Глава 2 - Свет и Мыло

Он произносит это просто. Будто одного имени достаточно. Будто любой, кто его знает, сразу уберёт нож. Он снова переводит взгляд на дорогу, голос ровный, низкий: — То, что ты там видела, было настоящим. Монстр, тварь — называй как хочешь. И он не единственный. Короткая пауза. — А куда я тебя везу? Челюсть у него работает, будто он пережёвывает мысль. — Туда, где есть свет. Люди. Не лес. Не одиночество. И точно не чёртов морг. Он едва заметно наклоняет подбородок, позволяя лезвию коснуться кожи. — Хочешь держать нож у меня на шее — держи. Ещё спокойнее: — Но если ты поведёшь им дальше, машину занесёт, мы врежемся, и та хрень просто закончит начатое. Он снова смотрит на тебя — и в этом взгляде на секунду вспыхивает что-то похожее на уважение. — Так что… — уголок его рта дёргается, — ты снова будешь умной? Кривая, почти незаметная усмешка. — …Или решишь побыть тупой? Ты ещё секунду сомневаешься, потом убираешь нож. — Тогда вези к свету, Зубная фея. Или к реке, не знаю. Мне хотя бы нужно попытаться смыть с себя… это. Ты опускаешь взгляд и замираешь, уставившись на одежду, пропитанную кровью. Осознание накрывает волной, тревога медленно поднимается к горлу. Глаза Дина на долю секунды скользят вниз — на твои руки, на ткань, липкую, тяжёлую, прилипшую к коже, — и что-то в его лице меняется. Не мягкость. Узнавание. Он видел этот взгляд сотни раз — тот самый момент после адреналина, когда мозг наконец догоняет реальность, и мир становится слишком резким, слишком настоящим. Он не комментирует. Просто ведёт машину. Но голос становится ниже, плотнее, почти заземляющим: — Понял. Но без рек. Я не потащу твою окровавленную задницу к открытой воде этой ночью. Поедем в светлое место. Публичное. Где есть раковины. И мыло. А если повезёт — даже бумажные полотенца. Он сворачивает в сторону городских огней, дорога под колёсами становится ровнее. — И не переживай, я помню твой маленький… массаж шеи. Усмешка — быстрая, кривая. — Я весь дрожу, честное слово. В абсолютном ужасе. Ещё один взгляд — на этот раз более долгий, внимательный. — Эй. Пауза. — Ты цела. Дыши. Он кивает подбородком в сторону бардачка. — Там есть влажные салфетки. Не спрашивай. Долгая история. Можешь хоть руки немного оттереть, пока не доберёмся до места. Он замолкает на секунду. — И серебро оставь себе, если так спокойнее. Я его не заберу, пока ты сама не отдашь. Эти слова почти не доходят. Ты фыркаешь: — Даааа нет, я не собираюсь лезть на переднее сиденье движущейся машины, чтобы рыться в твоём хламе в поисках салфеток. Как тебя там… Дим? Ты говоришь тихо, но резко, не отрывая взгляда от пятен крови. Дин издаёт короткий звук через нос — не совсем смех, не совсем вздох. — Дин. Он поправляет без раздражения, не отрывая глаз от дороги. — Но если «Дим» делает тебе спокойнее — валяй. Огни города становятся ярче, отражаются в лобовом стекле — жёлтые, белые, неоновые синие. Напоминание, что мир без монстров всё ещё существует. Он бросает взгляд назад. Один раз. Достаточно, чтобы увидеть, куда ты смотришь. Достаточно, чтобы понять, что у тебя сейчас в голове. Голос становится тише. Не мягким — выверенным. — Эй. Пауза. — Это его кровь, не твоя. Слышишь? Он снова поворачивает, плавнее, чем раньше, сбрасывая скорость, будто старается больше тебя не дёргать. — Слушай… Пальцы сжимаются на руле. Он ищет ту грань — между тем, чтобы подтолкнуть, и тем, чтобы дать тебе просто дышать. — Ты не убежала. Он говорит это как факт. Не как похвалу. — Большинство людей уже были бы на пути в другую страну. Фонари скользят по вам обоим. — Мы уже близко. Он кивает в сторону яркого пятна впереди. — Ты отмоешься. Запах уйдёт. И тебе не придётся больше смотреть на эту