L

Красивые и старательные девочки-студентки могут спать спокойно, пока Леви Аккерман уверенно встаёт по утрам и считает свою работу одной из лучших в мире. Он педантично стирает с губ следы от зубной пасты, плеснув в лицо прохладной водой из-под крана. Он отказался вечером от похода в бар с Изабель и Фарланом, потому что не хотел с утра выглядеть, как прокисший пельмень после трёх дней в холодильнике, прикрытый внезапно незаметной крышкой. Он таким не увлекается, но увлекаются двое его глупых и непозволительно безответственных — или беззаботных — людей, которых он называет друзьями. И тем не менее, сколько бы Леви не презирал и не игнорировал воскресные гуляния, сегодня утром всё равно видит свои веки чуть более отёкшими, чем обычно. Со вздохом он лепит под глаза болотно-зелёные патчи с кофеином и зелёным чаем, надеясь на чудодейственный маркетинг, и идёт на кухню, чтобы приготовить завтрак. Занятия через три с половиной часа. Одна лекция у первокурсников и две у второкурсников. Он прибудет домой ближе к вечеру, так что Смиту нужно положить чуть больше корма, чем обычно. При воспоминании о коте, Леви выглядывает в гостиную, надеясь увидеть своего рэгдолл на кошачьем дереве, где он обычно обитает, но налёженное место пустует. — Смит, — громко зовёт он, надеясь, что кот тут же отреагирует. Он реагирует. Из спальни — а Леви не любит, когда кот ошивается на его постели и оставляет свою шерсть — доносится громкое и протяжное «мяв», а через секунду кот вышагивает вдоль гостиной, направляясь к хозяину. — Если хоть одну шерстинку найду на подушке, — угрожает Леви. — Побрею наголо. Смит непонимающе преодолевает кухню и делает два незамысловатых оборота вокруг ног Леви, притираясь пушистым боком к его щиколоткам. Злость проходит. Он завтракает сладкой овсянкой с бананом и мёдом и ароматным чёрным чаем, подаренным одной из студенток на прошедшее Рождество. Ещё одна причина, по которой ему нравится его работа — студенты предпочитают держать своих преподавателей в хорошем расположении духа. И хоть большинство его коллег по цеху с сомнением поглядывают на подарочные пакеты, брюзжа называя это взяткой, Леви с наслаждением разворачивает каждый из них. Он знает почему это происходит и, возможно, совсем чуть-чуть, сознательно пользуется своей неожиданной популярностью у студенток. Не то чтобы это сильно его удивляет. Эрвин Смит говорит, что Леви ведёт себя, как «напыщенный индюк», что, по его словам, привлекает молодых девушек, склонных к саморазрушению. Эрвин Смит много чего говорит, как на занятиях по бизнеспланированию, которые преподаёт, так и в столовой, куда почему-то приходит вместе с Леви, хотя он никогда его не зовёт. Они не друзья, Леви испытывает осторожный интерес к его персоне только из-за того, что однажды Эрвин сказал, будто понимает девочек, которые сохнут по Леви. Аккерман держится на расстоянии — не хватало ему ещё мужиков, которые проявляют знаки внимания. Учитывая, что Леви называет себя закостенелым гетеросексуалом, глупые мысли, которые Эрвин почему-то рискует облекать в слова, его совершенно не интересуют. А вот содержание этих слов вполне впечатляет. Он делает последний глоток из чашки и неожиданно вспоминает Ханджи Зоэ, когда та сунула ему в руки подарочный пакет со словами «с Рождеством, профессор Аккерман, и с днём рождения». Леви не распространяется о себе в стенах университета, не позволяет слухам спокойно перемещаться из одного рта в другой, так что он уверен, что девяносто пять процентов его студентов даже не знают о дне его рождения. Но Ханджи Зоэ почему-то знает. Она действует ему на нервы примерно постоянно в последние полтора года обучения. Даже когда на первом курсе Леви не преподавал у них философию, Ханджи Зоэ всё равно крутилась рядом, как грёбанное древнее создание из глубины, ищущее себе подходящий сосуд. Леви старается не подпускать её слишком близко, потому что именно он привык проникать в кого-то достаточно поверхностно для того, чтобы потом не причинять слишком много неприятностей. Его не интересуют студентки. Ну, может если только совсем чуть-чуть. Ханджи Зоэ красивая, а ещё чертовски старательная и умная, и этих черт обычно