Глава 1. Лавка

Я открыл лавку раньше обычного — не потому, что ждал покупателей, а потому что так было проще. Утро ещё не успело стать шумным, улица дышала холодом, и в воздухе не висело это привычное ощущение чужих глаз. В такие часы город казался честнее. Я положил на стол мешочек с Аэтеритом и развязал шнурок. Камни внутри тихо звякнули друг о друга — сухо, почти раздражённо. Хороший знак. Значит, чистота приличная, пыли мало, энергии хватит на день, если не увлекаться. Я пересыпал несколько кристаллов в маленькую чашу и закрыл мешок. Остальное — в ящик под прилавком. На виду Аэтерит держат либо богачи, либо глупцы. Лавка была маленькой. Настолько, что если вытянуть руки, можно было почти коснуться противоположных стен. Полки вдоль стен, прилавок, табурет, узкое окно с мутным стеклом. Ничего лишнего. Мне это подходило. Я сел и положил ладони на пустое место перед собой. Созидание всегда начиналось одинаково — с пустоты. Не в голове, а здесь, в воздухе, между пальцами. Я представил форму: простую, знакомую, отработанную сотни раз. Металл, гладкий, без узоров. Небольшой крючок — такой, чтобы повесить плащ или сумку. Аэтерит в чаше потускнел, и в тот же момент между ладонями появилось сопротивление, будто я сжимал что-то невидимое. Потом — холод. И вот крючок лежал на столе, тускло блестя, ещё не до конца реальный. Я отодвинул руки. Предмет «осел», стал плотнее. Через пару часов он будет выглядеть как обычный кусок металла, а через неделю — рассыплется в серую пыль. Людей это устраивало. Меня — тоже. Я сделал ещё два. Потом — простую застёжку. Потом — миску для корма. Ничего сложного. Ничего, ради чего стоило бы хвастаться магией. Где-то на третьем предмете я почувствовал знакомое давление в груди. Слабое, почти незаметное. Я замер, прислушался к себе, потом выдохнул и продолжил. Такое случалось. Иногда. Врачи называли это усталостью, я — неудобством. Колокольчик над дверью звякнул. — Уже открыт? — спросил знакомый голос. Я поднял голову. Лира стояла в дверях, придерживая плащ, будто собиралась тут же уйти. Как всегда — собранная, внимательная, слишком спокойная для этого города. — Как видишь, — ответил я. — Тебе что-то конкретное? Она вошла и огляделась — не так, как покупатели, а будто проверяла, всё ли на месте. Полки, прилавок, окно. Я заметил это, но не придал значения. Лира всегда так смотрела на помещения. Словно мысленно прокладывала пути отхода. — Крючки, — сказала она. — И, если получится, что-нибудь лёгкое. Для сумки. Я молча подвинул к ней свежие изделия. Она взяла один крючок, взвесила на ладони, слегка постучала ногтем. — Этот долго продержится? — Неделю. Может, чуть больше, если не нагружать. — Хватит, — кивнула она. — Ты сегодня раньше обычного. — Не спалось. Это было правдой, но не всей. Лира посмотрела на меня внимательнее, чем нужно, но ничего не сказала. Просто положила крючок обратно и выбрала другой — почти такой же. — Ты опять бледный, — заметила она между делом. — Меньше работай. — Говорит человек, который никогда не отдыхает. Она усмехнулась — коротко, без веселья. — Кто-то должен. Я завернул покупки в бумагу. Аэтерит в чаше потускнел ещё немного. Лира следила за этим краем глаза. — С поставками всё в порядке? — спросила она, будто между прочим. — Пока да. — Караваны всё ещё идут через северную улицу? — В основном. Она кивнула, словно просто поддерживала разговор. Я протянул ей свёрток, наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и снова это давление в груди — сильнее, чем раньше. Я стиснул зубы, чтобы не поморщиться. Лира заметила. Конечно, заметила. — Ты уверен, что… — Да, — перебил я. — Всё нормально. Она замолчала. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга — не как лавочник и покупатель, а как люди, которые давно говорят не о том, о чём следовало бы. — Ладно, — сказала она наконец. — Если что — скажи. Она ушла, колокольчик снова звякнул, и лавка опустела. Я сел, положил ладонь на грудь и позволил себе закрыть глаза на пару секунд. В тишине было слышно, как тихо крошится Аэтерит в чаше. Я не знал тогда, что это утро — последнее, которое можно назвать обычным. Но, пожалуй, даже если бы знал, я всё равно открыл бы лавку пораньше. Колокольчик больше не звенел почти час. Я прибрался: расставил готовые вещи ровнее, стёр пыль с прилавка, пересыпал остатки Аэтерита в более мелкую чашу. Пыли стало заметно больше — серой, лёгкой, она липла к пальцам. Ничего необычного. Просто партия была не самой чистой. К полудню зашёл старик с верхней улицы. Он всегда приходил без приветствий и уходил так же — будто лавка была продолжением его дома. — Гвозди, — сказал он. — Тонкие. — Сколько? — Дюжину. Я сделал их быстро, почти машинально. Тонкие металлические стержни, ровные, одинаковые. Старик пересчитал, удовлетворённо хмыкнул и расплатился, даже не глядя на меня. Так было каждый раз. Люди доверяли созидателям не потому, что мы были сильны, а потому что мы были предсказуемы. Потом пришла женщина с ребёнком. Мальчишка всё время тянулся к чаше с Аэтеритом, и мне пришлось переставить её подальше. — Не трогай, — сказала женщина строго. — Оно светится, — возразил он. — Потому что не для тебя. Я улыбнулся и сделал