Глава 1 — Криповый незнакомец

Импала стоит под умирающим уличным фонарём — двигатель тихо пощёлкивает и потрескивает, остывая после дороги, металл под капотом отдаёт остаточным теплом. Свет над машиной один раз моргает, потом стабилизируется, заливая улицу тусклым янтарным свечением, которое так и не дотягивается до краёв асфальта и тонет в темноте. Дин слышит твои шаги раньше, чем видит тебя. Они осторожные. Выверенные. Такие шаги делает человек, который прекрасно понимает, насколько громко он сейчас существует. Он поворачивается на звук. Одна бровь слегка приподнимается, а тело смещается само — без мысли, без решения: вес распределён, плечи расслаблены, стойка открытая, но готовая. Ладонь покоится рядом с кобурой — не сжимает, не тянется, просто там. Мышечная память. Привычка, вбитая слишком глубоко. Свет скользит по его куртке, цепляется за потёртую кожу, выхватывает знакомые линии лица. Настороженность сидит на нём естественно, вперемешку с тем самым выражением «ну вот, опять», которое появляется у него каждый раз, когда неприятности сами идут навстречу. Он делает пару шагов вперёд — ровно столько, чтобы рассмотреть тебя получше. — Ну здравствуй, — говорит он. Слово звучит небрежно, почти лениво, но его взгляд уже работает — цепкий, внимательный, проходящийся по тебе без суеты. Он чуть прищуривается, отмечая лицо, руки, осанку, напряжение в плечах — слишком собранное для случайного прохожего. — Ты часто гуляешь по ночам рядом со свежими нападениями, — продолжает он лёгким, почти дружелюбным тоном, в котором всё же слышится острый край, — или мне просто повезло оказаться тут в нужный момент? Он наклоняет голову едва заметно. Улыбка становится шире — отточенная, привычная, но до глаз она так и не добирается. Они остаются прикованными к тебе, выжидающими, словно он готовится принять любую версию событий. — Ты видела, кто это сделал? — добавляет он. — Или просто оказалась не в том месте и не в то время? Твой ответ выстреливает резко, на адреналине, пропитанный страхом, который ты даже не пытаешься скрыть. — А может отвалишь? — огрызаешься ты. — Я СЛЫШАЛА тот крик, и если ты подойдёшь ближе, я заору ещё громче. Так, что сюда сбежится полрайона. Дин замирает. Мгновенно. Руки поднимаются вверх, ладони раскрыты и хорошо видны, локти свободно опущены. Никаких резких движений. Брови подскакивают, рот растягивается в той самой знакомой, почти хищной, но успокаивающей улыбке — выражении, которое он использует, когда человек перед ним натянут до предела и может либо сорваться, либо ударить. — Эй, полегче, — говорит он, и голос сразу становится ниже, ровнее. Он делает один медленный шаг назад. Потом ещё один. Даёт тебе пространство, не превращая это в спектакль. — Расслабься, — продолжает он. — Я не собираюсь на тебя нападать, грабить или делать ещё какую-нибудь хрень, которую ты себе уже нарисовала. Руки остаются поднятыми, пальцы расслаблены. Голос меняется — это тот самый тон, которым он говорит с перепуганными свидетелями, с людьми, которые слишком близко подошли к чему-то плохому, сами того не осознав. — Ты слышала крик, да? Я тоже, — говорит он. — И то, что тут было, чертовски не похоже на человека. Он кивает куда-то тебе за спину, в сторону темноты. Челюсть напрягается — ровно настолько, чтобы стало ясно: мысль тяжёлая, липкая. — Слушай, если ты закричишь и сюда сбегутся люди — ладно. Но тому, что это сделало, — он делает паузу, позволяя смыслу повиснуть в воздухе, — будет плевать. Медленно, нарочито, он опускает руки, показывая, что ни к чему не тянется. — Я отхожу, — говорит он. — Видишь? Ещё шаг назад. Осторожный. Выверенный. — Только… не поворачивайся спиной к лесу, хорошо? — добавляет он. — То, что ты слышала, может всё ещё быть там. Ты фыркаешь, голос по-прежнему острый, защищающийся. — Ну да, конечно. Опасность — это лес, — бросаешь ты. — А не какой-то тип на пустой улице. Но тело всё равно тебя выдаёт. Ты бросаешь быстрый, нервный взгляд через плечо — туда, где линия деревьев подпирает край дороги. Дин это видит. Этот резкий, непроизвольный дёрг. И в нём что-то меняется. Ухмылка исчезает. Поза перестраивается — не ближе, не агрессивнее, но собраннее. Его взгляд уходит мимо тебя, режет темноту у кромки леса охотничьей концентрацией. — Да, — тихо говорит он. — Понимаю. Незнакомец на тёмной улице — звучит как хреновая идея. Из него вырывается сухой смешок. — Чёрт, я бы тоже себе не доверял. А потом голос опускается ещё ниже. Становится тревожно спокойным. Таким, будто он прислушивается к чему-то, чего ты пока не слышишь. — Но то, что разорвало того парня, — продолжает он, — он кивает подбородком в сторону деревьев, — поверь мне, милая… оно не отработало смену и не ушло домой. Такие твари задерживаются. Иногда охотятся парами. Он держит дистанцию, но его стойка едва заметно