достаточно для того, чтобы Леви вообще обратил внимания на то, что под его ногами кто-то крутится. А Ханджи крутится очень заметно — учится, идёт на красный диплом, сдаёт экзамены с таким рвением, будто действительно собирается менять мир своими знаниями. Но что ещё отвратительнее — улыбается ему так заискивающе и пуговицы на рубашке расстёгивает, возможно, чуть больше допустимого, занимая стол на первом ряду прямо перед его трибуной. Леви, чёрт возьми, не спит со студентками — он же не идиот, — но, возможно, хотел бы сделать для Ханджи Зоэ исключение. Он появляется на преподавательской парковке за тридцать минут до начала первой лекции, паркует свой mercedes на A1, которое обычно занимает Эрвин, и прихватывает с собой зонт, потому что терпеть не может, когда рубашка липнет к телу — серые тучи, низко висящие над землёй, грозят разрыдаться праведным плачем ближе к вечеру, когда Леви нужно будет ехать домой. А, возможно, пойдёт снег. В этом году декабрь благосклонно отвергал упоминание настоящей зимы, так что теперь насмешек природы можно ждать в любой момент. Эрвин обычно приезжает раньше, но сегодня он паркуется на соседнем от Леви месте, А2, сразу после того, как он делает шаг на ступеньки, ведущие в главный корпус университета. Он видит, как Эрвин недовольно осматривает его mercedes и направляется в сторону входа, почти сразу замечая Аккермана. — Хватит красть моё парковочное место, — театрально бухтит Смит. Леви демонстративно игнорирует его реплику, разворачиваясь и направляясь ко входу. — Я напишу на тебя жалобу. — Твоей жалобой подотрут зад в деканате и скажут, что так и должно быть, бровастый, — тянет Леви. Их парковочные места никак не закрепляются за преподавателями, но негласное разделение всё же присутствует. Не то чтобы Леви не плевать на это, он не собирается парковаться на своём Б12 только потому что был на больничном, когда эти идиоты делили места. Эрвин недовольно сдвигает свои брови к переносице, но ничего не говорит, потому что знает, что Леви прав. Они разминаются сразу после широкого коридора, желая хороших занятий, потому что у Эрвина дела на кафедре, а Леви остаётся всего пятнадцать минут до начала лекции. Коридоры кишат студентами. Они обтекают Аккермана крошечными дугами, стараясь не задевать его даже ненароком, и Леви, в целом, в полном восторге от этого. Возле лекционной небольшая толпа второкурсников — одна из его любимых групп, — и все из них наперебой здороваются приветливо, когда Леви достигает двери и отпирает замок своим ключом. — Через пару минут можете заходить, — бросает он и первым скрывается за дверью. Он не переносит, когда студенты начинают копошиться в аудитории, пока он раздевается — вешает куртку в шкаф у входа и готовит аппаратуру, — это его последняя возможность насладиться тишиной, прежде чем на полтора часа погрузиться в окклюзию его и спокойствия. Студенты входят действительно лишь через пару минут, перед этим скромно постучав в край двери, привлекая внимание Леви. Он кивает Ханджи — конечно именно она будет той, кто сделает первый шаг на пути к нему, — позволяя войти, и опускается за стол, нагруженный аппаратурой — компьютер, его личный ноутбук, проектор для интерактивной доски. Он запускает два прибора из трёх и позволяет себе на минуту погрузиться в созерцание своих студентов. Правда созерцать получается исключительно Ханджи Зоэ, остальные теряются где-то на размытом фоне, когда она наклоняется, чтобы завязать шнурки на кроссовках, выпятив свою задницу едва ли не напротив стола Леви. Он ненавидит собственную слабость, которая не позволяет ему отвернуться, оборвав любование пятой точкой. Возможно, Ханджи делает это не специально, но Леви хочется думать, что всё исключительно для него. Он вспоминает, что не один в аудитории, когда осознает, что облизывает и закусывает нижнюю губу, почти заставляя собственное сознание работать на него, и тут же отворачивается, пытаясь отвлечься на запуск иконок программ на рабочем столе. Звонок из коридора заглушается плотно закрытой дверью, и студенты торопятся рассесться по своим привычным местам, центральное из которых, конечно, занимает Ханджи Зоэ. Она сегодня тоже, очевидно, встала