгло Гермиону, принеся с собой горькую ясность. — Этот веер… скрывает истинную природу своего владельца. Локхарт довольно прищурился. — Именно. Он резко сложил веер и жёстким, костяным концом поддел Гермиону под подбородок, вздергивая её голову вверх и заставляя смотреть прямо на себя. — Но вот незадача. Я не могу заглянуть в душу твоего мужа. Его разум закрыт, я не вижу его страхов. Не могу нащупать, что заставляет его испражняться от ужаса, чтобы прикончить его. И поэтому… мне нужна ты. Гермиона дёрнулась, пытаясь вывернуться, но пальцы Локхарта со стальной хваткой сомкнулись на её горле. Воздух мгновенно кончился. Она судорожно захрипела, её ногти впились в его холодную кожу, пытаясь разжать руку, но тщетно. — Ты выложишь всё, что мне нужно знать, — прошипел он. Глаза Локхарта вспыхнули ядовитым, рыжим светом. Зрачок лопнул, разделившись надвое, и этот двойной взгляд стал ввинчиваться в самые потаённые глубины её разума, вытаскивая наружу все детские страхи и ночные кошмары. Гермиона уже перестала чувствовать пальцы рук, погружаясь в чёрную пучину удушья, как вдруг Локхарт резко вздрогнул и с грохотом покатился вниз по крутой лестнице. Гермиона судорожно глотнула воздух, кашляя и хватаясь за шею. Рядом, тяжело дыша и бледнея от ужаса, стояла Ханна, сжимавшая в дрожащих руках тяжёлый литой подсвечник. — Что это… что это за тварь? — с трудом выдавила Ханна, её голос срывался. Снизу, из непроглядной темноты первого этажа, раздался такой утробный, полный животной ярости ор, что у обеих девушек подкосились колени. В ту же секунду по стенам лестницы, пожирая слабый свет, со свистом поползли уродливые чёрные тени. — Нужно уходить, скорее! — Гермиона схватила подругу за плечо и втолкнула обратно в комнату. Сама она уже собиралась захлопнуть дверь, когда её нога задела какой-то предмет. Она машинально посмотрела вниз. На полу лежал веер. Не раздумывая ни мгновения, Гермиона подняла его. — Помоги мне, нужно забаррикадировать вход! Сцепив зубы, они навалились на огромный старый сундук, окованный ржавым железом. Дерево с натужным, скрежещущим звуком неохотно подалось, поползло по полу, оставляя на пыльных половицах глубокие, рваные борозды. — Думаете, это его удержит? — спросила Ханна, когда сундук упёрся в дверь. Гермиона, тяжело дыша, посмотрела на неё. Девушка едва держалась на ногах. Лицо её всё ещё оставалось смертельно бледным после недавнего обморока. — Нет… Это лишь задержит его ненадолго… Словно в подтверждение её слов, дверь содрогнулась от яростного удара. В образовавшейся щели показалась слепо шарящая рука Локхарта. — Гермиона! Его голос уже почти не походил на человеческий. — Я всё равно доберусь до тебя! Ханна испуганно вскрикнула. Гермиона безумным взглядом обвела скудную комнату. — Сюда! Схватив Ханну за ледяную ладонь, она бросилась к окну и с силой рванула ставни на себя. Обе девушки инстинктивно зажмурились, прикрывая лица руками от ударившего в комнату воздуха. — Что это? — испуганно спросила Ханна. Её голос дрожал. Она всматривалась в открывшееся пространство, и в её расширившихся зрачках отразился чистый, первобытный страх. Гермиона не ответила. Перед ними больше не было привычного провинциального городка. За окном простирался искажённый, призрачный Хэнань. Маленькие деревянные дома городка казались полуразрушенными, их соломенные и черепичные крыши прогнили, а из оконных проёмов вместо света струился густой, чёрный дым, уходящий в небо. Само небо над проклятым городом поменяло цвет — оно стало мутно-жёлтым, болезненным, словно налитая желчью рана, и от него исходил удушливый, сухой зной, иссушающий губы. Но самым страшным было то, что окружало город. Знакомые болотные топи превратились в бескрайнее, мёртвое море чёрной жижи. В этом мире не было ветра, но поверхность болот лениво шевелилась, точно под