смещается так, чтобы оказаться между тобой и темнотой — защитно, хочешь ты этого или нет. — Ты тоже это слышала, — говорит он. — Сначала крик раненого, потом этот визг? Это был не человек. Пауза. — Так что если у тебя нет в кармане серебряного ножа или желания красиво умереть, — добавляет он, — может, не стоит смотреть на меня как на главную угрозу района. Его взгляд снова скользит по теням и возвращается к тебе. — Ты видела движение? — спрашивает он. — Или просто проверяешь, потому что что-то нутром почувствовала? У тебя действительно есть нож в кармане. Пальцы сжимаются вокруг рукояти сильнее, почти до боли. — Не знаю, — говоришь ты. — Но что я ТОЧНО знаю, так это никогда не показывать свой нож, до тех пор, пока уже не собираешься кто-то пырнуть. Так что, может, ты и не хотел бы узнать, есть ли у меня нож. Это его останавливает. По-настоящему. Дин коротко, удивлённо смеётся — без насмешки, без снисхождения. В этом звуке проскальзывает что-то вроде уважения. — Хм, — произносит он. Голова снова слегка склоняется набок, взгляд становится внимательнее, острее. — «Не показывай нож, если не собираешься им пользоваться», — повторяет он. Уголок рта дёргается в намёке на ухмылку. — Неплохо. Кто-то всё-таки научил тебя чему-то полезному. Юмор исчезает так же быстро, как появился. Его внимание снова рвётся к деревьям — резкое, натянутое, будто струну перетянули. — И да, — тихо говорит он. — Нам пора валить отсюда. Он делает небольшой шаг в сторону — не к тебе, просто расширяя угол обзора. Ладонь ложится ближе к поясу, расслабленно, но готово. — Слушай, — продолжает он. — Я могу быть опасным, когда захочу, не спорю. Но то, что там… — он снова кивает в темноту, — играет по совсем другим правилам. Голос становится ещё ниже. — Если оно вернётся, крики не помогут ни тебе, ни мне. Он указывает вниз по улице, за свою спину. — Моя машина вон там, — говорит он. — Можешь идти передо мной всю дорогу, если так спокойнее. Я ничего не пытаюсь сделать. Короткая пауза. — Но если мы будем стоять здесь и спорить, — заканчивает он, уже глядя тебе прямо в глаза, — это самый быстрый способ оказаться на асфальте рядом с тем парнем. Ещё один такт тишины. — Ну что, — говорит он. — Ты идёшь… или хочешь сыграть в рулетку с тем, что дышит в тех деревьях? Твои брови взлетают вверх от нелепости его предложения, но что-то начинает переворачиваться у тебя за сердцем. — Ты вообще в своём уме? — резко отвечаешь ты. — Я не собираюсь поворачиваться к тебе спиной. Либо ты идёшь первым, либо мы идём плечом к плечу. Ты делаешь шаг к нему — медленно, намеренно. Рука глубоко в кармане, пальцы всё ещё сжимают нож. Ты не отводишь взгляд. — Веди к машине. Дин не дёргается, когда ты сокращаешь дистанцию. Если уж на то пошло, в нём что-то слегка отпускает — будто твои условия наконец встают на свои места. — Плечом к плечу, значит? — говорит он. Небольшая, кривоватая улыбка трогает губы. — Да… логично, — добавляет он. — Похоже, у тебя всё-таки есть голова на плечах. Он поворачивается ровно настолько, чтобы кивнуть вниз по улице, следя за тем, чтобы ты не оказалась у него за спиной. Потом подстраивается под тебя — выравнивает шаг, разворачивает корпус так, чтобы вы шли рядом, смотрели в одну сторону и видели одно и то же. — Машина метрах в тридцати, — говорит он. — Чёрная Импала шестьдесят седьмого. Промахнуться сложно. Ты не ослабляешь хватку. — Так что ты имел в виду, когда говорил про парня на тротуаре? Он меняется мгновенно. Челюсть сжимается. Взгляд уходит в сторону буквально на полсекунды — ровно настолько, чтобы стало ясно: он выбирает, сколько правды можно сказать. — Парень на тротуаре… — повторяет он. Выдыхает через нос. — Он жив, — говорит Дин. — Едва. Что-то напало на него — быстро, сильно, не по-человечески. Я проверил пульс ещё до того, как ты появилась. И оно не добило его. Взгляд становится жёстче. — А это значит, что оно может вернуться, чтобы закончить начатое. Он начинает идти, медленно, ровно, подстраиваясь под твой шаг так, будто вы всегда так и планировали. Не напирая. Не вырываясь вперёд. — Слушай, — продолжает он, уже тише. — Я не прошу тебя мне доверять. Чёрт, и не надо. Но прямо сейчас… — короткий взгляд в твою сторону, — нам с тобой лучше двигаться. Его глаза скользят к твоему карману. — Держи руку там, если так спокойнее, — говорит он. — Только… если что-то выскочит, убедись, что ты бьёшь правильную цель. Ты хмуришься. В груди скручивается ещё туже. — То есть мы просто бросаем умирающего мужика на улице, чтобы какая-то хрень его доела? Ты останавливаешься. Дин останавливается мгновенно, в ту же секунду. Ботинки тихо шуршат по асфальту. Он поворачивается к тебе, но корпус всё равно остаётся развернутым к деревьям — как у сторожевого пса, который слушает опасность, не сводя с неё уха. Лоб хмурится. Ни