не с той ноги: волосы слегка растрёпаны и неаккуратно закреплены на затылке большим чёрным крабиком, косметики на лице нет вообще, хотя обычно Ханджи подкрашивает ресницы и губы — по скромному мнению Леви, ей не требуется и этого, но кто он такой, чтобы говорить об этом, — а одежда кое-где помята. Он хочет подойти ближе и разгладить складку на рубашке, образовавшуюся в районе груди, но вместо этого просто сверлит её взглядом, надеясь, что она испугается и исчезнет сама. К чёрту. — Ну что ж, — громко говорит он, запуская фоновую презентацию — обычно он почти не прибегает к ним, предпочитая придерживаться плана занятия и собственных знаний, но некоторые иллюстрации кажутся интересными и позновательными, так что он показывает их студентам. — Начнём? Из двадцати двух человек в аудитории всего трое парней, не считая Леви, так что вид приятно радует глаз. Все они без исключения с интересом ожидают, когда Леви заговорит. — На прошлом занятии мы остановились на том, что норма не просто регулирует поведение, а производит человека, который заранее знает, как ему следует поступить, и верит в законность установленного порядка. Сегодня пойдём дальше, — он даёт студентам время задать интересующие вопросы, прежде чем перейти к трибуне и начать говорить. — В антропологии это часто описывают как процесс социализации. В философии — как внутреннюю легитимацию нормы. Разница терминологическая, но проблема одна и та же: в какой момент внешнее принуждение перестаёт восприниматься как насилие и начинает ощущаться как «мой собственный выбор». Взгляд Леви скользит по студентам, привычно уже останавливаясь на Ханджи. Та, подперев щёку ладошкой, грызёт колпачок от шариковой ручки, которую держит в другой руке. Она слегка щурится от падающего на неё солнечного коридора, а Леви засматривается на то, как контрастирует её левая сторона, скрытая в тени — каштановые волосы с высветленными на солнце рыжеватыми отблесками, блик от очков на щеке, яркие розовые губы и карамельная кожа шеи, освобождённая от водопада волос с помощью крабика. Большинство студентов предпочитают использовать ноутбуки, но Ханджи всё ещё частенько конспектирует всё от руки — возможно поэтому потом караулит Леви у выхода из аудитории с просьбой поделиться с ней материалами. Он конечно же делится — тащит ей очередную книгу из своей коллекции к следующей лекции, предвкушая сияющие глаза и широкую улыбку. Если бы Леви любезно позволил, Ханджи бросилась бы ему на шею с объятиями в знак благодарности. Он отворачивается, не в силах больше смотреть на сонные глаза за линзами очков, и продолжает: — Возьмём ритуал. Не как экзотическую практику, а как фактор социального нормирования, универсальный механизм формирования и повторения норм. Ритуал не объясняет, почему нужно действовать определённым образом. Он устраняет сам вопрос «почему» и задаёт критерии нормальности. И вот здесь начинается философская часть, которую антропология часто предпочитает обходить стороной, поскольку не проводит различия между подчинённым и субъективным желанием. Получается, что свобода сводится к корректному воспроизведению ожидаемого поведения в рамках репрессивных абстрактных структур. То, что Штирнер называл формой порабощения, а Делёз - кодированием желания. Некоторые из вас сейчас, вероятно, думают, что речь идёт о крайних случаях — табу, инициациях, религиозных практиках. Это не совсем так. Современные общества работают по тем же принципам, просто используют другие инструменты: дискурс, институции, язык, капитализм, авторитарная семья. Когда человек говорит: «так принято», он редко осознаёт, что на самом деле подчиняется этим репрессивным структурам и культурному порядку. Отсюда возникает неудобный вопрос, и я предлагаю вам не избегать его в своих работах: где именно появляется ответственность и способность к воле, как к высшей форме желания? В индивиде или в структуре, которая уложила человека под прокрустово ложе символического порядка и Большого Другого? Кант считал, что поступать следует так, чтобы максима личной воли могла бы стать принципом всеобщего законодательства, но попробуйте ответить на вопрос: что первично - личная