красную дрянь. Тише: — А называть меня можешь как угодно, когда мы выберемся из этого дерьма. Ты смотришь на него, удивлённая — внезапной человечностью и тем, что он сказал правду. — Эй, я не убежала! Кто бы мог подумать. Дин ловит этот взгляд краем глаза — удивление, вспышку «подожди, я правда это сделала?» — и губа у него дёргается, будто он сдерживает улыбку. — Ага. Кто бы мог подумать. Он пожимает плечом, как будто ничего особенного. — Поздравляю. Ты официально храбрее девяноста процентов населения. Или безумнее. С тобой тут сложно сказать. Он сбавляет скорость и сворачивает на широкую, ярко освещённую улицу — витрины, аптека с белым светом, круглосуточная забегаловка с огромными окнами и слишком яркими лампами. То самое место, куда монстры не суются, а вымотанные люди — наоборот. Дин кивает на неё. — Приехали. Он указывает на закусочную двумя пальцами. — Яркая, как чёртова операционная. Открыта всю ночь. В туалетах есть раковины, мыло с запахом лимонного стыда и… — он поворачивает голову, внимательно изучая твоё лицо, — люди, которые не впадают в истерику при виде окровавленного незнакомца. Ночная смена видела и не такое. Он паркуется близко, но не прямо под самым ярким фонарём — старая охотничья привычка, автоматическая. — Ты сможешь зайти сейчас? Пауза. — Или тебе нужна ещё минута, прежде чем мы сделаем вид, что мы обычные люди, зашедшие за ночным перекусом, и точно не перемазанные чужими биологическими жидкостями? — И это Я тут ненормальная? — вырывается у тебя. — Ты собираешься затащить меня в закусочную, залитую кровью? Почему бы тогда сразу не поехать в торговый центр или в участок? — Закусочная — идеальный вариант, — отрезает он спокойно. — Ночная смена не лезет не в своё дело. Половина решит, что ты из барной драки. Второй половине плевать, пока ты не капаешь на меню. Он смотрит на тебя пристальнее, глаза чуть сужаются. — А ты сейчас вообще не спокойна. У тебя в голове сальто, руки дрожат, и ты пялишься на кровь так, будто она вот-вот заговорит. Пауза. Мягче. Но всё ещё очень по-диновски: — Свет. Мыло. Люди. — Не копы. Не толпы. Не наручники. Он снова кивает на закусочную. — Поверь мне в этом, ладно? — Я не веду тебя в ловушку. Просто в хорошо освещённое место, где ты не развалишься в темноте. — Заебись, — бурчишь ты. — Значит, я развалюсь на свету и при свидетелях. Дин так закатывает глаза, что кажется, ты слышишь, как они скрипят. — Да, охрененно смешно. Кровь, дрожь и шуточки. Ты просто праздник. Но спорить он не начинает. Просто тянется и открывает бардачок. На тебя вываливаются: полусмятая пачка дезинфицирующих салфеток, несколько салфеток бумажных, пара скомканных чеков и один крайне подозрительно выглядящий серебряный патрон. Он хватает салфетки и кидает их тебе на колени — не резко, но и не нежно. — Держи. Только не размазывай кровищу как пальчиковые краски. Пауза, ухмылка. — И не трогай обивку, если не хочешь увидеть, как взрослый мужик рыдает. Он наблюдает за тобой пару секунд — не оценивая, а проверяя, сможешь ли ты вообще открыть чёртову упаковку дрожащими руками. — Помощь нужна или сама справишься? Ты шипишь, зло: — Конечно, мне нужна помощь. Он приподнимает одну бровь — мол, вот теперь похоже на правду, — но ничего не комментирует. Потом ты добавляешь уже тише: — Но я справлюсь. И в тот момент, когда ты сама себя поправляешь, в его лице что-то мелькает. Почти незаметно. Но по-настоящему. Вытирание рук и лица проходит… ну, как проходит. Не катастрофа, но и не успех. Дин всё это время следит за тобой — не нависает, не жалеет, просто держит в поле зрения. Проверяет, чтобы ты не выронила салфетки, не отключилась и не размазала кровь по всей машине. Он вмешивается всего раз — когда пачка начинает