H

Ханджи было тринадцать, когда она впервые влюбилась. Это был мальчик из параллельного класса, любящий аниме и мангу, что, собственно, и стало первопричиной её чувств. Он казался симпатичным, весёлым, а ещё разговаривал с Ханджи о её любимых персонажах и слушал ту же музыку, что и она. Она рассказала ему о своих чувствах, но совершенно забыла, что его тогдашним примером идеальной женщины была Аманда Вернер из «Блассрейтер». Ханджи отличалась от неё абсолютно всем. Она не носила облегающие костюмы, не могла в свои тринадцать похвастаться объёмной грудью и даже на летних каникулах мать запретила ей красить волосы в розовый цвет. Правда после трёх месяцев вдали друг от друга, Ханджи поняла, что её влюблённость складывалась исключительно из хорошего к ней отношения и тяги к познанию чего-то нового и неизведанного. Следующие её фантомные отношения зарождались из продолжительного чтения «Магической битвы» и жуткой помешанности на Юджи Итадори, смотрящего на неё с плаката у рабочего стола. Возможно, это была глупая проекция на розововолосых персонажей, связанная с детской обидой на одноклассника, — позже она замечала, как он смотрит на неё в школьных коридорах, но её интерес давно прошёл, так что она заготовила долгий монолог на тот случай, если он всё же решится сказать ей о чувствах. Там было что-то об «идеалах, границах и уважении» — ничего из этого Ханджи уже не помнила, но по необходимости могла бы найти свой старый дневник, в котором вела записи. Возможно, причиной её забывчивости к настоящему моменту стали тысячи прочитанных книг, а может быть сознание просто вышвырнуло ненужную информацию, заменив её на актуальные и более значимые факты об её преподавателе. Леви Аккермана сложно назвать её типажом, но тем не менее он всё равно притягивает к себе. Ханджи не то чтобы пытается противостоять чувствам, но понимает, что из её единоличного желания вряд ли получится достойная связь. Ей девятнадцать — она в том положении, когда ненавидит этот факт. Профессор Аккерман выглядит как человек с высоким уровнем самоцензуры, придерживающийся равного возрастного ценза и, возможно, избегающий проблем, которые неизбежно настигнут, прими он решение в пользу Ханджи. Это бесконечно удручает, как и то, что каждая мысль о нём причиняет боль почти физически. Ханджи правда пыталась избавиться от этого. Заметив профессора Аккермана в коридоре почти полтора года назад, она тут же с головой нырнула в вереницу поиска немногочисленных фактов о нём. В первые же дни в университете она знала его имя, род деятельности и то, что, вопреки своему зрелому возрасту, не имеет ни жены, ни детей. Этот факт конечно порадовал, но из него вытекал не менее удручающий — не видя перед собой преград, Ханджи не могла избавиться от эмоций. Куда проще было бы смириться с тем, что понравившийся мужчина занят, а у Ханджи нет ни малейшего шанса. — Это глупо, ты идиотка, — говорит она себе каждый раз, когда караулит профессора Аккермана в коридорах университета и тайком делает фотографии, бесцеремонно сохраняя их в папку в своей галерее. Больше двухсот штук за последние полтора года — даже собственных фото не так много. Это действительно глупо, но Ханджи и не претендует на звание гения, куда приятнее было бы обзавестись статусом возлюбленной. Она думает об этом, когда прижимается к входной двери с внутренней стороны, пытаясь убаюкать бешено колотящееся сердце и горящие от смущения щёки. Фары автомобиля профессора Аккермана бросают свет на стену прихожей сквозь стеклянные вставки на двери, когда он разворачивает машину и уезжает. — Ты что убегала от кого-то? — раздаётся голос матери с другого конца коридора. Она, удивлённо смотря на дочь, вытирает о полотенце мокрые руки и ждёт ответа, но Ханджи отмахивается, не желая делиться — это её счастье и она хочет пережить его сполна в одиночестве. — Есть будешь? — Не хочу, — бросает Ханджи и спешит в комнату. У неё нет аппетита, зато есть бьющий внутри источник, в шорохе капель которого она слышит лишь имя Леви. У неё два занятия в неделю у профессора Аккермана — лекция и практика. Так что она надеется, что Леви согласится быть её куратором — для него это ничего не значит, а Ханджи на пару недель станет самым счастливым