воля или всеобщий закон? Поэтому, анализируя любую социальную практику, не спрашивайте, «плохо» это или «хорошо». Спросите, какие формы поведения становятся невозможными, пока эта практика считается нормой. Если вы чувствуете дискомфорт, когда понимаете, что сами встроены в те же структуры, которые изучаете — значит, вы всё делаете правильно. Отсутствие дискомфорта в этой точке обычно говорит не о понимании, а о защите. — Если субъект ограничен различными институтами и воспринимает эти ограничения, как естественные, даже желает их, то у нас нет возможности критиковать и анализировать культуру саму по себе, вне субъективного восприятия, подчиняющемуся символическому порядку, — Ханджи не дожидается одобрения, а сразу тянет руку и говорит: — Тогда на каком основании антрополог — или философ — вообще берёт на себя право анализа? Это не исследование получается, а просто ещё один ритуал, замаскированный под рефлексию? Леви хочет уродливо усмехнуться, но не делает этого. Вовлечённость это отказ от нейтрального созерцания в пользу ответственности, так что Ханджи, какой бы красивой не была, привлекает Леви куда сильнее с помощью своих интересов. — Правы вы в одном: культуры-без-нас, как и мира-без-нас, не существует внутри антропоцентризма, само понятие культуры противоречит подобному высказыванию. И если бы существовало подобное "гладкое" пространство без ценностей и границ, где все работало бы согласно освобождённым желанием каждого индивида, то это было бы средой полного распада общества. Делёз и Гваттари приводят пример подобного пространства - это наркотики. Сведение всех смыслов и ценностей у зависимого к самому наркотику. Но вывод, который вы из этого делаете, удобный. Он позволяет ничего не делать. Отсутствие позиции вне наблюдателя не означает отсутствия различий внутри структур и запрета на их осмысление. Культура не монолитна. Она состоит из конфликтов, исключений и тех, кому норма обходится дороже всего, — судя по равнодушному лицу Ханджи, ответ профессора её не удовлетворяет. Леви наклоняется чуть ниже, опираясь на трибуну, и продолжает: — Если вы изучаете ритуал, который стабилизирует группу, но систематически лишает голоса одну из её частей, вам не нужна позиция «вне культуры», чтобы это зафиксировать, как Жирару не нужна была эта позиция, чтобы определить жертвоприношение в качестве ритуала, избавляющего традиционное общество от деструктивных желаний посредством козла отпущения. Достаточно посмотреть, кто не может позволить себе нарушить правило без последствий. Критика начинается не с универсальных истин, а с асимметрий. Не с вопроса «правильно ли это вообще», а с вопроса «для кого это неизбежно». И да, рефлексия — тоже ритуал. Различие в том, что это ритуал, который оставляет следы, имеющие потенциал разрушить все подобные образования, освободить желание от рамок и выйти за привычные структуры. Он не успокаивает систему, а делает её менее устойчивой. Если после анализа культура начинает лучше функционировать — вы всё сделали зря. Если после анализа кому-то становится неудобно — значит, вы попали точно. Ханджи поверженно молчит и, отложив ручку, откидывается на спинку скамейки. Складка на рубашке, образовывающая латинскую Y, разглаживается, натягиваясь на груди. Леви чертит пальцем на трибуне её эфемерные очертания, огорчаясь, что больше не может обвинять её в том, что привлекает слишком много внимания, заставляя Леви опускать взгляд на грудь каждый чёртов раз. Они заканчивают раньше звонка на пятнадцать минут, но Леви, зная, что диковатые студенты не смогут сохранять тишину в коридоре, оставляет их в лекционной до самого конца. Он не собирает свои вещи, потому что в этой же аудитории следующим занятием ожидается практика у первокурсников. Он был прав утром, когда взял с собой зонт, потому что небо заволакивает тёмными низкими облаками, готовыми вот-вот залить город ледяным зимним дождём, и не успокаивает даже то, что пробежка от главного входа до парковочного места не займёт больше тридцати секунд. — Профессор Аккерман, — зовёт кто-то. Леви переводит взгляд с окна на улыбающееся лицо Ханджи, внезапно выросшей прямо перед его трибуной — редкий