Мальбонте/Вики, Дино

Ему не нужно находиться здесь. Но он здесь — густые сумерки, тёплый свет из школьных окон и почти пустой двор. У него есть дела, но вместо этого он стоит в тени каменной арки, прислонившись к холодной стене, даже не согревающейся под его ладонью, и пристально наблюдает. Посреди двора Вики учится драться. Дино показывает стойку так терпеливо и методично, что она с лёгкостью повторяет за ним. Только её руки слишком мягкие для кулаков, слишком нежные для оружия, слишком чистые для крови, которую рано или поздно придётся пролить. Склонив голову набок, он наблюдает, как она снова и снова повторяет удар. Каждый раз — чуть лучше, чуть точнее. Каждый раз её тело учится запоминать движение, впитывает его в мышцы, в кости, в саму суть. Дино хвалит её, а она улыбается той своей светлой, искренней улыбкой, которая не должна его трогать. Но она трогает. Его раздражает это. Раздражает то, как она заставляет его отвлекаться от цели, что неуклонно ведёт его сквозь столетия. Как её упрямство — это нелепое, иррациональное, человеческое упрямство — пробивается сквозь его несокрушимую броню безразличия. Как она, такая хрупкая и беззащитная, учится выживать и сражаться в мире, который не знает пощады, не знает милосердия — не знает ничего, кроме власти и подчинения. Почему ты не сдаёшься? Мальбонте неспешно скрещивает руки на груди, сжимая пальцы так, что белеют костяшки. Он мог бы уйти. Прямо сейчас. Он мог бы развернуться и забыть, что был здесь. Но Мальбонте продолжает стоять, продолжает смотреть, продолжает чувствовать это странное, почти болезненное тепло, что свербит в груди и обжигающей волной разливается по телу. Вики делает ещё один удар резче, сильнее, увереннее, и Дино одобрительно кивает. Она выдыхает, вытирает пот со лба тыльной стороной ладони и снова пробует. Снова. И снова. Будто не знает усталости. Будто не знает, что некоторые битвы проиграны ещё до того, как начались. Будто верит, что одного упорства достаточно, чтобы изменить мир. Уголок его губ приподнимается в беззвучной ухмылке. Упрямая. Он знает эту непробиваемую решимость, эту слепую непоколебимую веру в то, что если биться до конца — победишь. Но мир не меняется от одной лишь воли. А она — она всё ещё верит, сражается, не сдаётся. И в этом есть что-то... завораживающее. В этом есть то, что он давно перестал видеть в других и что напоминает ему о том, кем он был, когда ещё не знал, что надежда — это роскошь, которую нельзя себе позволить. Тепло обжигает внутренности сильнее, неистовее. Молодец. Дино что-то говорит, и Вики смеётся так звонко и легко, будто не было вокруг войны, боли, крови, будто она не стояла на краю пропасти, где один неверный шаг — и падение длиною в вечность. Мальбонте отворачивается, шурша подолом плаща. Наконец-то. Ему не нужно быть здесь. Не нужно смотреть. Не нужно запоминать, как она смеётся, как её глаза загораются, когда у неё получается, как она, такая нежная и уязвимая, упрямо цепляется за жизнь, словно это единственное, что у неё есть. Мальбонте шагает в тень и растворяется в ней, будто никогда здесь и не был. Но когда уходит, где-то на задворках сознания понимает, что в следующий раз вернётся. Он вернётся наблюдать за тем, как она смеётся, упрямится, потому что где-то между пустотой, что разъедает его изнутри, и целью, что ведёт его безустанно вперёд, зияет нечто третье — то, чего он не планировал, не ждал, не хотел. Привязанность. Вопреки всему: собственной цели, несгибаемой воли, омерзительному голосу Шепфамалума, требующего подчинения, — он привязался к ней. И это опаснее любого врага. Потому что враг может убить тебя. А привязанность убивает то, кем ты был.