Мальбонте/Вики, Голод

Голод чувствует его раньше, чем слышит шаги. Впрочем, это именно то, что нужно: у него наконец появилась идея, как разговорить Вики. Он не ускоряется, делает ещё одну затяжку. Антрацитовое облако медленно растворяется под потолком коридора, смежного с заброшенным, где ему пришлось обосноваться. Ощущения подсказывают, что тот, о ком думает, уже ожидает его. Неглупый бессмертный: для него очевидно, если Всадник движется в его сторону, значит, ему что-то нужно, и он остаётся на месте, даже если это стоит немыслимых усилий. Поворот за угол. Сразу же ещё один. Скучающий взор фокусируется на том, как Мальбонте старается держаться прямо, как его лицо сохраняет непроницаемость, лишь потухает блеск в обжигающих колким бесстрастием глазах. Неспешный шаг — альмандиновые крылья едва заметно оседают. Ещё шаг — колени подкашиваются. Ещё — длинные пальцы цепляются за штукатурку, остервенело выискивая трещины. И ещё — в волевых чертах проступает неотвратимая слабость. Голод останавливается, продолжая наблюдать за чужими изменениями спокойно, почти скучающе, так, как смотрит на всё остальное в удушливом пребывании своей вечности. Зажатая между пальцами сигарета снова оказывается у губ. Ментол мгновенно смешивается с запахом сырого камня. Оба молчат — тишина настолько всеобъемлющая, что в ней различимо едва слышное потрескивание тлеющего табака. Интересно, сколько он продержится на ногах, прежде чем губы приоткроются в вопросе?.. Однако Голод приоткрывает их первым, но только для того, чтобы выпустить антрацитовый клубок дыма, а после сквозь него посмотреть во внимательные тёмные глаза. Отмечает, что тот всё ещё держится, до побелевших костяшек цепляется за трещины в стене. И молчит. Занятно. Ну, почти. Голод снова невозмутимо втягивает в себя дым и на выдохе произносит без нажима и какой-либо интонации: — Она не ест. Линия челюсти напрягается сильнее, и Голод уверен — это уже не только борьба с ослабевшим телом. Вот оно. Он чувствует это раньше, чем видит — нехватку, и не ту, что кричит, а ту, что душит безмолвием безжалостно и долго, почти убедив себя в собственном несуществовании. Голод умеет различать её в любом обличии: в существах, что прячут её за яростью, за равнодушием, за столетиями безупречного контроля, и тем не менее носят её в себе, как незаживающий шрам, высеченный тем, чему нет удобного названия. Эта нехватка явственно ощущается в Мальбонте. Она почти оскорбительна в своей неуместности — не имела оснований находиться в таком безоговорочно отрешённом существе, как он. Голод обнаружил её задолго до того, как услышал имя Вики в стенах этой школы, и теперь было занятным то, что нехватка относилась к ней и по-хозяйски обосновалась в том, кто давно выжег в себе всё лишнее, в том, кто движется сквозь мир с такой целеустремлённостью, что даже воздух вокруг него становится чуть тише, уступая непоколебимому напору. В нём голод там, где его быть не должно. Голод так привык к чужой слабости во всех её проявлениях, что раньше это было похоже на фоновый шум. А потом появилась она — источник их шума. Вики — исключительная в своей природе, потому что в том, где зиждилась слабость всех, у неё была сила. Она не поддавалась Голоду, потому на глубинном уровне его скучающего восприятия оказалась настолько интересной, что он часто кривил уголок губ в насмешке над собой и раздражался. Как иронично проявлять слабость Всаднику, который заставляет слабеть других без каких-либо исключений. И вот она — одна-единственная, кого за всё это изматывающее своей тягучестью время его губительная природа не берёт. Это понимание вгрызалось в него с такой неотвратимостью, что мысли о Вики возвращались снова и снова. Голод жаждал заполучить её, и теперь она в его иллюзорной комнате, пойманная, как птица, у которой преломили крылья, а он ненасытно прислушивается к трепыханию её перьев, рвущихся ощутить волю. Вики не ела, почти не спала, созерцала белые стены несуществующей комнаты с таким выражением лица, которое