ней копошились миллионы змей. Вместо обычного тумана над топями клубился тяжёлый, пепельно-серый морок, напоминающий живую ртуть. Из этой ртутной дымки, словно кости скелета, торчали голые, почерневшие стволы мёртвых деревьев. А вокруг них, медленно и завораживающе, поднимались вверх сотни тусклых, янтарных и зелёных огоньков — неприкаянные души тех, кого эти болота пожрали за долгие века. Они плыли в воздухе со зловещим, гипнотическим шелестом, похожим на тихий плач. — Мы больше не в нашем мире, Ханна, — тихо, со скорбной решимостью произнесла Гермиона. В её глазах, отразивших болезненный, гнойно-жёлтый свет чужого неба, на мгновение промелькнул леденящий страх. — Локхарт превратил наши потаённые кошмары в реальность. Мы в самом центре этого проклятия. — И что же теперь делать, госпожа? — Ханна судорожно сжала кулаки, увязая в подоле своего платья. Гермиона схватила вуаль, которую ей дал Северус, когда она впервые вошла в Юйлинь — город проклятых душ. — Я знаю только одного человека, способного разрушить этот морок, — ответила Гермиона. — Вы имеете в виду господина культиватора? Гермиона кивнула. — Нам нужно найти его. Чего бы это ни стоило. Она решительно перебросила ногу через деревянный подоконник и ступила на хрупкую, покрытую тёмным налётом черепицу. Обернувшись, она протянула руку и помогла перелезть дрожащей Ханне. — И где же нам здесь его искать, госпожа? — шептала Ханна, ступая следом по скользкому скату крыши. Она испуганно вертела головой, не узнавая свой дом. — Здесь всё… всё стало другим… Она была права. Постоялый двор исчез. Вернее, ещё сохранял свои очертания, словно воспоминание о самом себе. Стены почернели, будто их веками облизывал огонь. Колодец был полон густой чёрной воды, в которой ничего не отражалось. Засохшие деревья тянули к небу узловатые ветви, похожие на руки утопленников, молящих о спасении. Гермиона замерла на самом краю карниза, прикрывая глаза ладонью от сухого, обжигающего ветра. Она всматривалась вдаль, туда, где кончались полуразрушенные дома и начинались мёртвые топи. — Там, — Гермиона указала пальцем в самый центр бескрайних болот, где над чёрной жижей, задевая облака, бешено кружил огромный, яростный чёрный вихрь. — Если найдём демона с болот, найдём и Северуса. — Вы с ума сошли?! — вскрикнула Ханна, и этот крик эхом разнёсся по безмолвному призрачному миру. — Да если нам даже и удастся добраться туда живыми… Договорить она не успела. Дверь позади них с грохотом разлетелась в щепки, и в проём, ломая косяки, ввалился Локхарт. Без костяного веера, сдерживавшего его демоническую суть, он больше не мог удерживать человеческий облик. Боггарт менялся каждое мгновение, пульсируя и перерождаясь, сменяясь жуткими личинами тварей из самых страшных снов девушек. Ханна истошно закричала, в ужасе делая неловкое движение назад. Тонкая, подгнившая черепица под её ногой с треском соскользнула вниз. Девушка взмахнула руками, теряя равновесие, и мертвой хваткой ухватилась за шёлковый рукав Гермионы. В следующую секунду обе они с визгом покатились по крутой черепичной крыше и с глухим ударом упали на пепельно-сухую, растрескавшуюся землю двора. Стеная от резкой боли и тяжело кашляя от поднявшейся серой пыли, Гермиона первой приподнялась на локтях. Её дыхание перехватывало, а пальцы судорожно впивались в иссохшую землю. Пересиливая слабость, она инстинктивно вскинула голову к окну разрушенного дома. Из проёма высунулся беснующийся Локхарт. Стоило Гермионе сфокусировать на нём взгляд, как его бесформенное тело со зловещим хрустом вновь приняло облик Северуса из её кошмаров — того самого Северуса, который стал новым, безжалостным хозяином стола. Этот образ дышал жестокостью и холодом, будучи совершенно лишённым даже осколков человеческой души. Локхарт медленно поднял руку, и черепица на крыше