соскальзывать с твоего колена, и он ловит её, удерживая. Когда ты заканчиваешь — насколько вообще можно закончить — он медленно кивает. — Неплохо. Пауза. — Теперь ты меньше похожа на массовку из «Кэрри». Всё ещё слегка убийственно, но будем считать это прогрессом. Он берёт последнюю салфетку, тянется вперёд и без предупреждения аккуратно стирает полоску крови у тебя под челюстью. Быстро. Одним движением. Потом выбрасывает использованную салфетку в старый пакет из-под еды. Он откидывается назад, оценивая твоё лицо, руки, осанку. — Готова заходить? Голос снова низкий, ровный, заземляющий. — Пошли. — Ладно, — бормочет он, тем самым спокойным тоном, который появляется у него, когда адреналин ещё бурлит, но он сознательно держит себя в руках ради тебя. — Держись рядом. Дин открывает заднюю дверь и оглядывается на тебя с той самой полуулыбкой, которая вроде бы есть, а вроде бы и нет. — Давай, — бросает он негромко. — Пора валить отсюда к чёрту. Ты ворчишь, даже не пытаясь это скрыть: — Ну так помоги даме, что ли. Ты одновременно тянешь руку наружу и пытаешься подвинуться ближе к выходу с заднего сиденья. Дин тихо фыркает — не насмешливо, скорее в стиле «ну конечно» — и сразу же тянется к тебе. Его ладонь обхватывает твоё предплечье: тёплая, крепкая, но осторожная, будто он отлично понимает, что если дёрнет сильнее, ты просто рассыплешься. Второй рукой он упирается в дверной проём и помогает тебе сдвинуться вперёд. — Спокойно, — бормочет он ровно, увереннее, чем того требует ситуация. — Я тебя держу. Он вытаскивает тебя из заднего сиденья так, словно делает это не в первый и даже не в двадцатый раз. Когда твои ноги наконец касаются асфальта, он не отпускает тебя сразу. Его большой палец скользит по твоей руке — коротко, почти незаметно, без слов спрашивая: нормально? И только потом он убирает руку. — Вот, — говорит он. — Официально спасена из самого неудобного заднего сиденья в истории человечества. Ты тут же вцепляешься в его руку и прижимаешься ближе, нервно оглядываясь по сторонам. Не в поисках монстров — людей. Любопытных взглядов. Чужих глаз. Ты наклоняешься ещё ближе и почти шепчешь: — Я не знаю как, здоровяк, но тебе придётся меня прикрывать. Я ненавижу, когда на меня пялятся. Дин даже не вздрагивает, когда ты хватаешь его за руку. Он просто чуть меняет стойку, расправляет плечи — инстинктивно, как живой щит. Классический Дин: никакой суеты, никаких комментариев, только корректировка позиции. Он наклоняет голову к тебе, его дыхание тёплое у твоего виска. — Да, — отвечает он тихо и ровно. — Я с тобой. И он начинает идти. Не резко и не демонстративно. Просто смещается так, что оказывается между тобой и парковкой, направляя тебя лёгким давлением ладони в спину. Со стороны вы выглядите как обычные люди, идущие рядом. Но ты чувствуешь, как он подбирает угол, как закрывает линии обзора, как буквально встраивает тебя в тихое пространство у своего бока. — Никто не смотрит, — добавляет он мягко, не отмахиваясь, а успокаивая. Его взгляд скользит по окружению, не цепляясь ни за кого. — А если и посмотрят, то на меня. Я к этому привык. Уголок его рта чуть дёргается — не самодовольно, а просто чтобы разрядить узел у тебя в груди. Ты хмыкаешь: — Наконец-то нормальная шутка от тебя. Губы Дина дёргаются — всего на миг, резкая, быстрая тень улыбки, будто он не хочет позволить себе расслабиться полностью. — Да? — бросает он, бросая на тебя взгляд, в котором смешались удивление и насмешка. — Долго же до тебя доходило, что я вообще-то умею быть смешным. Он качает головой, продолжая держать корпус так, чтобы закрывать тебя. — Не привыкай. Я тут не стендап веду. — Говорит человек, который ухмылялся и хихикал всё то время, пока