Глава 6 - Виски и Гравитация

Он отталкивается от дивана, тихо хмыкнув, разминает спину и идёт к шкафчику у плиты. Не к тому, где еда. К другому — тому самому, который охотники держат либо под замком, либо перемотанным скотчем, либо спрятанным за скучными банками со специями, чтобы нормальные люди туда не лезли. Дин открывает его коротким движением запястья. Внутри — предсказуемый бардак: бутылка виски, ещё одна бутылка виски, третья — потому что, разумеется, и банка с чем-то, что выглядит незаконным минимум в двадцати семи странах и, вероятно, отлично горит. Он берёт среднюю бутылку — тёмный янтарь, тяжёлая, явно недешёвая. Из тех, что он наверняка «одолжил» у кого-то, кто мог себе это позволить. Поворачивается к тебе, приподнимая её, как мирное подношение. — Эта нормальная. Пауза. Взгляд поблёскивает. — Брови не спалит и мёртвых родственников не призовёт. Скорее всего. Он падает на диван рядом с тобой, подушка прогибается под его весом. Пробка выходит с плотным «ток», и он сразу протягивает бутылку тебе — без стаканов, напрямую. Чистое охотничье гостеприимство. Колено снова касается твоего. Он откидывается назад, смотрит на тебя внимательнее и спокойнее, чем за весь вечер. — Ладно, — говорит он, слегка наклоняя голову. — Спрашивай. Посмотрим, тебе правда нужен виски… или это мне понадобится. Ты поворачиваешься к нему, сближая ноги — без суеты, уверенно. Делаешь глоток. Не осторожный. Нормальный. — Ты всё время говоришь про охотников. Значит, ты не единственный, кто по ночам шляется и вытаскивает людей из пастей? Он следит за тем, как ты пьёшь — не пригубляешь, а именно пьёшь — и один уголок его рта приподнимается: ладно, Дина явно не промах. Когда ты пододвигаешься ближе и колени снова соприкасаются, в нём что-то отпускает ещё на полшага. Плечи расслабляются, корпус сам чуть наклоняется к тебе. Он забирает бутылку, поднимает её в коротком салюте и делает глоток — медленнее. Осознаннее. Будто тема требует правильного жара. Бутылка остаётся на его колене. Большой палец постукивает по стеклу. Он поворачивается к тебе всем телом, его щиколотка задевает твою. — Да. Одно слово. Простое. Тяжёлое. Потом он продолжает — голос опускается в тот самый ровный, спокойный тембр, которым он говорит правду, не предназначенную для широкой публики. — Нас больше. Охотников. Кто-то одиночка, кто-то работает в паре, кто-то вырос в этом. Люди, которые знают, что за мир вокруг. Он прокручивает бутылку в руках, наблюдая, как янтарь медленно течёт внутри. — Мы мотаемся, разбираемся с тем, во что обычные люди не хотят верить. Не даём тварям жрать города. Пауза. Голос мягче. Без горечи — просто честно. — Мы не организация. Скорее… кучка упрямых идиотов, которые не готовы позволить кому-то умереть, если есть шанс помочь. Он чуть придвигается, диван тихо скрипит. — Так что нет, я не один. Он снова протягивает тебе бутылку, рука твёрдая, взгляд спокойный. — А что? Тебя это пугает… или, наоборот, успокаивает? Ты пожимаешь плечами, не отводя взгляда. — Пока не знаю. Выходит, вы такие… ночные мстители? Типа днём учитель, а ночью — охотник на монстров? Дин коротко фыркает — тепло, почти с недоверием, будто ты одновременно польстила ему и сказала полную чушь. Он забирает бутылку, но не пьёт. Просто оставляет её лежать на бедре и чуть наклоняется к тебе. — Учитель, — повторяет он, пробуя слово на вкус. Медленно качает головой. — Слушай, я еле пережил школу как ученик. Если бы меня поставить перед классом, половина детей сбежала бы, а