зашевелилась. Десятки серых пластин соскользнули вниз, но прямо в полёте они начали разрастаться, покрываться хитиновым панцирем и шерстью, превращаясь в жутких тварей из Запретного леса. Ханна снова зашлась в безумном крике, отползая назад. Пересиливая пульсирующую боль в ушибленных ногах, девушки резко поднялись с колен. Цепляясь друг за друга и путаясь в подолах платьев, они в панике бросились прочь со двора, прочь от настигающих чудовищ — через иссохшие, покосившиеся ворота, навстречу удушливому туману и чёрному вихрю, который ждал их на болотах. Улицы призрачного города были мертвы и пусты. Девушки бежали что есть сил, но следом за ними по пыльной, потрескавшейся дороге и по прогнившим крышам домов с оглушительным скрежетом гнались ожившие воплощения их самых страшных кошмаров. — Да что же это за тварь такая? — Это боггарт, — ответила Гермиона на бегу. — Он воплощает чужие кошмары в реальность. Ханна отчаянно взвыла. — Нам нужно добраться до болот, — продолжала Гермиона. — Ты знаешь короткий путь? — Сюда! — задыхаясь, крикнула Ханна. Она резко увлекла Гермиону за собой, сворачивая в узкий, тёмный проём между покосившимися стенами домов. Над их головами непрерывно гремела черепица. Чёрные пластины срывались с крыш и с силой падали на землю, разбиваясь вдребезги прямо у их ног. Сверху из тумана то и дело срывались когтистые лапы и костяные клешни, пытаясь достать их. Ханна, петляя, перебегала из одного переулка в другой. Гермиона слепо следовала за ней, полностью полагаясь на то, что спутница знает этот город как свои пять пальцев — ведь Хэнань был местом, где она родилась. — Скоро… — Ханна едва переводила дыхание, её лицо покрылось испариной. — Скоро покажется городская стена. Там Гридли… прорыл тайный проход, чтобы проносить контрабанду. Не думала, что скажу это… Но хоть какая-то от него польза. Вскоре впереди и вправду показалась глухая городская стена. Ханна на бегу лихорадочно пересчитала количество зубчатых выступов и тяжело упала на колени прямо под двенадцатым из них. Она принялась исступлённо, обеими руками разгребать сухую, жёсткую траву. Острые болотные колючки глубоко кололи ей ладони, но девушка словно не замечала боли, разрывая землю. — Давайте, госпожа! — воскликнула Ханна, когда в самом низу кладки наконец показался узкий лаз. — Только следом за тобой, — твёрдо ответила Гермиона и, не терпя возражений, толкнула Ханну вперёд, в темноту прохода. Девушка колебалась лишь мгновение, но послушалась, быстро исчезая в земляном подкопе. — Скорее, госпожа! — донёсся отчаянный крик Ханны, когда она оказалась по другую сторону стены. Гермиона быстро забралась внутрь лаза, подтягивая тело, как вдруг жгучая, острая боль полоснула её по щиколотке. Чудовищный коготь успел задеть её в самый последний миг. Она вскрикнула, но, стиснув зубы, продолжала выбираться наружу. — Вы ранены?! — в ужасе заметила Ханна, подхватывая Гермиону под руки и помогая ей подняться на ноги. На серой ткани платья госпожи быстро расплывалось багровое пятно. — Я же говорила, что вам следовало пойти первой! — Пустяки, — выдохнула Гермиона. Прижимая руку к ране, она обернулась назад. Там, за прочной каменной стеной, в бессильной ярости бесновалась и выла нечисть, упустившая свою добычу. Чёрные тени скребли камень, но не могли преодолеть границу. — Всего лишь царапина. Нам нужно бежать дальше, пока Локхарт не нашёл другой путь. Смотри… болота уже близко. Они развернулись к бескрайней чёрной топи. Прямо перед ними, уходя в самую глубь тумана, лежала старая гать, а над ней зловеще и призывно кружился гигантский тёмный вихрь. — Надень это, — тихо, но не терпящим возражений тоном приказала Гермиона, доставая из запаха ханьфу зачарованную вуаль. — Она должна уберечь тебя от нечисти на болоте. — А как же вы, госпожа?! — возмутилась Ханна. В её