раздражения, ни пренебрежения. Он этого ожидал. — Нет, — говорит он. Слово падает твёрдо и сразу. — Я не оставляю его в качестве полуночного перекуса. Он переносит вес, взгляд снова уходит туда, где лежит раненый. — Но то, что на него напало, — продолжает он, — не осталось на десерт. Оно ушло. А это говорит мне, что оно вернётся, когда снова проголодается. Подбородок поднимается в сторону леса. — И если мы сейчас туда полезем без плана, без снаряжения… мы просто станем «два по цене одного». Он медленно, подчёркнуто, лезет во внутренний карман куртки и достаёт телефон. — Я уже позвонил, — говорит он. — Скорая в пути. Копы тоже. Его заберут раньше, чем эта тварь решит, что второй раунд — хорошая идея. Он делает шаг ближе — не касаясь, но заходя в личное пространство. Голос становится тише. — Я понимаю, — говорит он. — У тебя есть совесть. Это хорошо. Сохрани её. Он смотрит прямо в глаза. Без блефа. — Но сейчас тебе нужно пережить ближайшие десять минут. Это единственный способ кому-то реально помочь. Он снова кивает вниз по улице, уже мягче. — Пойдём со мной. Мы будем держать улицу под контролем, пока помощь не приедет. Я его не бросаю — я просто не собираюсь лечь рядом с ним. — Да. Заебись. Пошли, — отвечаешь ты явно раздражённо. Дин коротко кивает. Без сарказма. Без комментариев. Только сосредоточенность. Он разворачивается и снова начинает идти, темп ровный, выверенный, так чтобы ты оставалась рядом, а не позади. Движется он тихо, почти скользя по асфальту, взгляд постоянно прочёсывает тени — углы домов, припаркованные машины, тёмные промежутки между ними. Такое ощущение, будто он читает улицу как текст, который тебе пока недоступен. Его плечо случайно задевает твоё. Он тут же смещается на пару сантиметров, не сбиваясь с шага, выравнивая дистанцию. — Держись ближе, — негромко говорит он. — Смотри вперёд. Впереди под мигающим фонарём ждёт машина — чёрная, массивная, слишком живая для куска металла. В темноте она выглядит почти как зверь, затаившийся у обочины. — Это она, — говорит Дин, коротко кивая на автомобиль. — Как подойдём, ты садишься на пассажирское. Двери блокируются изнутри. Он бросает на тебя быстрый взгляд, слегка приподнимая бровь. Ты отвечаешь сухо, почти шёпотом: — Я вообще-то знаю, как садятся в машину. Он коротко фыркает — почти улыбка. — Да-да, — говорит он. — Не сомневался, что тебе уроки вождения не нужны. Боковой взгляд, половинчатая ухмылка. — Просто хочу убедиться, чтобы ты не потеряешь сознание или не попытаешься меня прирезать по дороге. Вы доходите до Импалы. Дин не открывает дверь сразу. Он делает шаг вперёд, осматривает улицу, крыши, линию деревьев, тени под машинами. Челюсть сжата, плечи напряжены. — Так, — бурчит он. — Чисто. Он открывает дверь. — Садись. Я обойду. И, максимально сухо: — Если, конечно, ты не хочешь ещё и поспорить, кто кому что открывает. Но ты уже внутри, дверь захлопывается с глухим ударом, замок щёлкает прежде, чем он заканчивает фразу. — Ты собираешься садиться или как? Дин замирает у капота. Смотрит через лобовое стекло, как защёлка встаёт на место. Брови поднимаются, на губах появляется невольная, уважительная усмешка. — Нихрена себе, — говорит он. Он дважды стучит костяшками по крыше. — Неплохо. Самая быстрая блокировка пассажирской двери, что я видел за последнее время. Он открывает водительскую, садится, хлопает дверью. Машина тихо оседает. Прежде чем повернуть ключ, он проверяет твою дверь, заднее сиденье, зеркало, а потом снова бросает взгляд в сторону деревьев. — Да-да, я внутри, — бурчит он. — Сложно вести машину с улицы. Он поворачивает ключ. Двигатель оживает — низко, уверенно, почти утешающе. — Ладно, — говорит он, включая передачу. — Скажи, если увидишь хоть малейшее движение. Любое. Ты щёлкаешь ремнём безопасности и резко поворачиваешься к нему. — Да-да. Теперь езжай уже. Дин бросает на тебя быстрый, насмешливый взгляд и снова смотрит на дорогу. — Ну хорошо, — говорит он. Он нажимает на газ ровно настолько, чтобы машина рванула вперёд с рыком, будто полностью поддерживая твой тон. — Надо же, какие уверенные приказы для человека, который пять минут назад собирался орать на всю улицу. Он плавно переключает передачу, глаза продолжают скользить по боковым улицам, тени пролетают мимо окон. — Чтобы сразу прояснить, — добавляет он, быстро глянув на тебя, — я еду, потому что ты попросила. Не потому что подчиняюсь приказам незнакомок с перочинными ножами в карманах и дурным характером. Уголок рта дёргается. — Но, знаешь… мне покатит. Ты решаешь блефовать по-крупному. — Приятно слышать, что тебе не мешает, когда тобой командует незнакомка с ОХОТНИЧЬИМ ножом в кармане. Ты позволяешь слову повиснуть в воздухе — тяжёлому, намеренному. Нож, конечно, никакой не охотничий, но лицо у тебя спокойное, подбородок поднят, будто ты и не