безустанно ищет чёртов выход, не находит, но не сдаётся и ищет снова. Ему следовало бы отпустить её — это являлось бы единственным разумным решением для того, кто тысячелетиями неумышленно не подпускал к себе ничего, что могло бы потребовать от него присутствия. Но Голод не отпускал, и в этом поступке было столько бессилия и признания, которое он не стал бы произносить вслух даже в полном одиночестве, что сводило зубы. Раздражение от этих мыслей снова оседает терпким пеплом чёртовой сигареты — ещё одной зародившейся привязанности в этом грёбаном мире. Он затягивается, смотрит на огонёк и понимает, что решение уже принято — оно было принято ещё тогда, когда он пошёл в сторону Мальбонте, различив его энергию. Теперь обычно скучающий взор оттеняет задумчивостью, и в нём теплится осторожная, ранее спрятанная под слоями безразличия искра, так что её можно заметить. Мальбонте может заметить. О, уже замечает. Голод мгновенно выпускает густое облако изо рта, и в нём рассеивается внимание их скрещенных взглядов. — Навести её, — произносит он. Короткая пауза, прежде чем ответ разорвёт между ними воздух. — Зачем. Это вовсе не вопрос, а просто тихий, ровный голос — последнее, что ещё осталось от его контроля, потому что в этот момент тело предаёт: тяжело и неотвратимо первым подламывается колено. Мальбонте опускается — почти обрушается — на него, одной рукой всё ещё цепляясь за трещины в стене, а другой — упираясь в каменный пол. Не падение и не стояние, а что-то между этим, удерживаемое только непреклонным, столетиями выточенным упрямством. Голод смотрит на Мальбонте сверху вниз и не двигается. — Она не поддаётся мне, — произносит он скучающе, будто всё сказанное не имеет к нему никакого отношения, и после, выдержав паузу, со струёй дыма добавляет: — Интересно, поддаётся ли тебе? В возникшей тишине Мальбонте невольно начинает сползать ниже. Пальцы скребут по штукатурке, оставляя царапины, а Голод с отстранённым любопытством наблюдает, как сейчас этот бессмертный, способный в полную силу разнести по меньшей мере половину школы, вот-вот ляжет лицом в каменный пол. Мгновение — Голод неспешно поднимает руку. Это не помощь и не угроза, а немое приглашение туда, где пространство состоит из иллюзий желания и удержания — в комнату, которой не существует нигде, кроме как внутри него. В комнату, где находится она. Мальбонте с невообразимым усилием поднимает взгляд на протянутую ладонь, а затем ещё выше и с обнажённой дикостью смотрит ему в глаза. Мгновение — он совершает невозможный в своей тяжести рывок, рождённый из того, что не имеет отношения ни к силе, ни к гордости, ни к тому, чем Мальбонте привык объяснять себе собственные действия. Пальцы смыкаются на руке Голода судорожно и отчаянно, выдавая сокровенное — он не может поступить иначе. И тут же с изнеможённого лица Мальбонте спадают безупречная бесстрастность, столетиями выверенная непроницаемость и ледяной контроль — исчезает абсолютно всё, потому что держать это и одновременно держать своё тело уже невозможно. И прежде чем Мальбонте полностью обмякает, Голод видит то, что никто не должен был разглядеть. Не слабость — этому нет удобного названия для существа, которое не должно это испытывать, но, чёрт возьми, испытывает. Нет удобного названия тому, что жило давно: молчало, пряталось, притворялось несуществующим, отрицало себя с методичностью, достойной восхищения, а сейчас уязвимо смотрит прямо на него из тёмных, больше не непроницаемых глаз. К нему обращено лицо мужчины, которому небезразлична запертая в белых стенах девушка. Голод созерцает это ещё секунду, и внутри что-то сжимается, укалывая острее примитивной зависти, а после тут же прячется обратно — туда, куда почти не добраться. Он небрежно бросает окурок на каменный пол, делает шаг и уносит Мальбонте в мир своих иллюзий. Как иронично, что существо, давно избавившееся от всего лишнего, так и не избавилось от самого главного. И как этот голод, пожалуй, делает их похожими. Но только немного.