голосе послышались слёзы, когда Гермиона мягким, но решительным движением накинула ей на голову прохладный шёлк, спрятав испуганное лицо девушки за полупрозрачной защитной дымкой. Ханна попыталась сдёрнуть ткань, но заклятие уже вступило в силу, окутывая её невидимым коконом. — За меня не волнуйся, — выдохнула Гермиона, и на её бледных губах появилась слабая, едва заметная улыбка, полная горькой решимости. Она снова повернулась лицом к ревущему впереди чёрному вихрю. — Он обещал… всегда защищать меня. — Вы… вы точно уверены, что он здесь? — со срывающимся на писк выдохом прошептала Ханна. Гермиона закинула голову к гнойно-жёлтому небу. Там, рассекая тяжёлые пепельные облака, бесшумно парил огромный угольно-чёрный ворон. Его перья лоснились, как обсидиан, а глаза горели потусторонним алым пламенем — он был способен видеть сквозь завесу, разделяющую миры. Птица сделала крутой, зловещий пике над головами девушек, а затем устремилась прямиком в ревущее жерло гигантского смерча. — Он здесь, — выдохнула Гермиона. — И он знает, что мы тоже здесь. В этот момент со стороны городской стены донёсся скрежет когтей по камню. Мерзкие твари Локхарта начали волна за волной переваливать через парапет. Гермиона рванула Ханну за руку, заставляя её бежать. Каждый шаг давался с невероятным, почти физическим трудом. Ноги по щиколотку увязали в маслянистой чёрной жиже, которая хлюпала, пузырилась и тянула их вниз, словно густой, пахнущий тленом мазут. Казалось, само болото ожило, пытаясь поглотить их тела. Но внезапно по топям, с сухим, хрустальным треском, обгоняя беглянок, рванули змеящиеся ослепительно-белые полосы лютой стужи. Чёрная трясина на глазах начала покрываться игольчатыми, бритвенно-острым узором изморози. Гниль замёрзла, превращаясь в твёрдый наст, и бежать стало легче. — Уже скоро! — воодушевлённо крикнула Гермиона, тяжело дыша. — Госпожа! — испуганно захлебнулась криком Ханна, указывая вперёд. Из густого, грозового вихря впереди начали отделяться бесформенные чёрные сгустки. Они с диким, утробным рёвом понеслись на них, словно живая лавина из чистой тьмы. — Мы идем на верную смерть! — Ханна попыталась остановиться, но Гермиона с яростной силой тащила её за собой, не позволяя сдаться. — Пока на тебе эта вуаль, они тебя не видят. К тому же у этих демонов другой хозяин! — задыхаясь от безумного бега, прокричала Гермиона. — Они не принадлежат боггарту. Они подчиняются Чёрному дракону! В ту же секунду из наползающей мглы стрелой вылетел давешний ворон. Он с пронзительным криком пронёсся над их головами, а следом за ним из вихря хлынула истинная армия теней. Девушки в ужасе прижались друг к другу, зажмурившись и ожидая гибели. Мимо них, обдавая ледяным ветром и запахом тлена, с оглушительным свистом проносились чёрные смерчи. Два воинства — порождения чужих страхов и духи болот — сошлись в неизбежном, яростном столкновении. Воздух взорвался визгом, хрустом ломающихся костей и шипением яда. Когда девушки, пересилив страх, открыли глаза, прямо перед ними, словно несокрушимый, выкованный из тьмы щит, высилась широкая мужская спина. Тяжёлые полы его чёрного ханьфу яростно трепетали от поднявшейся бури, но сам он стоял незыблемо, как утёс, о который разбиваются волны. Мужчина медленно повернул к ним голову, и Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар. Один его глаз был бездонно-чёрным, человеческим, но второй горел зловещим багрянцем — точно такой же был у ворона. Но Гермиона узнала в нём Северуса. Настоящего Северуса. Он не произнёс ни слова. Одним плавным, отточенным движением он обнажил свой меч. Стоило стали покинуть ножны, как лезвие с шипением зашлось чёрным пламенем. Развернувшись к беснующейся орде Локхарта, Северус шагнул вперёд — и растворился в ревущем вихре, оставив после себя лишь полосу выжженной земли.