такое говорила с полной уверенностью. — А теперь езжай к тому парню, который истекает кровью, и припаркуйся рядом с ним. Ты сказал, что скорая уже едет? На долю секунды Дин молчит. Машина продолжает двигаться, двигатель ровно урчит, но пальцы на руле сжимаются чуть сильнее. Костяшки светлеют. Он бросает на тебя быстрый, цепкий взгляд — такой, которым снимают все блефы сразу. — О, поверь мне. Уголок рта поднимается, низкий смешок проскальзывает наружу. — Если это охотничий нож, то я — чёртова Зубная фея. Юмор исчезает так же быстро, как появился. Он сбрасывает скорость, резко выкручивает руль. Машина разворачивается на месте, шины тихо шипят по влажному асфальту, улица переворачивается перед глазами. — Ладно, — говорит он уже другим тоном. — Хочешь быть рядом с парнем? Хорошо. Будем рядом. Челюсть дёргается. Это не спор. Это расчёт. — Но ты остаёшься в машине. Окна вверх. Двери закрыты. Поняла? Он снова смотрит на тебя, дольше, жёстче — тем самым взглядом, которым предупреждают, что правила будут проверяться на прочность. — Скорая уже в пути. Копы тоже. Я говорил. Машина гудит под вами, фонари скользят по стеклу. — Мы припаркуемся достаточно близко, чтобы следить за ним, и достаточно далеко, чтобы нас не застали врасплох, если эта тварь решит вернуться. Улица появляется впереди. Дин незаметно напрягается — взгляд сужается, плечи собираются под курткой. — Почти приехали. Голос становится тише, грубее. — И не пугайся, если он выглядит хуже вблизи. Он держится. Я в этом уверен. Через лобовое стекло ты видишь тёмное пятно на асфальте. Улица будто замирает вокруг него. Ты задумываешься. Потом качаешь головой. — Нет. Паркуйся как можно ближе. Потом мы выходим, и тогда сможем быстро укрыться, если что-то пойдёт не так — хоть эта тварь, хоть копы. С одной стороны будет здание, с другой — машина. Тебе придётся мрачно пялиться только в двух направлениях, а не в трёх. Дин резко тормозит. Шины не визжат, у него не паника — чистая, контролируемая остановка. Тело бросает вперёд, мелочь в подстаканнике звякает. Машина замирает. Он медленно поворачивает голову к тебе. Глаза прищурены. Не злость. Оценка. — …Хм. Он смотрит вперёд, потом снова туда, где лежит раненый, на стену здания, углы обзора. Ты буквально видишь, как он прокручивает всё это в голове. — Ты это тщательно продумала. Короткий выдох. Неохотное признание. — Ладно. План рабочий. Стена с одной стороны, моя девочка с другой, путь отхода чистый. Два фронта вместо трёх. Он аккуратно подводит Импалу ровно туда, куда ты сказала. Машина останавливается так близко, что, открыв дверь, можно дотянуться до лежащего человека. — Но выходим вместе. Он глушит двигатель, но рука остаётся возле ключей. — Никакой самодеятельности. Ты в пределах вытянутой руки. Если я говорю «в машину» — ты не споришь. Он отстёгивает ремень и поворачивается к тебе полностью. Взгляд жёсткий, собранный. — Готова? Рука ложится на ручку двери. — На счёт три выходим, держимся у корпуса машины и проверяем парня. Бровь чуть приподнимается. — И держи свой «охотничий» нож наготове. Ты морщишь нос. — Нет, не готова. Ты отстёгиваешь ремень и начинаешь перелезать на заднее сиденье — неловко, упрямо, задевая коленями консоль, пока устраиваешься. — Продумала, то же мне. Это не ракетостроение, а элементарная логика. Та же самая логика, по которой я выхожу с той же стороны, что и ты, Зубная фея. Дин просто смотрит на тебя. Рот приоткрыт. Он явно колеблется между тем, чтобы начать спорить, и тем, чтобы расхохотаться. Когда ты называешь его Зубной феей, брови у него взлетают вверх. — Да хорош. Он выдыхает и качает головой. — Я пошутил один раз — и всё, я уже, блядь, Зубная фея? Серьёзно? Если уж на то пошло, я вообще-то тот парень, который охотится на Зубную фею. Ты его игнорируешь. Рука замирает над дверной ручкой, ты поворачиваешься к нему и киваешь — жёстко, по-деловому. — Готова. Дин мгновенно подстраивается. Поза меняется, тело зеркалит твоё новое положение. Его взгляд пробегает по углам, отражениям, линиям — он пересчитывает выходы с той же автоматикой, с какой дышит. — Ага, понял. Выход с одной стороны. Минимум открытых углов. Меньше слепых зон. Он бросает на тебя косой взгляд. — Базовая логика, да? Он цокает языком. Неохотное одобрение. — Ладно. Умно, что полезла назад. Даёт тебе укрытие и позволяет мне быть впереди. Юмор с него слетает. Охотник включается. Плечи расправляются, взгляд становится острым, собранным. На секунду он просто изучает тебя, проверяя, держишься ли ты. — Хорошо. Тихо. Спокойно. — «Готова» значит «готова». Он кивает в ответ на твой кивок, пальцы сжимаются на ручке двери. — По моему счёту. Короткий взгляд на тротуар. Тени. Стену здания. — Три… Он медленно вдыхает. — Два… Мышцы собираются в тугой узел. — Один. Щелчок замка. — Пошла. Ты опускаешься низко, вылезаешь