случай, когда она становится ниже него из-за ступеньки, на которой он стоит. Он выпрямляется, возвышаясь почти на голову, и с пассивным интересом ждёт, пока девушка продолжит. — Как провели рождественские выходные? Она не спрашивает о дне рождения, хотя знает о нём. Возможно, в ней больше тактичности, чем Леви кажется. Он неопределённо пожимает плечами, действительно пытаясь вспомнить, что делал три выходных дня — встретился с Фарланом и Изабель, прочитал дарк-роман с самым примитивным сюжетом, занежил Смита до той степени, что он теперь убегает с дивана как только видит Леви, направляющегося к нему. — Просто хорошо отдохнул, — говорит он. Чёрт его знает, с какой целью Ханджи спрашивает об этом — возможно искренний интерес настолько велик, что она переступает через собственное волнение перед преподавателем, а возможно просто пытается проверить, имеется ли в Леви тот же самый интерес. Интерес имеется, несомненно, но Леви давит его на корню, едва почувствовать шевеление внутри — не тот человек и не то время. Он не может себе позволить ответить, как не может и продемонстрировать хоть какую-то заинтересованность — ломать девочке жизнь он не собирается, как бы ни хотелось почувствовать, каково это, прикасаться к её карамельной коже и дрожать от касаний её пальцев. Она выглядит действительно расстроенной, не получив встречного вопроса, но пытается скрыть это за осторожной, но неловкой улыбкой и неожиданно спокойным для неё: — Рада это слышать, вам это было необходимо. — Я выглядел настолько плохо раньше? — беззлобно шутит Леви, совершенно не предполагая, что Ханджи тут же занервничает, принимаясь оправдываться. — Нет, нет, что вы, — её нервная жестикуляция и чуть более громкий голос, чем прежде, тут же привлекает внимание остальных студентов. Те с интересом отвлекаются на их диалог у трибуны и смотрят, пока Леви не поднимает на них взгляд, заставляя незамедлительно отвернуться. — Вы всегда выглядите безупречно. Просто вы действительно много работаете, поэтому я так сказала. Он знал это ещё до того, как она принялась объяснять, но получить чистосердечное признание и убедиться в своих догадках, оказывается ещё приятнее. Он мягко, едва уловимо улыбается, выслушивая её оправдания. — Ханджи, успокойтесь, я вас понял, — её плечи блаженно расслабляются, а лоб утыкается в край трибуны. Леви слышит долгий тяжёлый выдох облегчения. — Простите, это было глупо, — в её взгляде, к счастью, нет страха или волнения, когда она снова смотрит на своего профессора, зато из-за затянутого тучами неба, её глаза кажутся почти чёрными, магнетически притягательными. Леви прочищает горло тихим покашливанием. — Как и многое, что вы говорите, — конечно Ханджи понимает, что Леви вспоминает все её постоянные доводы и попытки в споры, которые она устраивает на лекциях. Но это хотя бы действительно помогает расслабиться, и Ханджи даже позволяет себе смущённую улыбку. Неожиданно смущённую, потому что Леви знает, будучи старостой группы, Ханджи действительно громкая и активная, порой даже резкая в словах и выражении эмоций. Леви ни единожды видел, как она активно жестикулирует и громко спорит с одногруппниками, пока они ждут прихода преподавателя у двери аудитории. Правда, в пределах видимости Леви, Ханджи обычно вот такая — спокойная, собранная, смущённая. Виноваты ли в этом неозвученные чувства, Леви не знает, но такие метаморфозы не делают её более привлекательной, чем уже есть. — Ханджи, — зовёт Леви, когда она отстраняется от трибуны, мягко оттолкнувшись ладошками и покачнувшись на пятках. Она смотрит с интересом и ожиданием, а когда Леви вдруг спрашивает: — А вы как провели выходные? — её лицо снова искажается этой невероятной улыбкой, от которой у Леви что-то почти болезненно ухает на дно желудка. — Хорошо, я тоже просто отдохнула. Леви понятливо кивает и позволяет Ханджи вернуться к её месту. Она ответила так же, как ответил ей он сам, и Леви вдруг начинает корить себя за то, что не рассказал подробности — возможно, тогда она бы тоже поделилась с ним деталями. В сознании против воли появляются картинки её беспечного утра, которое она тратит на ленивые потягивания в кровати, позволяет себе