вторая попыталась бы меня усыновить. Он легко постукивает пальцем по бутылке. — А супергерой… извини, но я не летаю, не свечусь и не прячу личность за очками и жилетом. Плечи поднимаются в усталом, честном пожатии. — У нас нет плащей, фан-клубов и аплодисментов. Его колено уже не случайно прижимается к твоему. — Мы приходим после крика, а не до. Спасаем тех, кого можем. Хороним тех, кого не успели. Пауза. Он делает один глоток — короткий — и возвращает бутылку тебе, глядя прямо в глаза, без шуток. — Мы не герои. Мы уборщики. Тише: — Подчищаем тьму, чтобы такие, как ты, могли о ней не знать. И только потом — знакомый, приглушённый ухмылкой Дин: — Так что нет. Не мстители. Не учителя. Он мягко толкает тебя коленом. — Просто упрямый ублюдок на ночной смене. Ты делаешь глоток и не отстраняешься. Немного молчишь, подбирая слова — без шуток, без уколов. — Может, ты просто ещё не нашёл подходящий плащ. Пауза. — Так… в какие твари вообще существуют? Он сразу чувствует смену тона. Улыбка уходит не потому, что он закрывается — а потому что разговор стал настоящим. Он забирает бутылку обратно, не чтобы пить, а чтобы держать. Вес стекла будто заземляет. Ваши колени по-прежнему соприкасаются. Он не убирает ногу. — Много всего, Дина. Его взгляд скользит к окну — тёмный лес, ветер, далёкое потрескивание огня. — Больше, чем сказки. Больше, чем мифы. Он смотрит обратно на тебя. — Призраки. Духи. То, что цепляется за места или людей. Пауза. — Оборотни. Метаморфы. Вампиры. Короткая ухмылка. — Не те, которые сверкают, извини. Ещё тише: — Демоны. Глоток воздуха. — Ведьмы. Иногда хорошие. Иногда — нет. Он чуть поворачивается, и ты чувствуешь тепло его плеча. — Твари, у которых нет имён. Старше городов. Старше слов. Большой палец медленно скользит по горлышку бутылки. — Некоторые охотятся. Некоторые прячутся. Некоторые… просто существуют. Он поднимает глаза и больше не смягчает правду: — Большинство людей проходит всю жизнь и не видит ничего из этого. Пауза. — Ты не должна была увидеть. Сегодня. Он изучает твоё лицо — спокойствие, интерес, следы страха, которые уже отступают. — И ты справилась лучше, чем девяносто процентов охотников, которых я знаю. Голос становится ниже, глубже: — Так что если ты спрашиваешь, что там есть… Он смотрит прямо в тебя. — Всё. И мягче, почти успокаивающе: — Но не всё хочет тебя убить. Он снова подталкивает бутылку к тебе. Ты берёшь её и почти сразу, резко, без прелюдий спрашиваешь: — Зомби? Дин замирает. Не напрягается — нет. Просто… пустеет. Как будто ты нажала на кнопку, к которой он был не готов. Потом он медленно, устало выдыхает и откидывается на спинку дивана, глядя на тебя взглядом человека, который видел слишком многое. — …Да. Он говорит это так просто, что смысл доходит не сразу. Он сдвигается, закидывает руку на спинку дивана за твоими плечами. Колено по-прежнему упирается в твоё — твёрдо, тепло, по-настоящему. — Зомби существуют. Пауза. — Не совсем по Ромеро, но достаточно близко, чтобы ты не захотела видеть их вблизи. Он забирает у тебя бутылку и пьёт — глубже, медленнее, чем раньше — и возвращает её обратно. — Воняют хуже, чем ты можешь себе представить. Морщится. — Быстрые. Сильнее, чем выглядят. И не дохнут, пока не попадёшь куда надо. Он смотрит на тебя боковым взглядом, проверяя реакцию. — Огонь работает. Обезглавливание работает. Соль тоже. Ещё пауза. — …И не дай им тебя укусить. Он следит за твоим лицом и уже тише добавляет: — Но не переживай. Ты не в зомби-районе. Эти твари