мы были в шаге от смерти. А теперь вдруг серьёзный. Он останавливается прямо у входа в закусочную. Одна бровь медленно ползёт вверх — почти театрально. — В шаге от смерти? Он выпускает воздух — не совсем смех, не совсем фырк. — Да ладно. Я не ухмылялся. Я… готовился. Морально. Стратегически. Он неопределённо машет рукой, другой всё ещё удерживая тебя рядом, готовый прикрыть в любой момент. — И вообще, это было не хихиканье. Это было… снятие стресса. Пауза. Потом, нехотя: — …ладно, может, совсем чуть-чуть хихиканья. Уголок рта его выдаёт. — Но вот это, — он кивает на тебя, на твой вид, на то, как ты продолжаешь огрызаться, несмотря на дрожь и откат адреналина, — это как раз тот момент, когда я по-настоящему серьёзен. И уже тише, почти как признание, которое он не собирался озвучивать: — Потому что если бы с тобой там что-то случилось, я бы не смог отшутиться. Ты вздыхаешь, соглашаясь: — Ну да. Конечно не смог бы. Мой отец бы тебя нашёл и убил. Дин тихо фыркает, давясь смешком. — Да уж… справедливо. Я таких отцов видел. Я бы лучше снова с той тварью подрался. Он толкает дверь плечом, снова становясь шире, чтобы ты оказалась за ним, закрытая от взглядов внутри. Из закусочной тянет тёплым светом и запахом подгоревшего кофе. — Пошли, — говорит он уже мягче. — Заходим. Держись рядом. Если кто-то пялится — я уставлюсь в ответ. У меня для этого подходящее лицо. Он заходит наполовину, потом оглядывается на тебя с едва заметной усмешкой: — И если твой отец всё-таки решит меня прикончить, скажи ему, что дверь я тебе придержал как джентльмен. — Очень надеюсь, что не придётся, потому что ты вообще-то пообещал, что сегодня я не умру. Но если вдруг всё-таки да — я из могилы обязательно передам отцу, что мне пришлось просить про дверь, — бормочешь ты уже на ходу, проходя внутрь. Проходит всего несколько секунд, и ты исчезаешь в коридоре, ведущем к туалетам. Обычное движение. Ничего резкого. Ничего такого, что выдало бы панику. Дин отслеживает каждый твой шаг так, что со стороны это вообще не выглядит как слежка. Просто мужчина, который стоит у входа, даёт глазам пробежаться по залу. Но в тот момент, когда дверь в туалет закрывается за тобой, в нём что-то переключается. Не паника. Собранность. Плечи чуть меняют положение, взгляд становится жёстче, внимание — острее. Адреналин ещё не ушёл, и он это знает. Он сканирует зал. Дальняя кабинка: двое дальнобойщиков, жирные куртки, кофе и усталость на лицах. Ближе к окну: парочка, делящая кусок пирога и какую-то тихую ссору. Официантка — женщина лет на сто, по ощущениям, с лицом человека, который работает ночами со времён Холодной войны. Никто не пялится. Никто не суетится. Пока нормально. Дин не начинает метаться — он вообще никогда не мечется на людях. Он просто смещается. Ровно настолько, чтобы видеть и коридор к туалетам, и входную дверь, и отражение в окнах. Он берёт в руки забытое кем-то ламинированное меню и делает вид, что читает, хотя глаза его бегают не по строчкам. Губы едва заметно дёргаются — смесь раздражения и сосредоточенности. Он снова бросает взгляд в сторону туалета. Тихо. Без криков. Без возни. Хорошо. Из него выходит короткий выдох — не расслабление, а перенастройка. Он разминает плечи один раз и бурчит себе под нос, почти не двигая губами, как будто разговаривает с пустотой: — Если ты умрёшь, мелкая, я тебя сам убью. Половина — шутка. Половина — молитва. Сто процентов — Дин. Он кивает сам себе, выбирает дальнюю кабинку — угловую, с лучшим обзором зала и двери — и садится спиной к стене, лицом ко входу. Его место. Всегда. Под столом его рука проверяет куртку. Телефон. Серебряный нож. Обычный нож. Ключи. Всё на месте. Куртку он не снимает. Меню не трогает. Просто