расслабиться, пригласив друзей на просмотр фильма или зависнув с ними же в discord за прохождением какого-нибудь слишком кровавого хоррора, весь день ходит по квартире в пижаме, привычно убрав волосы к затылку с помощью крабика. Это глупо, — Леви не должен думать о своей студентке, но он думает, ненавидит себя за это и снова думает, будто помешанный. — Это против правил, — говорит он себе, когда студенты покидают аудиторию. Он даже не уверен, что попрощался с ними, — кажется, будто провалился так глубоко в себя, что не найти. Эрвин пишет ему короткое «столовая?», но Леви игнорирует это сообщение. Ему кусок в горло не полезет — так всегда бывает после лекции у группы Ханджи. Её вид выбивает из колеи и привычного ритма, каким бы собранным Леви не казался со стороны. Ему кажется, что у него бегущая строка на лбу, ярко транслирующая все его мысли. Он правда пытается не лезть глубоко, не распахивает шторы в самых тёмных закоулках сознания, где на Ханджи непозволительно мало одежды, а сам он возбуждённый и честный, как никогда прежде. Иронично, что самая правдивая его часть находится именно там — стыдливо спрятанная в центре лабиринта, до которого он и сам не найдёт прохода. Он покидает стены университета в пять-сорок пять, когда небо действительно начинает рыдать над бегающими по Земле муравьями, которых эволюция нарекла именем «человек». Воздух становится холоднее к вечеру — даже морознее, — и он кутается в своё пальто, пытаясь стряхнуть с кожи колющее ощущение мурашек, перехватывает зонт поудобнее, прежде чем распахнуть его. Делая шаг из-под навеса, становится понятно, что помимо редкого дождя, его пальто покрывают и крошечные белоснежные льдинки. Леви нажимает на одну пальцем, сразу же подавляя теплом собственной кожи. В салоне автомобиля тепло, приятно пахнет парфюмом и работающим обогревателем. Леви прячет мокрый зонт в специальный держатель на двери и греет пальцы друг о друга. Он хочет как можно скорее добраться до дома, побыстрее оказаться в тепле и тишине, где кроме кота и чая не будет ничего, что могло бы отвлекать и затягивать в глупые мысли, словно в болото. Автомобиль приятно урчит двигателем и Леви уже тянется к коробке передач, намереваясь покинуть парковку, когда взгляд падает на людную компанию, движущуюся от главного входа. Ханджи он замечает одной из первых. Она одета в большую чёрную шапку с помпоном и короткую дутую куртку, но судя по тому, как она поднимает плечи, пытаясь согреться, одежду едва ли можно назвать подходящей для сегодняшней погоды. Леви отпускает коробку передач, прилежно ожидая, в какую сторону она двинется. У входа на парковку они разбредаются в разные стороны: двое уходят налево, трое в сторону студенческой парковки, расположенной чуть дальше, а трое, в том числе Ханджи, торопливо шагают в сторону автобусной остановки. Несмотря на погоду, они все кажутся довольными — о чём-то переговариваются, смеются, шутливо подталкивая друг друга плечами, будто их начавшаяся раньше игра всё никак не закончится. Леви как никогда чувствует эту пропасть между ними: Ханджи — вчерашний подросток, всё ещё переживающий свой бурный период, наполненный излишним количеством эмоций и непомерно активными гормонами, тогда как Леви — завтрашний старик, обречённый на страдание по своей привлекательной студентке до тех пор, пока не увидит, что она потеряла к нему интерес. А она потеряет, в этом он уверен. Пока он думает об этом, двое одногруппников Ханджи забираются в подъехавший автобус, оставляя её одну на остановке. Ханджи весело машет им рукой в окно, пока автобус не поворачивает, скрывая её за кустами. Леви ненавидит себя и то, что не может сопротивляться притяжению, образованному из поспешных реакций тела. Он трогается со своего места и, вырулив с парковки, тормозит прямо напротив университетской остановки. Ханджи, судя по скромной улыбке, понимает, кому принадлежит автомобиль ещё до того, как Леви опускает стекло с пассажирской стороны. — Ханджи, вы умеете смотреть погоду, прежде чем выйти на улицу? — сразу ворчит он. Смахивает на отцовскую заботу, и Леви пытается вытравить эти рефлексы из своего тела силой мысли. Ханджи смеётся и, в подтверждение