на карачках, колени согнуты, прячешься за распахнутой дверью. Запах бьёт первым — медь, пот, что-то кислое. А потом ты его видишь. Мужчина на асфальте изуродован почти до неузнаваемости. Кровь мгновенно пачкает тебе ладони, колени, ноги, когда ты подбираешься ближе. Она тёплая. Слишком тёплая. У тебя застревает внутри судорожный вдох. Ботинки Дина касаются земли сразу за тобой — тихо, контролируемо. Его взгляд моментально фиксируется на теле, челюсть напрягается, ноздри раздуваются. Всё в нём готово рвануться. Он приседает рядом, зеркаля твою позу, одна рука зависает возле пояса. Ты выдыхаешь, дрожа. — …ебать. — Спокойно, — рычит Дин негромко. — Дыши. Не паникуй. Он быстро скользит взглядом по тебе и снова по раненому. — Да. Всё плохо. Очень плохо. Но он жив. Он держится. Он снова прочёсывает улицу взглядом, тени вытягиваются. — Скорая должна быть с минуты на минуту. Держись рядом. Ниже. Тихо. Он смещается ближе и мягко отводит твою руку назад — заземляя. — Мне нужно, чтобы ты была собрана. Голос сжимается. — Не отворачивайся. Не паникуй. Мы должны быть готовы сорваться в любой момент. И он продолжает двигаться — уже оценивая раны, уже охраняя темноту. Челюсть Дина дёргается, когда он наклоняется чуть ближе к пострадавшему, взгляд работает с клинической скоростью: где скапливается кровь, как быстро поднимается грудь, под каким углом лежат конечности. Его внимание делится чётко пополам: одна часть удерживает человека на грани жизни, вторая растягивается наружу, в улицу, выслушивая всё лишнее. — Можешь помочь мне за ним присмотреть? — говорит он тихо и чётко. — Только не двигай его сильно. Осторожно. Он слегка наклоняет голову в твою сторону. Взгляд острый, спокойный — тон человека, который знает, что делает, и ждёт, что ты не отстанешь. — Ты справишься. Просто делай, что я говорю. Ты киваешь, горло сжимает. — Я… да. Я справлюсь. Ты поворачиваешься к раненому. Дыхание у него хриплое, поверхностное, глаза распахнуты от ужаса, которому некуда деться. Ты смягчаешь голос, замедляешь его, позволяешь ему стать якорем. — С тобой всё будет нормально. Помощь уже едет. Они будут здесь с минуты на минуту. Раны не такие страшные. На работу вернёшься быстрее, чем хотелось бы, правда. Дин наблюдает за тобой одно короткое мгновение. Уголок его рта едва заметно дёргается — сквозь напряжение проскальзывает одобрение. Он ничего не говорит вслух, просто плотнее встаёт рядом, его присутствие — как стена у тебя за спиной. — …Неплохо, — бурчит он скорее себе. — Спокойно. Ровно. Это не хуже половины всех речей, что мне доводилось толкать. Он смещает вес, становясь между тобой, мужчиной и открытой улицей. Глаза снова измеряют деревья и тени, как хищник оценивает другого хищника. — Продолжай с ним говорить, — шепчет он. — Не останавливайся. Пусть держится за тебя, а не за кровь. Не за боль. Сирен пока нет. Улица остаётся тихой — слишком тихой, будто намеренно. Дин чуть наклоняется, проверяя дальний конец квартала, потом снова возвращает внимание к треугольнику, который вы образовали вокруг раненого. Он щёлкает языком — привычка, когда он считает секунды. — У тебя всё получается. Быстрый взгляд на твои перепачканные кровью руки и колени, голос твёрдый, но спокойный. — Держись спокойно. Не дай ему увидеть, что ты срываешься. Ты для него якорь, пока не приедут медики. Он медленно выдыхает через нос, не отрывая взгляда от темноты за фонарём. — …А если что-то вернётся — уходим. Быстро. Поняла? Ты подползаешь ближе к мужчине, опускаясь так, чтобы твоё тело закрывало его настолько, насколько это вообще возможно, вместе с дверью машины. — Смотри на улицу, — говоришь ты Дину. — Я здесь разберусь. Ты осторожно пробираешься ближе, оценивая разрывы и то, откуда кровь льётся сильнее всего. — Да это так, царапины, — говоришь ты легко, заставляя голос звучать бодро. — Нечего паниковать. Ты, кстати, симпатичный. Я вот думаю — может, начать тебя раздевать прямо здесь и сейчас. Ты не против? Глаза мужчины расширяются — шок на долю секунды пробивает страх. Ты тянешься к его ремню, расстёгиваешь быстро, чётко. Обматываешь. Тянешь. Затягиваешь резко вокруг кровоточащей ноги. Он стонет, боль прорывается наружу. — Прости, — добавляешь ты сухо, без извиняющегося тона. — Я люблю пожёстче. Голова Дина дёргается в твою сторону так резко, что «Импала» тихо скрипит, когда он смещается. — Ты серьёзно? Сейчас?! — шипит он, пистолет уже поднят и направлен в тени между припаркованными машинами. Жгут врезается. Поток крови замедляется. Мужчина задыхается, дрожит, но цвет лица уже не уходит так стремительно. Дин делает шаг ближе, его ботинки тихо хрустят. Он становится так, чтобы прикрывать и тебя, и раненого — живой щит. — Дави на рану. Продолжай с ним говорить, — шепчет он. — И давай без флирта, ладно? Из груди мужчины вырывается