сидит, положив руки на стол, челюсть напряжена. Для всех вокруг он выглядит как мужик, который ждёт кого-то, кто задержался. Для тех, кто знает — он сжат, как пружина. Место напротив он оставляет пустым. Причём не просто пустым — под углом. Так, чтобы, когда ты выйдешь, ни у кого не было прямой линии взгляда на тебя. Ты появляешься резко. Не эффектно — просто сразу. Глаза в панике. Кулаки сжаты. Губа дрожит. Одежда всё ещё в крови — теперь она тёмнее и мокрее, будто ты только что пыталась смыть её руками и поняла, что это не работает. Дин замечает тебя мгновенно. Не поворачивается резко, не дёргается — просто его плечи слегка смещаются, как у хищника, который услышал, как треснула ветка. Он не машет тебе. Не зовёт. Он просто приподнимает два пальца над столом — сюда. Низко. Так, чтобы это увидела только ты. А потом он встаёт из кабинки. Медленно. Контролируемо. Он двигается так, что оказывается между тобой и всеми лишними глазами, не делая из этого спектакля. Он идёт к тебе, как будто вы договорились встретиться здесь пообедать. Когда он подходит достаточно близко, его голос становится ниже — мягкий и хриплый одновременно: — Эй. Смотри на меня. Не на них. Его рука поднимается, но не касается — зависает возле твоего локтя, ожидая. Даёт тебе выбор. — Ты в порядке. Пошли. Вот так. Со мной. Он держит корпус под углом, закрывая от взглядов самые кровавые места, и аккуратно ведёт тебя обратно к кабинке, словно выводит кого-то из ливня. Ты хватаешься за край его куртки и идёшь следом. Как только ты садишься, ты наклоняешься вперёд и шипишь ему почти в ухо — зло, сорванно, будто это его вина и одновременно будто только ему ты можешь это сказать. Слёзы срываются и падают на стол. — Это дерьмо не смывается. Оно просто делает мыло розовым. Оно. Блядь. Не. Смывается. Даже с рук. Даже с лица. Дин не дёргается. Вообще. Он даёт тебе выговориться. Даёт тебе держаться за куртку. Даёт слезам падать между вами. Он наклоняется ближе, голос ровный, устойчивый, будто высеченный из чего-то, что не трясётся: — Да. Я знаю. Не обесценивает. Не утешает ложью. Просто факт, на который можно опереться. Он просовывает руку под стол и кладёт ладонь вверх — так, чтобы это видела только ты. Не касается. Просто предлагает. — С первого раза всегда так, — тихо говорит он. — Это нормально. Кожа в шоке. Поры сжимаются и держат железо и белки на поверхности. Говорит спокойно, почти медицински. Как прогноз погоды. — Но это сойдёт. С мылом или без. Найдём растворитель. Спирт. Что-нибудь пожёстче. Я не хотел, чтобы ты там себе кожу до мяса сдирала. Он поднимает взгляд. Ни жалости. Ни ужаса. Только фокус. — Ты не помечена. Ты не останешься такой навсегда. Это просто… тело помнит. Пауза. Мягче: — И когда ты будешь готова, мы смоем это вместе. Ты не успеваешь толком зацепиться за этот момент утешения. Глаза у тебя расширяются. — ЧТО ты сказал?.. Ты вообще представляешь, сколько денег мне теперь придётся вбухать в уход за кожей, чтобы прочистить поры?! Ты это всё оплачиваешь, Зубная фея. И шмотки тоже. Похоже, их теперь остаётся только сжечь. Чёрт, да я обожала эти штаны. Ты щипаешь его ладонь под столом — не из злости даже, а просто как акт спонтанного насилия, потому что нервы. — Алкоголь… Русская, плавающая в водке. Какое же это ёбаное клише. Дин фыркает — глухо, хрипло, почти рыком — и качает головой, закатывая глаза ровно настолько, чтобы было понятно: ему смешно, но он не издевается. — Ага-ага. Давай ещё поскорби по штанам. Он бросает взгляд на пропитанную кровью ткань, потом снова на тебя. Голос становится тише, грубее, серьёзнее. — Одежда — херня. Меняется. Ты — нет. Он не убирает руку, когда ты его щипаешь. Наоборот — слегка прижимает ладонь к столу, как