Часть 15

- Ах, мэм, как вы бледны! - Я устала... Слишком холодно для прогулок... Упала и надо почистить плащ... Очень хотелось сказать: "Меня нет дома для мистера Гордона никогда", но это всё равно, что признаться в пооизошедшем. Клэр уже помогала раздеться: - Ах, мэм, вы и печенье не съели... А до обеда ещё далеко. Я согрею вам чаю, присядьте, мэм! Убил ли Бирн Гордона? Или промахнулся, и тогда Гордон... что? Теперь ей казалось, что он способен на настоящее злодейство. Бирн предупреждал не зря, не зря... Она ведь уехала из Кардиффа от всех этих ужасов, в поисках покоя и мира душе. Почему они здесь? За что это ей? Может быть, эта часть её души... грязная, стыдная... притягивает такую же грязь? Клэр уже расставляла приборы, наливала чай и сливки. Печенье переложила на тарелочку: - Перекусите, мэм, вы сразу согреетесь... Я сейчас положу углей в грелку для ног, подождите, мэм... Он ведь может подкарауливать где угодно. Забраться в дом? Кто знает. Если он жив, конечно - она вспомнила выстрел и тучу из грачей. Сейчас она выпьет чаю и возьмёт себя в руки. И будет очень усердно молиться на ночь. А если эта грязь будет продолжаться - просто не будет больше ложиться спать. До самого обеда в восемь она читала Мабиногион, надеясь снова впасть в текст - и не думать ни о чём. Но разум оставался ясным, и реальность не исчезала ни на миг. На обед был пастуший пирог, снова немного салата, печенье. Наверное, было, как всегда вкусно. Миссис Морган, довольная переделанными делами, болтала, уже планируя Майский день - через месяц. Оливия вежливо поддакивала в нужных местах. Приводя себя в порядок вечером, она пыталась по памяти вспоминать текст. Но это было невозможно: или он здесь, или нет. Лишь отдельные обрывки... - Как бы вы, мэм, не простыли, -  обеспокоенно сказала Клэр. - Очень уж вы бледная... Я положу вам грелку в постель. Оливия долго, страстно молилась, прежде, чем решиться лечь. Но сон в эту ночь не шёл. Лишь перед самым подъёмом она задремала неверно, нервно, без снов и без текста, с одной только путаницей мыслей, принимавших вид всё более фантастический. Утром она решилась. После завтрака. - Клэр, скажи, мистер Бирн не появлялся больше? - Что вы, мэм, я его и на милю не подпущу. - Если появится, сразу веди ко мне поняла? Клэр глядела во все глаза: - Мэм?! - Иди. Клэр присела в реверансе. Оливия пыталась читать - и снова бросала, металась по комнате, ломая руки. Клэр подбавила угля в камине, всё пытаясь бороться с её "простудой". Принесла грелку для ног: - Мэм, хотите выпить ещё чаю? Как простынешь, так первое дело... Оливия согласилась - и зря. Сидеть с чашкой, с ногами на грелке, не двигаясь было почти невыносимо. Но Клэр так встревожено наблюдала, что она азялс себя в руки. Мистер Бирн не объявился. Да и зачем бы ему? Позлорадствовать - "я же говорил?" Попросить не рассказывать об убийстве? На ней была одна лишь рубашка, ничего больше. На Моргане не было и того. Он целовал её жадно, щекоча лицо бакенбардами, прижимаясь и чуть не вжимая в перину, обволакивающую, жаркую, как эти поцелуи. Она чувствовала бедром его мужскую плоть, твёрдую, горячую, скользкую, и не могла дождаться, когда Морган вдавит эту плоть ей между ног, туда, где мокро и податливо. Её сегодня   не надо было раздразнивать, она уже плавилась, как восковая кукла под солнцем, и страстно жаждала проникновения, наполненности, мерных движений внутри, обнимать своей плотью мужскую и подаваться навстречу... В миг, когда он вошёл, её наполнило блаженством - и страстной жаждой повторять это блаженство бесконечно. Она извивалась, прижимаясь к телу Моргана и отстраняясь, чтобы прижаться снова, и от чего-то глубоко внутри по ней расходились сладкие волны, и голова горела, и дыхание пресекалось. Он поцеловал её снова, в губы, в висок, и она поняла, что бакенбард у него больше нет, только усы, что пахнет от него гвоздикой и бергамотом, что это Гордон. И её снова накрыло блаженством, и вновь, и опять, и он улыбался, ловя её всхлипы, и продолжал, продолжал, продолжал... В этом было что-то освобождающее, решила она, проснувшись и спеша привести себя в порядок. По крайней мере, вся эта постыдная чушь являлась теперь не с участием достойного джентльмена, которому она потом в глаза глядеть не может.