слов Леви, говорит: — Вы как моя мать. Но не стоит беспокоиться, — продолжает она. — У меня тёплая зимняя куртка, просто забыла зонт дома. — Садитесь, — кивает он. И Ханджи, вопреки ожиданиям, тут же преодолевает разделяющее их расстояние, открывая пассажирскую дверь. — Мой автобус подъедет через семь минут, — говорит она. — Я посижу пять минут и выйду, чтобы мы не занимали место. — Выйдешь куда? — он даже не замечает, как переключается с привычной формальной речи на неформальную, обращаясь к Ханджи на «ты». — Скажи мне свой адрес, я подвезу тебя до дома. — Нет, что вы, не нужно, — в её глазах искренний ужас, словно Леви предлагает ей не любезную поездку в холод, а, как минимум, новую квартиру в двух минутах ходьбы от кампуса. К сожалению, не предлагает, потому что даже свою купил в ипотеку. — Набирай, — не терпя препирательств, говорит Леви и поворачивает дисплей на навигационной панели в сторону студентки. Её пальцы слегка дрожат от холода, покрасневшие на ладошках и побелевшие на тыльной стороне, когда она вводит адрес. Судя по всему, живёт Ханджи с родителями, потому что маршрут прокладывается до спального района на востоке, где большинство жилых помещений представляют из себя коттеджи и дуплексы. Леви включает прогрев пассажирского сиденья и, наконец, двигается с места. Ханджи ведёт себя ещё тише, чем обычно, осматривает салон, сначала приборную панель, а затем и задние сиденья, будто ищет что-то. — У меня ничего нет, чтобы предложить тебе, так что придётся подождать, пока кресло прогреется. — Нет, нет, — отмахивается она, беспокойно елозя задницей по сиденью. — Просто осматриваюсь. У вас красивая машина. — Спасибо, — это самое глупое, что Леви говорит Ханджи за всё время их знакомства. Оправдания ради, и ситуация впервые делается такой интимной. — Профессор Аккерман, — говорит Ханджи после минуты молчания. Не то чтобы в тишине ощущается дискомфорт, но когда Ханджи начинает говорить, становится спокойнее. — Спасибо, что решили подвезти. На автобусе я добралась бы до дома только через час. — Ты живёшь довольно далеко, — констатирует очевидное Леви. — Тебя некому забирать? — Я могла бы попросить отца делать это, но не хочу. У нас не особо близкие отношения, — тушуется Зоэ. Леви бросает на неё осторожный взгляд, выискивая в проскользнувших эмоциях разочарование или страх — ничего из этого нет. Похоже, Ханджи просто из тех, кто хочет быть самостоятельной. — Всё ведь хорошо? — однако, не может не спросить Леви. — Да, конечно да, — улыбается она, и у Леви не остаётся оснований не верить. — Знаете, отстранённые родители и всё такое, ничего серьёзного. Леви знает. В его жизни большую часть времени присутствовал лишь дядя, взявший на себя ношу ответственности после смерти матери, а отца Леви никогда не знал — ни фото, ни имени, даже фамилия не его. — Рад слышать, — кивает Леви. Ханджи улыбается широко, превращаясь из сдержанной студентки в настоящую себя, громкую, броскую и открытую, и эта метаморфоза приятно согревает что-то внутри. — Тепло, — словно читая мысли, блаженно тянет Ханджи. Молния на куртке расходится в стороны вместе с нервами Леви. Он бросает взгляд на появившуюся в проёме между бортами светлую рубашку, которую Ханджи всегда бесцеремонно расстёгивает на пару пуговиц — в зазоре не видно ничего, кроме карамельной кожи, но Леви всё равно кажется, что это «слишком». Всё это — «слишком». Он должен остановить машину, приказать Ханджи выйти на улицу и уехать с места, ни разу не бросив взгляд в зеркало заднего вида. Вместо этого он смотрит, как Ханджи распахивает борты куртки сильнее, позволяя Леви скользнуть взглядом по изгибу груди, по торчащим сквозь рубашку соскам, набухшим от перепада температур, по плоскому, даже впалому животу, по складке джинсов, собравшихся в паху из-за позы, в которой Ханджи сидит, к красивым бёдрам, по которым она медленно скользит пальцами. Ханджи говорит «профессор Аккерман», добавляет «Леви» для пущей убедительности, чтобы наверняка привлечь его внимание, а потом тянется, чтобы расстегнуть пуговицу на рубашке — одну за другой, — обнажая грудь, спрятанную за полупрозрачной тканью мягкого лифчика. Леви мечтает наклониться