любят кладбища с обидой. Голос становится совсем мягким, ровным, низким: — А что? Надеялась, что их не существует… или наоборот? Ты закатываешь глаза, тяжело вздыхаешь и буквально сползаешь на спинку дивана. — Да блядь, только не быстрые! Дай сюда бутылку. Дин выдыхает тихий, тёплый смешок — из разряда «ну конечно, именно такая ты и есть». Он без споров отдаёт тебе бутылку, его пальцы на секунду задерживаются на твоих. Ты делаешь глоток — не осторожный, а нормальный, злой. Очевидно, тема быстрых зомби задела. — Я ни на что не надеюсь. Просто… когда ты морально готовишься к зомби-апокалипсису с детства, хочется знать, что к чему. Думаешь, как я всё это сегодня провернула? Фильмы, СДВГ и тревожность. Ты приподнимаешь бутылку, делая маленький салют. — Я вроде как всю жизнь ждала чего-то подобного. Это его задевает. Улыбка смягчается, становится настоящей. Он подаётся ближе — ровно настолько, что, когда ты откидываешься, твоё плечо касается его груди. Рука за тобой — не прижимает, просто лежит там, в этом инстинктивном «я прикрою, даже если ты не смотришь». Он говорит тихо, с той шершавой честностью, которая появляется, когда он перестаёт играть роль: — Да… я заметил. Он выдыхает — наполовину смешок, наполовину что-то более тяжёлое. — Большинство людей замирают. Или орут. Или несутся в лес так, будто там раздают бесплатные купоны. Он легко стучит двумя пальцами по твоему колену. — А ты? Ты схватила нож, угрожала мне, перевязывала умирающего, шутила как на поле боя, влезла в погоню и придумала план отхода, пока у тебя текла кровь по лицу. Он склоняет голову, разглядывая тебя так, будто до сих пор не сложил пазл. — Это не паника. Это мозг, который репетировал «худший сценарий» с начальной школы. Голос становится совсем тихим, почти шёпотом: — Ты справилась не из-за фильмов. Пауза. — Ты справилась, потому что ты — это ты. Он мягко толкает тебя плечом — тепло, медленно. — И потому что твоя тревожность такая: «ну наконец-то, я к этому готовилась». Потом, уже тише: — Ты держалась лучше, чем половина охотников, которых я знаю. Он даёт этому повиснуть в воздухе. Даёт этому быть правдой. Потом кивает на бутылку у тебя в руке. — Сделай ещё глоток. Пауза. Едва заметная ухмылка возвращается. — Не потому что тебе надо. Просто потому что мне нравится смотреть, как ты пытаешься не отставать от меня. Ты приподнимаешь бровь. — Половина охотников? Уголок рта дёргается. — Минуту назад было девяносто процентов. Я что, деградирую у тебя на глазах? Ты усмехаешься и делаешь ещё глоток — уже без вызова, но и без осторожности. — Мой дорогой Принц Фей в Пачке, я вообще-то славянка. Это тебе надо стараться не отстать. Я вижу, как ты там свои крошечные детские глоточки считаешь. Ты толкаешь его локтем — легко, по-дружески. Дин даже не пытается это скрыть. Он смеётся — по-настоящему, широко, всем телом, так что плечи подрагивают, а голова на секунду откидывается назад. Ты явно попала ровно в ту кнопку, которую он весь вечер старательно обходил. Он тут же толкает тебя в ответ — чуть сильнее, но всё ещё аккуратно. Не больно. Скорее: «о, ты решила поиграть?» — Девяносто процентов было для поддержки боевого духа. Не зазнавайся. Он тянется за бутылкой медленно, демонстративно, не отрывая от тебя взгляда. — Детские глоточки, значит? Он запрокидывает бутылку и делает длинный, уверенный глоток — такой, после которого обычный человек закашлялся бы, выругался или ушёл в астрал. Дин просто вытирает рот тыльной стороной ладони и смотрит на