ему маленькую свистульку. Не игрушку — слишком сложная форма — а просто трубочку с прорезью. Она просвистела глухо, неуверенно, но мальчик был в восторге. Женщина поблагодарила, неловко сунула мне пару лишних монет и быстро ушла, будто боялась, что я передумаю. После этого в груди снова кольнуло. Я опёрся на прилавок, переждал. Боль была тупой, расплывчатой, не такой, чтобы кричать, но и не такой, чтобы игнорировать. Она словно напоминала о себе — не настойчиво, а упрямо. Я закрыл лавку на короткий перерыв и вышел на улицу. Солнце стояло высоко, отражаясь в окнах домов, и город наконец стал шумным. Торговцы спорили, кто-то ругался из-за цены на Аэтерит — он снова подорожал, хотя шахты вроде бы не простаивали. Я прошёл мимо, не останавливаясь. Эти разговоры всегда заканчивались одинаково: кто-то виноват, но никто не отвечает. Я зашёл в лавку лекаря — скорее по привычке, чем с надеждой. Он осмотрел меня, как обычно: язык, глаза, пульс. Слишком долго держал пальцы на запястье, потом нахмурился. — Ты плохо выглядишь. — Я всегда так выгляжу. — Нет, — возразил он. — Сегодня хуже. Я пожал плечами. — Устал. — Усталость не делает людей каменными, — пробормотал он себе под нос. Я сделал вид, что не услышал. — Попробуй меньше использовать магию, — сказал он громче. — И спи. Я кивнул. Он выписал настой — травы, которые не делали почти ничего, но людям нравилось чувствовать, что они что-то делают. Я расплатился и ушёл. Когда я вернулся в лавку, солнце уже клонилось к закату. Я открыл дверь и замер на пороге. Всё было на месте. Полки, прилавок, табурет. Но ощущение было странное — будто кто-то только что ушёл. Я проверил ящик с Аэтеритом — цел. Деньги — на месте. Ничего не пропало. Я выдохнул и рассмеялся тихо, без веселья . — Нервы, — сказал я вслух, хотя в лавке был один. Последним покупателем оказался посыльный из гильдии. Он забрал партию временных деталей — крепления, прокладки, простые элементы для ремонта. Гильдия платила вовремя, но всегда напоминала, что я — расходный ресурс, не больше. Когда он ушёл, я закрыл лавку. Я сидел в темноте, не зажигая свет, и смотрел на чашу с Аэтеритом. Камни внутри почти не светились. Завтра придётся покупать ещё. Или послезавтра. Если будет «завтра». Мысль показалась странной, и я отогнал её. Я взял со стола старую тряпку, хотел протереть прилавок — и вдруг понял, что руки дрожат. Не сильно. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы тряпка соскользнула на пол. Я нагнулся, и в этот момент боль ударила резко, без предупреждения. В груди будто что-то треснуло, и я упал на колени, хватая воздух ртом. Перед глазами потемнело. Это длилось недолго. Когда боль отступила, я остался сидеть на полу, прислонившись к прилавку, и смотрел на свои ладони. Они были нормальными. Тёплыми. Живыми. — Показалось, — сказал я. — Просто показалось. Я не знал тогда, что этот день запомнится мне именно таким:длинным, обычным, почти пустым — как последний вдох перед тем, как нырнуть слишком глубоко. Я поднялся не сразу. Посидел ещё немного, прислушиваясь к дыханию, к тому, как сердце возвращается к привычному ритму. Потом встал, поднял тряпку, протёр прилавок — медленно, тщательно, будто это могло что-то исправить. Лавка снова стала просто лавкой. Ночь опустилась незаметно. Я зажёг свет, собрал оставшийся Аэтерит, убрал его в ящик и запер замок. Щёлчок прозвучал слишком громко в пустоте. Мне вдруг показалось, что если я не запру его сейчас, то утром просто не вернусь. Эта мысль была глупой. Я знал это. Но она всё равно осталась. Жил я прямо над лавкой. Лестница была узкой, скрипучей, с вытертыми ступенями — я знал каждую трещину. Наверху было холоднее. Комната маленькая: кровать, стол, шкаф, окно на крышу соседнего дома. Ничего лишнего. Я всегда считал это достоинством. Я сел за стол, собираясь лечь пораньше, и только тогда заметил, что один из ящиков выдвинут. Я замер. Не потому, что ждал воров — воровать здесь было нечего. Скорее потому, что я точно помнил: утром он был закрыт. Я выдвинул ящик до конца. Внутри лежала тетрадь. Старая. Потёртая. С тёмной, почти чёрной обложкой, без названия. Бумага внутри пожелтела, края были неровными, будто страницы вырывали и вставляли обратно. Я не помнил, чтобы к ней кто-то прикасался после исчезновения деда. Я вообще не был уверен, что она сохранилась. Я взял её в руки. Она была тяжёлой — не по весу, а по ощущению, будто в ней было слишком много пустоты. Я открыл первую страницу. Почерк был знакомый. Неровный, угловатый, с резкими переходами, словно рука не всегда успевала за мыслью. Но смысла в словах почти не было. Строки шли рывками. Обрывки фраз. Символы, которые не складывались в предложения. Места, где слова были перечёркнуты и заменены другими — ещё более странными. Я пролистал дальше. Некоторые страницы выглядели почти нормально. Другие — как набор заметок для кого-то, кто понимал больше, чем я. Я закрыл дневник. Если дед и оставил что-то, то точно не для первого встречного. И не для меня — во всяком случае, не сразу. Я положил тетрадь на стол и откинулся на спинку стула. В груди снова было тяжело, но теперь это ощущение смешивалось с другим — знакомым, почти забытым. Любопытством.