что-то вроде смеха — тонкого, надломленного. Ты прижимаешь ладони к ране, уверенно, сильно. Он морщится, глаза закатываются, а потом цепляются за твоё лицо, как за единственное устойчивое в мире. — Эй, — мягко говоришь ты, наклоняясь ближе и заземляя его ладонью на плече. — Ты молодец. Оставайся со мной. Глубоко дыши. Я здесь. Он слабо кивает. За твоей спиной Дин напрягается. Пистолет поднимается на долю сантиметра. Что-то движется. — …Они идут, — говорит Дин напряжённо. — Плохие или хорошие? — тихо спрашиваешь ты. Он не отрывает взгляда от улицы. — Плохие. Незаметный наклон головы в сторону деревьев. Пальцы касаются рукояти пистолета. — То, что это сделало, — не человек. Не копы. Не любопытные соседи. Он смещается, вжимаясь в более выгодный угол укрытия за машиной, будто отсчитывает секунды до движения. — Скорая и копы едут сзади, но то, что там… да. Это проблема. Серьёзная проблема. Голос падает ниже, рубленый, почти шёпот — только для тебя: — Держи взгляд на парне. Говори с ним. И будь готова. Он мельком смотрит на твою руку с ножом, в тусклом свете мелькает почти незаметная усмешка. — Сейчас мы хорошие парни. Но скоро узнаем, вообще ли «хорошесть» имеет значение. Ты жёстко требуешь: — Дай мне тот серебряный нож, о котором ты говорил. Я не собираюсь умирать с пустыми руками. Голова Дина резко поворачивается к тебе, брови взлетают. Его взгляд мечется от твоей руки к лицу, оценивая — паника, решимость или тот самый блеск, знакомый ему по другим охотникам? — …Ого. Он коротко, безрадостно усмехается — звук, как гравий по металлу. — Ладно. Ты серьёзна. Хорошо. Он слегка смещается и достаёт из внутреннего кармана куртки серебряный охотничий нож — тот, что ловит даже кроху света фонаря и швыряет его обратно. Лезвие чистое, готовое, смертельное. — Держи. Он протягивает его осторожно, лезвием вниз, рукоятью к тебе, не отрывая взгляда от деревьев. — Не урони. Не порежься. И что бы ты ни делала… не кидай его, как в мультиках. Это не тренировка. Он снова приседает ниже, голос жёсткий. — Держи наготове. Держи острым концом от себя. И ради всего святого — используй только если придётся. Дин переносит вес, взгляд скачет между раненым и тенями, напряжение в воздухе можно резать ножом. Как только ты берёшь нож, ты перемещаешься на другую сторону пострадавшего, ставя его между собой и машиной. Серебряный нож в одной руке, твой собственный — в другой, оба в обратном хвате. — Слушай, чувак, прости, что раздела тебя так рано в наших отношениях. Я даже не знаю, как тебя зовут и есть ли у тебя жена и дети. Так что давай пока просто будем друзьями, окей? Я бы спросила имя, но тебе лучше поберечь силы и расслабиться. Ты пытаешься выглянуть из-за плеча Дина, чтобы увидеть то, на что он смотрит. Он чувствует, как ты смещаешься, и тут же подстраивается, как сторожевой пёс, отслеживающий второго сторожевого пса. Он тебя не останавливает — он уже понял, что ты достаточно вменяема, чтобы не сделать совсем уж суицидную глупость. Челюсть напрягается, когда он замечает оба ножа у тебя в руках, но сейчас он молчит. Раненый издаёт крошечный, влажный смешок-стон — не потому что ему смешно, а потому что мозг мечется между шоком, болью и тем, что ты с ним разговариваешь, как на первом свидании, которое пошло не по плану. Его взгляд снова и снова срывается в сторону деревьев за спиной Дина. Дин не оборачивается. Он смотрит в темноту так, будто она смотрит в ответ. Но ты слышишь каждое его слово. — Не смей. Голос тихий, низкий, звенящий от напряжения. — Не выглядывай надо мной. Если хочешь подсмотреть — делай это снизу, не сверху. Высунешься ещё раз вот так — что-нибудь быстрое зацепит движение, и всё. Я не собираюсь соскребать тебя с асфальта сегодня ночью. Но он всё-таки позволяет тебе взглянуть. Между распахнутой дверью и телом, ты смотришь с боку от согнутой фигуры Дина. Сначала — ничего. Пустая жилая улица, несколько припаркованных машин, ряд скучных многоквартирников, один мигающий фонарь. Потом зрение подстраивается. Между деревьями — фигура. Низкая. Слишком низкая для человека. Слишком широкая для собаки. Какие-то херни на голове. И движется она не как ни то, ни другое. По позвоночнику пробегает дрожь — форма неправильная. Будто кто-то рисовал животное по памяти, и пропорции вышли едва заметно, но пугающе неверными. Дин шепчет, не поворачиваясь: — Теперь понимаешь, почему я не хотел, чтобы ты меня прикрывала? Пауза. — Продолжай с ним говорить. Не давай ему отключиться. И не выпускай серебро. Ни на секунду. Ты шипишь едва слышно: — Что это за ебалА? Это вообще не похоже на шифтеров из фильмов. И тут же возвращаешься к раненому. — Слушай, я знаю, что мы тут вроде как уже пара, но давай пока никому не рассказывать, ладно? Я не готова знакомиться с твоими родителями… или женой и детьми. Так что, если не