к ней, прижаться губами к карамельной коже под ключицей, оставить собственнический след и запретить Ханджи прятать его от остальных, но вместо этого Аккерман смаргивает наваждение, сжимает пальцы крепче в кулак и бросает осторожный взгляд на свою пассажирку, чтобы убедиться, что всё, что он только что видел — плод его больного воображения. Ханджи выглядит такой невинной. И как бы Леви её не желал, она всё ещё остаётся прежней: в своих очках в тонкой оправе, офисной рубашке и джинсах, сжимает пальцы в замок на коленках и наблюдает за сменяющимся за окном ландшафтом. — Профессор Аккерман, — её голос заставляет Леви вынырнуть из пучины забвения — хорошо хоть не вздрагивает при звуке её голоса, — и он оборачивается, тормозя на светофоре. Она поправляет воротник рубашки, а у Леви холодная волна страха и волнения прокатывается по позвоночнику — того и гляди разыгравшееся воображение выйдет в реальность. — Я хотела спросить о своей курсовой работе. Леви выдыхает, возможно чуть заметнее, чем нужно. Ханджи тушуется, несмотря на то что уже завела эту тему. — Не могли бы вы стать моим научным руководителем? Леви хочет сказать «нет», хочет придумать тысячу и одну отговорку не делать этого, заставить Ханджи поверить, что это не то, что ей нужно. Она может обратиться к кому угодно и любой из преподавателей будет рад поработать с ней, но она снова выбирает его. — Время ещё есть, вам не обязательно отвечать сейчас, — добавляет она. — Но я была бы счастлива поработать с вами. Ханджи говорит «счастлива» и выглядит так, будто действительно хочет, чтобы Леви согласился. Глупые мысли о том, что она, возможно, действительно влюблена в него не дают покоя, копошась и нашептывая где-то внутри. Она влюблена в него и это чувство делает её счастливой, несмотря на то, что Леви отвергает её изо дня в день. Она не понимает, а Леви не может убедить её, что всё, что касается его — плохая идея. Они подъезжают к дому Ханджи — обычный двухэтажный коттедж семьи среднего класса — через двадцать минут, минуя каким-то образом пробку, обычно скапливающуюся на кольцевом мосту, и на несколько секунд замирают в полной тишине, когда Леви глушит двигатель. Лишь после приходит осознание, что импульс заглушить машину был продиктован его слабостью — он показывает, что хочет провести с ней чуть больше времени, вынуждает начать новый разговор, а не сбежать в порыве отчаяния, испуганный собственными чувствами и полным хаосом во взгляде Зоэ. — Спасибо, что подвезли, — говорит она с улыбкой. Леви чувствует, как его сердце в груди приказывает ему совершить глупости. Он заглушает его тем, что отвечает: — Обращайтесь. — Обращусь, — их диалог выглядит, как жалкая и глупая попытка продлить пытку, но он совершенно отчаянно отмахивается от этого, позволяя себе чувствовать тепло и удовлетворение от того, что девушка, которая ему нравится, так же, как и он, наслаждается сложившимися обстоятельствами, запершими их в салоне автомобиля. Кенни говорит, что Леви нужна женщина, которая будет в корне отличаться от него самого — не столь помешанная на чистоте разгильдяйка с уклоном в инфантилизм. Не для того, чтобы он изо дня в день выходил за рамки своего собственного комфорта, а для того, чтобы хоть немного чувствовал себя реальным, цельным и неидеальным в своей идеальности. Возможно, Кенни прав и, что тоже возможно, Леви подсознательно прислушивается к ворчанию дяди. Ханджи именно такая — и это становится отправной точкой и меткой финала, к которому Леви так стремится. Он хочет Ханджи себе очень сильно, пусть и борется с внутренними демонами. — Ну, — говорит она. — Я пойду. — Да, — соглашается Леви и действительно радуется, что она принимает это решение. Ещё пару минут — и он уже не смог бы отпустить её, не оставив на теле несколько алеющих засосов. — Доброй ночи. — Спокойной ночи, профессор Аккерман, — с улыбкой говорит Ханджи и застёгивает куртку, прежде чем открыть дверь. Леви смотрит на неё всё время, пока она не скрывается за входной дверью своего дома, оглянувшись за секунду до того, как переступит порог. Вряд ли она видит его в тёмном салоне, но Леви всё равно почему-то позволяет крошечной улыбке коснуться его губ.