человеком. Интересно, а он позволит называть его «просто Леви»? У некоторых студентов последнего курса, которым профессор Аккерман помогал с написанием курсовых или диссертаций, есть привилегия называть его по имени. Ханджи хочет обладать тем же правом, что и некоторые из них. Она понимает, что профессор уже позволяет ей куда больше, чем большинству её одногруппников — беседовать с ним ни о чём в перерывах, получать совершенно безвозмездно его книги, дарить подарки по поводу и без, — но этого мало. Ханджи хочет ещё больше. Она хочет его целиком. Эгоистичное желание завладеть вниманием неприступного профессора Аккермана давно не ощущается непривычно или дискомфортно. Ханджи мирится со своими чувствами так же хладнокровно, как сам профессор изо дня в день избегает её внимания — бесстрастно и радикально. Он правда старается не подавать вида. Но Ханджи наблюдает за ним издалека уже полтора года, она знает все его рефлексы и понимает, когда взгляд профессора, спрятанный, как он думает, под тонкими линзами очков, задерживается на ней дольше положенного. У неё нет доказательств, что Леви Аккерман на самом деле испытывает к ней какие-то эмоции — чёрт, конечно нет, откуда они возьмутся, — но она чувствует, что это так. В каждом его движении, направленном в её сторону, она видит то, насколько он меняется, как поправляет воротник и без того идеально выглаженной рубашки, когда опускает взгляд на её грудь, как отмирает после нескольких минут упорного рассматривания её профиля, пока она выступает с презентацией. Если ей это мерещится, Ханджи готова принести в жертву свой глаз Мимиру, чтобы обрести некое высшее знание, способное помочь ей разгадать загадку Леви Аккермана. Она падает спиной на кровать, с наслаждением потягиваясь после целого дня сидения на твёрдой скамье, и открывает свой snapchat. Ей некому писать. Будучи старостой группы, Ханджи, к счастью, быстро и легко находит общий язык со всеми своими одногруппниками, но назвать кого-то достаточно близким другом, чтобы попытаться поделиться тем, что кипит внутри, не может. Она знает, что большинство её одногруппников догадываются о том, что Ханджи втрескалась в преподавателя — возможно, это не догадки, а глупые подначки, основанные на примитивном наблюдении за тем, как она крутится перед его носом при любом удобном случае. И тем не менее, она не спешит доверять никому из них столь сокровенное. У неё есть номер профессора Аккермана, но никогда прежде она не писала ему без необходимости. В их чате всего четыре сообщения «Предупредите группу, чтобы не опаздывали на завтрашнюю практику. Это важно.», «Обязательно, профессор Аккерман», «Ханджи, я ухожу на больничный. У вас ещё неделя на подготовку презентаций, выступать будут все.», «Поняла вас, профессор Аккерман». Последнее было отправлено почти месяц назад, а после у них не было оснований для общения, даже столь формального. Так что Ханджи может лишь упёрто гипнотизировать взглядом его номер телефона, надеясь, что какой-то неведомый импульс пошлёт Леви сигнал — жаль, что концепция родственных душ не звучит правдоподобно и реально для Ханджи. Иначе она бы попыталась передать Леви сообщение по их общему внутреннему коммуникатору. Она думает об этом все следующие три дня, пока в четверг не входит в аудиторию профессора Аккермана, совершенно измотанная учёбой, мыслями о нём и размышлениями о том, как съехать от родителей, чтобы быть поближе к университету и не тратить почти пятьдесят минут на то, чтобы добраться до пункта назначения. Лекция по философской антропологии у четвёртого курса только закончилась, а до этого он провёл практику у первокурсников, и тем не менее выглядит профессор Аккерман всё так же восхитительно, как и в восемь утра, когда только появился в стенах университета. На нём тёмно-серый костюм-тройка, который Ханджи любит особенно сильно, потому что у него приталенный крой и потому что профессор Аккерман зачёсывает волосы назад, когда выбирает его в качестве аутфита на день. Он здоровается лёгким кивком и погружается в эксель-таблицу, которую Ханджи краем глаза видит на мониторе его ноутбука. Она плюхается на привычное место в центре первого ряда и позволяет себе короткое наблюдение за мужчиной. Профессор Аккерман не