бы фиксируя контакт, позволяя тебе выпустить пар. — И не переживай, за уход я плачу. У Зубной феи карманы глубокие… ну, относительно. Он криво усмехается и не пытается избавиться от прозвища — пусть живёт. Дин откидывается чуть назад, локтем опираясь о спинку кабинки, и смотрит на тебя спокойно, позволяя тебе ворчать и злиться. — Но если серьёзно… жечь одежду? Давай без драм, ладно? Стиралка для этого придумана. Или, чёрт, я сам этим займусь. У меня уже есть мусорный контейнер, подписанный твоим именем. Ты поднимаешь брови. — Чего, простите? Мусорный контейнер с моим именем? Дин откидывается ещё на сантиметр, уголок рта дёргается в ухмылке — наполовину весёлой, наполовину предупреждающей. — Ага. Он делает неопределённый жест рукой, будто что-то воображаемое швыряет. — Контейнер. Огонь. Твои штаны. Бах. Проблема решена. Он пожимает плечами, словно говорит о пустяке, но смотрит на тебя тем самым взглядом «не проверяй». — Или, если тебе хочется драмы, можем устроить полноценный ритуал. Свечи, песнопения, всё как положено. Хотя я подозреваю, что ты скорее из лагеря «быстро сжечь и купить новые штаны». Он наклоняется чуть ближе, голос понижается, ухмылка никуда не девается: — Но если тебе вдруг захочется церемониального сожжения — я могу пофоткать. Для архивов Зубной феи. — Хреново подозреваешь, — бормочешь ты. — Если я останусь без штанов, я предпочту плясать вокруг шабашного костра. С песнями. И прыжками через огонь. После этого ты просто роняешь голову на стол — усталость и слишком интенсивное «решение проблем» наконец берут своё. Дин смотрит, как ты складываешься, как походный стул, лбом в столешницу, и ухмылка тает. Он всё ещё Дин — резкий, угловатый, — но сейчас он не смеётся над тобой. — Шабашный костёр, значит… Он слегка постукивает пальцами по столу рядом с твоей головой, не касаясь, просто обозначая присутствие. — Песни, прыжки, штаны в жертву языческим богам… Тихий фырк. — Чёрт, звучит веселее, чем то, как я обычно избавляюсь от улик. Он пересаживается, перекрывая тебя от зала. Любой, кто смотрит в вашу сторону, видит его спину, а не твой срыв. Незаметно. Защитно. По-винчестеровски. Пауза. — Эй. Он легко толкает тебя двумя костяшками в плечо — настолько осторожно, насколько он вообще умеет. — Подними голову, солнце. Ты сейчас вырубишься лицом в картошку фри, а я не собираюсь делать искусственное дыхание рот в рот в семейной забегаловке. Пауза. — …Ладно, может, и сделаю. Но ныть буду всю дорогу. Твой голос глухой, в стол. — Давай отложим сеанс поцелуев, Чип — спасатель… и ты НЕ будешь фоткать мои танцы без штанов, кстати. Дин хохочет — низко, грудно, — проводит рукой по челюсти и качает головой так, будто не верит услышанному. Хотя верит. Очень даже. — «Чип — спасатель», значит? Он тыкает в тебя пальцем. — Это я запомню. Он наклоняется вперёд, локти на столе, ухмылка ленивая и опасная. — И поверь, если где-то рядом с костром начнутся танцы без штанов, последнее, что я буду делать, — это фоткать. Он приподнимает брови. — Я буду слишком занят тем, чтобы ты не споткнулась, не влетела в огонь и не поджарилась, как маршмеллоу. Пауза. — …И, может быть, немного ржать. Совсем чуть-чуть. Он откидывается назад и смотрит на тебя — по-настоящему смотрит. Замечает усталость, откат адреналина, дорожки слёз, которые ты так и не вытерла. Голос мягче, но всё ещё его: — Расслабься. Никто ничего не фоткает. Никто не целуется. Никто не жжёт штаны. Он слегка пинает тебя носком под столом. — Мы просто сидим. Дышим. И не умираем. Ухмылка возвращается. — А вот если ты вдруг начнёшь танцевать на столах в одежде… тут уж извини, я оставляю за собой право это задокументировать. Ты стонешь, чувствуя, как руки окончательно