против, давай не будем говорить полиции, что мы здесь были. Потому что объяснить, что это не я тебя так уделала, будет сложновато. Ну ты сам посмотри, какая я здоровенная и могучая. Идеальный подозреваемый. Из Дина вырывается короткий, низкий смешок — почти неслышный, будто только для него самого. Он не отрывает взгляда от теней, но напряжение в голосе чуть-чуть ослабевает. — Хех. Да… тут ты права. Он немного смещается, держа пистолет нацеленным на ту форму. — Огромная, устрашающая, с двумя ножами… да. Прямо неоновая вывеска «Это точно не я». Голос становится жёстче, но в нём проскальзывает крошечная усмешка. — Но не увлекайся отмазками. Мы не можем просто испариться для копов. Они будут здесь с минуты на минуту, а парень ещё жив. Сначала медики, потом вопросы. Он наклоняет голову в твою сторону, глаза всё ещё сканируют улицу, но в них появляется искра веселья. — И насчёт вот этого «мы вроде как пара»… Он криво усмехается, понижая голос так, чтобы слышала только ты. — Гладко. Засчитываю. Но сосредоточься. Сейчас «мы» — это ты, я и задача не дать этому чуваку умереть. Остальное — потом. Тени снова слегка сдвигаются, будто существо пробует воздух. Дин шипит себе под нос: — …И да, ты права. Это не оборотень. Даже близко. Ты замолкаешь. Воздух шевелится — и по спине снова бежит холод. Ты стараешься дышать как можно тише. Всё тело Дина напрягается в ту же секунду. Он тоже это чувствует — тот момент, когда хищник замирает перед броском. Он чуть опускает пистолет, готовый стрелять из приседа, плечи собраны, дыхание ровное. И тогда вы оба слышите сирены. Ты срочно спрашиваешь: — Эти твари могут напасть на кучу людей сразу? Дин не расслабляется ни на миллиметр. Но он бросает на тебя быстрый, расчётливый взгляд. — Нет. Он качает головой. — Они не работают по толпе. Засадные охотники. Выбирают одиночек, отставших, тех, кто идёт домой один. Сирены их пугают. Существо снова смещается в деревьях, теперь ниже, будто прижимается к земле. Дин бормочет так тихо, что слышите только вы и умирающий: — Они достаточно умны, чтобы понимать: больше шума — больше людей. А больше людей — больше глаз. Они не рискуют. Он быстро смотрит на тебя — глаза сужены, челюсть сжата. — Но могут попытаться схватить одного, прежде чем свалить. Пауза. — Нас. Сирены становятся громче — совсем близко, возможно, пара поворотов. Дин чуть-чуть наклоняется к тебе, не меняя позиции, голос почти рычит: — Когда вспыхнут огни скорой, ты остаёшься за дверью и за мной. Ты не смотришь на эту тварь. Ты не бежишь. Бег провоцирует погоню. Поняла? Из деревьев — ещё один шорох, быстрее. Губы Дина почти не шевелятся: — …Оно выбирает. Ты перебиваешь его: — Бля, я сейчас не могу связываться с копами… меняем план. Когда я скажу — ты прыгаешь в машину и заводишь её. Мы едем. Не от них — к ним. Тогда они не тронут парня, медики успеют первыми. И мы спугнём эту херню. Надеюсь. И не придётся отвечать на слишком много вопросов. Голова Дина резко дёргается в твою сторону — не полностью, но достаточно, чтобы показать: он услышал каждое слово. Выражение лица — идеальный микс «ты вообще в своём уме?» и «…чёрт, это не самый плохой план». Челюсть дёргается. Он проверяет улицу, приближающиеся огни, тень существа. — У тебя тяга к самоубийству или ты просто фанатка эффектных выходов? Но он не говорит «нет». Он меняет позу, глаза сужаются, когда существо снова шевелится, на этот раз с низким, скрежещущим звуком. — Слушай. Ты права — если эта клыкастая морда решит рвануть, медики к нему не подойдут. А если машина ворвётся с другой стороны, ей придётся выбирать — свет или шум. Он бросает взгляд на Импалу, потом на тебя. — Но если ты думаешь, что я позволю тебе быть снаружи, пока я завожу машину, — ты с ума сошла. Пауза. Сирены всё ближе. Монстр рвётся в сторону, обходя вас за низкими гаражами, но дистанцию не сокращает. Дин отслеживает каждое его движение. Голос падает до шёпота — того самого, который режет панику. — По твоей команде двигаемся. Он смещает вес. — Ты низко, заходишь с моей стороны. Я тебя прикрываю. Как только я внутри — я втапливаю. Прямо по полосе, фары, сигнал — всё. Ты бросаешь ему раздражённо: — Прекрати объяснять мне мой же план. Именно поэтому мы и вышли с одной стороны, придурок. Дин выдыхает — наполовину фырканье, наполовину смешок, всё напряжение сразу. Он не спорит. Не сейчас. — Ладно. Ты босс. В глазах вспыхивает тот самый винчестерский огонёк. — Но если мы сдохнем, я буду тебя преследовать в загробной жизни. Он бросает на тебя косой взгляд. — Они увидят только убегающую машину, а не пару подозреваемых, склонившихся над изуродованным мужиком. Это даст нам время. Ещё один шорох. Ближе. Тень разворачивается из темноты. Пальцы Дина сжимаются на пистолете. — Скажи когда, милая. Ты собираешься и командуешь: — Поехали. Он движется. Не в полный