носит очки, но, работая за компьютером, предпочитает надевать их — педантичный даже в этом, — и Ханджи тихо млеет от того, насколько привлекательным он становится в такие моменты. Тяга подойти и разгладить неглубокую морщинку сосредоточенности, залёгшую между бровей, становится невероятно сильной. Это удивительно — сколь много чувств он вызывает одним своим видом. И Ханджи немного страшно от того, что она, возможно, впервые испытывает столь сильное чувство к кому-то. Кажется, что это не закончится и кажется, что Леви Аккерман застрял в её сердце навсегда. — Ханджи, — отвлекает её голос Нанабы. Та нависает сверху с широченной улыбкой, будто задумывает глупость, и садится рядом, сдвигая Ханджи бедром дальше по скамье. — Ты, я, несколько этих идиотов, — кивает она на одногруппников позади, — обедаем вместе после пар. Что скажешь? — Посмотрим, — привычно отмахивается Зоэ. Не то чтобы скрывается, да и не то чтобы часто отказывается, но на сегодня у неё были некоторые планы, в которые входил профессор Аккерман, и обед с одногруппниками на этом фоне отходит на задний план. — Мне надо обсудить курсовую с профессором. — Ты нашла научного руководителя? — верещит восторженно Нанаба. Ханджи суматошно затыкает ей рот. Периферийное зрение подсказывает, что профессор Аккерман смотрит на неё прямо сейчас. Ожидает ответа, возможно, — думает Ханджи. Она не нашла, но надеется, что сегодняшний разговор с профессором эту проблему исправит. Если нет, то она попробует ещё раз через пару дней. — Нет, не совсем, — неопределённо тянет Ханджи и всё-таки поворачивается в сторону Леви. Тот действительно смотрит прямо на неё, лицо непроницаемое, как и всегда, но Ханджи не замечает и налёта злости или недовольства. — Дай угадаю, — заискивающе тянет Нанаба, понижая голос до едва уловимого минимума, — пытаешься захомутать профессора Аккермана? Ханджи хочет, чтобы она прекратила так елейно улыбаться, словно знает абсолютно всё на свете и может понять, что Ханджи чувствует. — Нет, не пытаюсь. Возможно, Ханджи звучит грубее, чем необходимо, но какая к чёрту разница, если это работает — Нанаба сдаётся и с улыбкой возвращается на своё место, сразу увлекаясь разговором с остальными. Леви всё ещё смотрит, когда она бросает на него один короткий взгляд. Злость вспыхивает неожиданно и спонтанно, хотя оснований для неё практически нет — вряд ли Нанаба действительно замышляла рассекретить намерения Ханджи. Да и не может это называться так, когда Леви уже в курсе того, что его студентка хочет видеть его рядом в качестве научного руководителя. Она ненавидит то, что испытывает все эти эмоции — их необоснованно много и большинство из них болезненные. Звонок отвлекает её на несколько минут, пока Ханджи открывает конспект и слушает вступительную речь профессора. Как же восхитительно он выглядит. Идеален в своих костюмах-тройках, которым отдаёт предпочтение, с укладками волосок к волоску, ровной, почти аристократично светлой кожей без единого изъяна, будто он не реальный мужчина, а фарфоровый манекен. Возможно, Ханджи вздыхает особенно громко, когда Леви поворачивается, приступая к написанию пометок на интерактивной доске прямо поверх презентации, демонстрируя красивый изгиб торса и узкие бёдра. Лоб Ханджи не бьётся с грохотом о стол только благодаря тому, что она роняет голову на сложенные на парте руки. — Ханджи, с вами всё хорошо? — привлекает её голос профессора. Ханджи смотрит на него сквозь внезапную поволоку во взгляде и неправдоподобно быстро кивает. Леви возвращается к лекции — делает вид, что верит. Его взгляд то и дело падает на Ханджи время от времени — что-то похожее на волнение и смятение, будто внезапные метаморфозы его студентки действительно впечатляют. Они, честно говоря, впечатляют и Ханджи тоже. Ей везёт, потому что рабочий день профессора Аккермана заканчивается тогда же, когда и учёба Ханджи. Выходя из класса, она сразу направляется к его аудитории, но Нанаба перехватывает её под локоть, пытаясь увести прочь. Это не срабатывает. — В следующий раз, ладно? Мне нужно поговорить с профессором, — высвобождается она из захвата и тут же, махнув на прощание, торопится в обратном направлении. Радует, что одногруппники не пытаются напирать, а просто