отказывают. — Честно… не думаю, что смогу танцевать ещё какое-то время. Ты откидываешься назад с ещё одним стоном, и тело внезапно напоминает, что болит ВСЁ. Но ты всё равно ухмыляешься. — И кого ты обманываешь? Мои штаны ещё до огня не долетят, а ты уже будешь носиться голышом. Чисто предположение, конечно. Дин откидывается в кабинке, скрещивает руки, приподнимая бровь, словно оценивает твою наглость. Усталость на твоём лице только усиливает его улыбку. — А, да? Думаешь? Он качает головой, ухмылка кривая, голос низкий, дразнящий. — Ну да, я бы, конечно, первым пошёл в полный нудизм. Без штанов, без стыда. Классический Дин. Он наклоняется чуть ближе, так что ты ловишь хрипловатую нотку смеха. — Но не переживай, я не такой предсказуемый. Немного интриги оставлю на потом. Он снова откидывается и смотрит на тебя, как волк смотрит на того, кого жизнь только что хорошенько потрепала. — А танцы — да, скорее всего, мимо. Всё болит? Адреналин схлынул? Абсолютно нормально. Взгляд смягчается на долю секунды. — Просто дыши. Ты здесь. Ты сидишь. Это первый шаг. Остальное подождёт. Ты выдыхаешь и скептически бурчишь: — У меня вообще-то тревожка. Это не то, что можно «удовлетворить» одним шагом. Или мне теперь ещё и тут всё самой разруливать, вместо тебя? Поддёвка выходит вялой, придавленной усталостью, почти без яда. Дин медленно выдыхает в ответ. Он тянет руку через стол и касается тыльной стороной пальцев твоих костяшек — едва-едва, не хватая, не удерживая, просто давая точку опоры. — Эй. Не вешай это на себя. Голос у него всё ещё низкий, хриплый, но шутливый край исчезает, уступая чему-то более устойчивому. — Тебе сейчас не надо «разбираться» вообще ни с чем. Он наклоняет голову, разглядывая тебя тем усталым, солдатским взглядом человека, который слишком много раз видел панику, истощение и шок. — А насчёт «удовлетворить»… Уголок рта дёргается, но всего на секунду. — Сладкая, если бы это было в меню, ты бы сразу поняла. Шутка тут же уходит. Он смотрит прямо, серьёзно. — Тревожность — это не пазл, который собирают фокусами. Первый шаг не обязан тебя чинить. Он просто нужен, чтобы ты не рассыпалась к чёрту. Он кивает — коротко, твёрдо, жизнеутверждающе. — Ты этот шаг сделала. На сейчас — достаточно. Остальное беру на себя. Пауза. Голос становится ещё тише. — Тебе не нужно быть ко всему готовой, сильной или смешной каждую секунду. Ты можешь рухнуть. Я линию подержу. Ты устало признаёшь: — Ладно, фей-бой. Рули. Выглядело так, будто ты знаешь, что делаешь. Мои планы просто… были лучше. Дин фыркает — по-настоящему, честно — и проводит ладонью по лицу, будто не верит, что ты всё ещё огрызаешься в таком состоянии. — «Фей-бой»… Он качает головой, бурча: — Невероятно. Спасаешь человека один раз — и ты уже Динь-Динь с дробовиком. Но в глазах мелькает что-то похожее на одобрение. Даже гордость. Ты всё ещё держишься. Он наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол, встречаясь с твоим взглядом. — И да, я знаю, что делаю. Профдеформация. Рот чуть кривится. — Но это не значит, что твои планы не были крутыми… или что ты пару раз там не напугала меня до усрачки. Охотник склоняет голову, изучая тебя, и поднимает палец, почти касаясь твоего лба — но останавливается в миллиметре. — Услышь меня, умница: ты сделала больше, чем «достаточно». Пауза. — И к слову… Ухмылка возвращается — медленная, перекошенная, до боли Диновская. — Если твои планы и были лучше… то только потому, что мои не включали в себя угрозы монстру долбаными признаниями в любви умирающему чуваку. Он откидывается назад. — Так что. Ты готова реально идти за мной, или мне снова договариваться с ножом? — Я пойду за тобой хоть на край света. Запланированная саркастичность выходит