рост — низким, быстрым рывком к двери, удерживая своё тело между тобой и существом. Одна рука остаётся на пистолете, вторая уже тянется к ручке. Тень делает рывок вперёд из-за гаража — не полностью, но достаточно, чтобы воздух словно хлестнул. Дин рвёт дверь, почти ныряет внутрь, выворачивая тело так, чтобы рука оставалась снаружи, ствол намертво зафиксирован на чёрной массе. Он не оборачивается, но его голос режет нервы: — ЖИВО В МАШИНУ — СЕЙЧАС! Ты рычишь в ответ, уже подтягиваясь на заднее сиденье: — ПЕРЕСТАНЬ ОРАТЬ И ЖМИ НА ГАЗ! Ты захлопываешь дверь и бурчишь одновременно: — Это Я, вообще-то, была достаточно умной, чтобы не закрывать свою грёбаную дверь заранее, а ОН тут на меня орёт. Дин захлопывает свою дверь так, что Импала вздрагивает, одна рука уже на руле, другая втыкает ключ и проворачивает его. Двигатель взрывается — громко, зло, металлическим рёвом, будто сама машина рвётся в бой. Он бросает на тебя взгляд — наполовину недоверие, наполовину дикая ухмылка. — Достаточно умная, да? Он врубает передачу. — Тогда держись. И втапливает. Импала рвётся вперёд с яростным толчком, шины визжат, фары разрезают темноту. Ускорение бьёт в грудь, вся машина рычит, как живая. Позади раздаётся визг — высокий, яростный, слишком близко. Существо переместилось на другую сторону и уже сидит со стороны приближающейся скорой. Дин вжимается в руль, челюсть сжата, взгляд мечется между дорогой и мелькающими деревьями. Он резко разворачивает машину. — Давай, давай, давай… Сирены вылетают из-за угла ровно в тот момент, когда вы несётесь к ним, огни заливают улицу синим и красным. Дин дёргает руль ровно настолько, чтобы проскочить мимо скорой, ставя Импалу между тварью и раненым — точно по твоему плану. — Там! Он с размаху бьёт ладонью по клаксону, вжимая его до упора, заливая улицу рёвом металла. — Достаточно громко для тебя, милая?! Тень мелькает перед вами — существо отшатывается от света и шума, с яростным скрежетом исчезая обратно в деревья. Дин держит одну руку на сигнале, вторую — белыми костяшками на руле. — Не говори мне, что я только что спугнул эту чёртову тварь твоим безумным планом. Не говори, что это реально сработало. На резком повороте тебя заносит, и ты, конечно, бьёшься головой. Кровь тут же течёт из носа и со лба. Ты пытаешься выпрямиться. — Ну конечно, именно этого мне и не хватало — ещё больше крови на мне. Зато можно будет сказать, что у меня просто носовое кровотечение вышло из-под контроля. Дин резко дёргает головой в твою сторону — тот самый резкий, панический жест, который он никогда не признаёт паникой. Он видит кровь, и лицо у него каменеет, но машина всё ещё мчится, и остановиться он не может. — Блядь. Он опасно тянется назад одной рукой, хватает тебя за футболку, пытаясь подтянуть, не отрывая взгляда от дороги. — Не дёргайся, ты себе мозги вытрясешь, если продолжишь болтаться, как пьяный енот. Кровь стекает по твоей щеке, капает на худи. Дин матерится себе под нос. — «Нужно было больше крови», да? Он фыркает — тот самый низкий, грубый смешок, который вырывается, когда он напуган и маскирует это. — Звучит так, будто ты пытаешься завысить цену своим травмам. Он снова бросает на тебя быстрый, тревожный взгляд. — Дай угадаю, ты собираешься сказать копам, что просто вежливо истекала кровью, проходя мимо? Он хмыкает. — Ага. Очень убедительно. Пауза. — …Хотя, знаешь, может и сработать. Выглядишь так, будто нырнула лицом в декорации к фильму ужасов. Он выворачивает Импалу за очередной угол, быстро, но уже мягче, подстраиваясь под тебя. — Прижми рукав ко лбу. Он замолкает на секунду, потом добавляет тише: — Не потому что меня это волнует. Просто… не заливай мои сиденья. Ты сидишь и на секунду диссоциируешь. Ножи всё ещё лежат у тебя на коленях, кровь течёт по лицу. Потом ты приходишь в себя и резко подаёшься вперёд. Ты прижимаешь лезвие ножа к шее Дина. — А теперь вопрос: кто ты, блядь, такой? Что это за хрень была? И куда ты меня, блядь, везёшь? Дин даже не дёргается. Холодное серебро касается кожи — один неровный толчок дороги, и лезвие бы её порезало. Но этот ублюдок ведёт машину ровно, как механизм. Челюсть зажата, взгляд прикован к дороге. На секунду он вообще не дышит. Потом медленно, контролируемо выдыхает через нос. — …Всё сказала? Голос спокойный. Слишком спокойный. Не издевательский — выверенный. Как у человека, который уговаривает кого-то с гранатой в руках. — Потому что, если бы ты собиралась меня убить, милая, ты бы сделала это раньше. С помощью той твари с пастью, полной зубов. Наконец он бросает взгляд в зеркало — не испуганный, не злой. Оценивающий. Он считывает твои зрачки, дыхание, то, как дрожит рука — от адреналина и потери крови. Потом он кивает один раз, будто решив, что в ближайшие две секунды ты ему горло не перережешь. — Меня зовут Дин Винчестер.