уходят. Ханджи сталкивается с целой толпой третьекурсников, выходящих из аудитории, в которой только что закончилась лекция профессора Аккермана. Она терпеливо дожидается, когда класс опустеет, прежде чем войти внутрь после лёгкого стука костяшками по двери. Леви реагирует на стук быстрым взглядом, исключительно ради того, чтобы удостовериться кто пришел, и сразу переключается на отключение приборов. — Ханджи, как вы себя чувствуете? — тихо интересуется профессор, снова бросив мимолётный взгляд на студентку. Ханджи в ответ говорит «всё хорошо» и проходит дальше. Она не занимает место в аудитории и ничего не говорит, а лишь опирается о трибуну, наблюдая за неторопливыми сборами Леви. — Профессор? — зовёт она, когда понимает, что он не собирается первым начинать диалог. — Я помню, что говорила вам не торопиться, но меня мучает любопытство, так что. — О чём вы говорите? — вряд ли Леви на самом деле не понимает, к чему Ханджи ведёт, но делает вид, будто так и есть. — Вы будете моим научным руководителем? — с надеждой тянет Ханджи, неожиданно робкая, как никогда прежде. — Звучит как предложение руки и сердца, — мягко, но скорее устало отвечает Леви, избегает того ответа, который Ханджи больше всего хочет услышать. Не видя от Зоэ ничего, кроме короткой улыбки, он добавляет: — Почему я, Ханджи? — А почему нет? — Справедливо, — замечает профессор, но тем не менее не отвечает, направляясь в сторону шкафа в углу, в котором предпочитает оставлять верхнюю одежду. Ханджи тихонько движется следом, что очень удивляет Леви, когда он оборачивается, почти сталкиваясь с ней лицом к лицу. Они так близко, как никогда прежде. И у Леви выражение лица, будто он понимает, что Ханджи собирается делать глупости. Его взгляд опускается от её глаз на губы, двигаясь вдоль изгиба носа, и там и остаётся на пару мгновений. Ханджи невыносимо сильно хочет податься вперёд и поцеловать его. — Профессор Аккерман, — почти шепчет она. Это слишком интимно для тех границ, которые между ними установлены, но Ханджи не может устоять — соблазн почти выворачивает кости. — Что мне нужно сделать, чтобы вы согласились? Леви думает о сексе — чёрт возьми, Ханджи готова поспорить, что это так. Его зрачки суетливо расширяются, когда смысл её слов становится настолько очевидным, что он шумно сглатывает, растеряв последние остатки самообладания. Она ждёт, что он сократит это расстояние первым и поддастся искушению, но Леви на удивление стойко держится, позволяя себе не более, чем взгляд. Наполненный так многим — да, — но это всё ещё всего лишь взгляд. — Ханджи, хватит, — тихо говорит он и делает осторожный шаг в сторону, будто собирается просто обойти студентку. — Это не смешно. — Я и не смеюсь, профессор, — она следует за ним — настырно шагает следом, снова преграждая ему путь к отступлению. Если бы Леви захотел, то отпихнул бы её в сторону, как назойливую муху, но вместо этого позволяет Ханджи демонстрировать свою глупость и отчаяние. — Я готова на всё. Длинный тонкий указательный палец мягко касается воротника пиджака. Ткань под кожей мягкая, приятная, тёплая, принадлежит Леви — Ханджи мечтала об этом последние полтора года своей жизни, — и она скользит вдоль шва, надеясь, что успеет достигнуть кожи шеи прежде, чем профессор сломает ей фалангу за то, что она позволяет себе так много. — Ханджи, прекрати, — он впервые обращается к ней на «ты» и впервые смотрит такими ошарашенными глазами. Ханджи правда понимает, насколько по-идиотски ведёт себя, но не может найти в себе силы отстраниться — не теперь, когда только-только почувствовала, каково касаться Леви Аккермана. — Я не могу, профессор, — действительно не может, настраивалась на что-то подобное всю прошедшую ночь и искала пути отхода на случай, если Леви отшвырнёт её подальше от себя и запретит когда-либо появляться в зоне его видимости. Где-то среди перечня возможных исходов, Ханджи даже добавила «напишу ему и прыгну с моста». — Я должна добиться от вас ответа любым способом. Пальцы Леви внезапно сжимаются на запястье Ханджи, не больно, но и не приятно. Он не отводит её руку в сторону, но держит крепко, не позволяя ей двигаться. — Я уже сказал, — начинает Аккерман. — Что не можете, да, я помню, — кивает Ханджи. — Но мне