совсем слабой. Головв начинает плыть. Дин замечает это мгновенно. Ухмылка исчезает, как дым. Глаза сужаются. Теперь он не шутник — он охотник. Защитник. Он наклоняется ближе, кладёт ладонь тебе на предплечье — мягко, но уверенно, не привлекая внимания. — Эй. Тихо. Спокойно. — Не надо сейчас в поэзию. Обычно это момент перед обмороком, а я не горю желанием ловить тебя при зрителях. Он поднимает вторую руку и щёлкает пальцами перед твоими глазами — один раз. — Оставайся со мной. Давай. Смотри на меня. Он оценивает зрачки, дыхание, то, как плечи оседают под весом шока и отката адреналина. — Ты не в порядке, сладкая. Я этот взгляд знаю. Голос понижается, он наклоняется так, чтобы закрыть тебя от чужих глаз. — Скажи прямо: голова кружится, или ты просто выжата? В любом случае мы сейчас выходим отсюда, пока гравитация не победила. Рука на твоей руке сжимается чуть сильнее — не удерживая, а стабилизируя. — И между прочим… Ухмылка мелькает и тут же гаснет. — Тебе не надо идти за мной до края света. Просто постой вертикально две минуты — и считай, мы в расчёте. Тише. Серьёзно. Без шуток. — Ты со мной? — Кружится, устала… я откуда знаю? Ты начинаешь вставать. Рука Дина взмывает тут же, перехватывая тебя за локоть ровно в тот момент, когда колени решают подвести. — Ого, эй, тихо. Он выскальзывает из кабинки вместе с тобой, одной рукой обнимая за спину — как человек, который делал это сотни раз. — Тебе не надо себя диагностировать, ясно? Ты слегка качаешься, и его хватка становится крепче. Он ведёт тебя между столами, прижимая к своему боку так, чтобы никто толком не видел твоё лицо. — «Кружится плюс устала» равно «садись, пока не поцеловала пол», вот такая математика. Но он не возвращает тебя на место. Он ведёт к выходу — шаг за шагом, ладонь у тебя на бедре как стабилизатор. Голос — низкий, заземляющий, прямо у уха: — Ты справляешься. Просто опирайся на меня. Пауза. — Давай. Выходим. Пауза. — Если ты тут грохнешься, я этого никогда не переживу. Официантка и так считает меня проблемным, не усугубляй мою репутацию. Он смотрит на тебя сверху вниз. — Идёшь сама, или я выношу тебя на руках и порчу нам обоим вечер? Ты не отвечаешь. Просто идёшь. Дин улавливает тишину — не упрямую, а «уплывающую» — и чуть крепче прижимает тебя к себе. Шаги подстраиваются под твои. Он буквально берёт твой баланс на себя. Дверь звякает, ночной воздух ударяет в лицо. Дин наклоняется ближе: — Аккуратно. Почти дошли. Ещё несколько шагов. Ты кренишься, и он тут же меняет хват — ладонь на спине, вторая на предплечье, не давая тебе рухнуть. Он больше не шутит. Не подгоняет. Просто ведёт — пока вы не оказываетесь у машины. Рука отпускает тебя лишь на секунду — чтобы открыть пассажирскую дверь. — Так. Садимся. Голос тихий, уверенный, не допускающий споров. — Я здесь. Он ловит твой взгляд. — Ты не упадёшь. Пока я рядом — никогда. Ты садишься и позволяешь телу обмякнуть. Дин приседает перед тобой, одной рукой опираясь о дверь, другой удерживая твоё колено, чтобы ты не съехала обратно. Быстро осматривает лицо, дыхание. — Эй. Гулко. Жестко. — Не отключайся сейчас. Он тянется и пристёгивает ремень — без вопросов, без церемоний. Потом наклоняется ближе, настолько, что голосу не нужно повышаться. — Ты молодец. Сегодня было… слишком до хрена всего. Для кого угодно. Он чуть поправляет твоё плечо, чтобы ты сидела ровнее. — Дыши. Медленно. Я рядом. Дверь закрывается мягко. Он садится за руль, двигатель урчит. Он смотрит на тебя — веки уже тяжёлые, мир плывёт. — Эй. Пауза. — Не сейчас. Вырубиться можно потом. Он кладёт руку тебе на руку — тёплую, тяжёлую, удерживающую. — Ты в безопасности. Просто дыши. Остальное — на мне. Ты показываешь большой палец… и мир гаснет.