нужен другой ответ. Она наклоняется чуть ближе, чуть ниже, на расстояние, через которое его замершее дыхание всё равно касается её лица. Желание поцеловать эти губы невероятно сильное, и Ханджи склоняется, чтобы поддаться ему. Леви, кажется, не верит, что она сделает это. Но она делает. Губы касаются чужих, горячих и сухих. Она чувствует, как Леви захватывает ртом воздух, прежде чем его губы оказываются в плену губ Ханджи. Это безумие, но Ханджи стремилась к нему так невыносимо сильно, что сейчас ей плевать. Пальцы Леви расслабляются на запястье, и Ханджи цепляется своими за воротник пиджака своего профессора с таким отчаянием, будто, не сделай она этого, рухнет замертво прямо к его ногам. Ей кажется, что так и будет. В ноздри забивается мускусно-древесный парфюм Леви, а вкус его губ сливается с её собственным бальзамом и течёт по пищеводу вместе со слюной. Ей жарко, и дико, и приятно, и коленки подкашиваются от осознания того, что он отвечает — не бросается в омут с головой, как того хочет сама Ханджи, но и не отталкивает, будто и сам хочет продолжения. Честно говоря, Ханджи не была уверена, что готова к этому. Она рассчитывала, что угрозы возымеют эффект и Леви согласится после её первого же «что вам нужно?», но теперь они тут — в той точке, после которой едва ли можно продолжать жить дальше так, будто ничего не происходило. И за закрытыми дверями Ханджи не прижималась к своему профессору так отчаянно, будто от этого зависит её — или его — жизнь. — Профессор Аккерман, — шепчет она, отстраняясь едва ли на миллиметр. Когда она говорит, её губы всё ещё касаются его. — Я готова на всё. Она не готова, но это же Леви — мужчина, по которому она сходит с ума уже полтора года, сделать его своим первым мужчиной звучит куда лучше, чем она представляла. — Не нужно, — выдыхает он следом. — Я буду твоим научным руководителем, только прекрати. Она понимает, что он имеет в виду, но какая-то невыносимо глупая обида за подобную формулировку всё равно вскипает внутри. Он отпускает её руку окончательно и тепло, оставшееся после его кожи, проникает внутрь. Ханджи отодвигается. Атмосфера всё ещё такая, будто брошенная ненароком спичка может тут же всколыхнуть пламя, Ханджи будто даже чувствует запах зарождающегося пожара. Она оборачивается, намереваясь уйти. Если Леви не хочет её, она не будет настаивать. Но все мысли разлетаются, когда она натыкается на шокированный взгляд Эрвина Смита, стоящего у входной двери. — Вы что тут устроили? Ханджи чувствует поднимающееся в груди волнение и страх, совершенно обоснованный и дикий. Она создаёт проблемы своим поведение — не только себе, но и профессору Аккерману — и понимание этого проникает внутрь жутким стыдом и виной. Она оборачивается на Леви, его лицо едва ли можно прочитать, но даже так она видит, что он взбешён, разгневан, раздосадован. И Ханджи кажется, что всё это вот-вот накроет её волной. Она спешит прочь из кабинета, опустив глаза в пол так сильно, что даже не видит, когда пробегает мимо профессора Смита. Ей кажется, что она слышит, как Леви зовёт её по имени, но она не готова прямо сейчас выслушивать обвинения в свой адрес. Это больно и страшно, чертовски страшно — как никогда прежде будто. И Ханджи хочет одного — спрятаться в такую тёмную и узкую дыру, в которой никто и никогда не сможет её найти. Она забирает свою куртку из гардероба, грубо расталкивая очередь, говорит что-то о том, что её сейчас стошнит, и люди расступаются, пропуская её вперёд. А затем она бежит на остановку — не ту, что около университета, а дальше, — потому что боится, что Леви поспешит за ней. С горящими ушами и суматошным сердцем, заскочив в уезжающий автобус, Ханджи вдруг осознаёт, что её щёки мокрые. Она прячется на последнем сиденье и рыдает, как сумасшедшая, уткнувшись в рукав своей куртки. А когда слёз не остаётся, она обнаруживает на своём телефоне, в чате, который использовался лишь дважды и который Ханджи больше не лелеяла надежды открыть, новое сообщение. «Ханджи, где вы? Нам надо поговорить.» Ханджи ничего не отвечает, пряча телефон в карман, и игнорирует пару циклов вибраций, отдающихся пульсацией прямо в желудок. Если она увидит его имя на экране — или услышит голос, что ещё хуже, — её вырвет.