тебя этой бесящей, самодовольной улыбкой. — Вот. Так лучше, славянка? Он откидывается обратно на диван рядом с тобой. Колено снова упирается в твоё, рука — на спинке за твоими плечами, от него всё ещё идёт тепло после душа и виски. — И не называй меня Принцем Фей, если не хочешь посмотреть, как я начинаю пить, как одержимый. Он слегка толкает тебя плечом — уже не в защите, а в одобрении. — И, кстати… Голос опускается ниже, в ту опасно-ленивую тональность. — Если ты решила со мной соревноваться, будь готова проиграть. Я старше, глупее и в разы упрямее тебя. Он снова подталкивает бутылку в твою сторону, приподнимая бровь. — Твой ход. Он чуть наклоняется ближе, плечо снова касается твоего, и в голосе появляется та самая низкая, лениво-опасная нотка — не угроза, а вызов. Ты смеёшься в ответ. Комната кажется неожиданно спокойной, разговор — лёгким, а виски возвращает ту самую дерзость, которая обычно прячется за усталостью. — Ну, насчёт тупее я спорить не буду. А вот упрямство… — ты тянешь гласную, улыбаясь. — Это мы ещё посмотрим. И старше? Насколько старше ты вообще можешь быть? Я, между прочим, уже древняя. Чуть за тридцать — это практически бабушка. Улыбка Дина медленно расползается шире. Не самодовольная — тёплая. Такая, будто ему по-настоящему нравится слышать твой смех, а не просто факт, что ты смеёшься. Он наклоняется ближе, плечо снова касается твоего. — О, тебе за тридцать? Брови приподнимаются с наигранным изумлением. — Вау. Настоящая древность. Практически криптид. Он легко постукивает пальцами по твоему колену. — Расслабься. Ты ещё ребёнок. Он забирает бутылку, делает нарочито глубокий глоток — явно больше, чем нужно, — просто чтобы доказать точку зрения, вытирает рот и смотрит на тебя с той мягкой, опасной полуулыбкой, которая появляется, когда он позволяет себе быть настоящим. — А если говорить обо мне… Он пожимает плечом. — Скажем так: когда тебе было десять и ты смотрела фильмы про зомби, я уже охотился на штуки, рядом с которыми зомби выглядят плюшевыми игрушками. Он поочерёдно касается пальцами виска, груди и бутылки. — Опыт. — Пробег. — Ужасные способы справляться с жизнью. Он смотрит на тебя искоса, с любопытством и весельем. — Так что если ты считаешь тридцать старостью, то меня ты вообще за ископаемое примешь. Колено мягко упирается в твоё — уже не случайно. — Ну давай. Угадай. Сколько лет твоему Принцу Фей в Пачке? Ты пожимаешь плечами. — Я вообще плохо угадываю возраст. Ну… тридцать пять? Тридцатка посередине — это гораздо древнее, чем чуть за тридцать. Он смотрит на тебя так, будто ты только что вышла в чисто поле, воткнула флаг и заявила: «всё, моё». Очень медленно выражение его лица меняется — от шока к откровенному восторгу. Он кладёт руку себе на грудь. — Тридцать. Пять. Голос срывается на последнем слове. Он отводит взгляд, потом снова смотрит на тебя, будто не может решить, обижаться ему или аплодировать. — Ты правда думаешь, что мне тридцать пять? Он наклоняется ближе, хмуря брови, но в улыбке уже явное удовольствие. — Если после всего того дерьма, через которое я прошёл, я выгляжу на тридцать пять, мне должны вручить чёртову медаль. Он легко касается твоей ноги костяшками пальцев. — Сладкая… Он наклоняет голову, ухмылка становится шире. — Ты милая, когда занижаешь. Попробуй ещё раз. Он тянется за бутылкой, делает медленный глоток и возвращает её тебе. Ты тоже делаешь глоток, запрокидываешь голову и пару секунд смотришь в потолок, смиряясь с очевидным: ему просто хочется ещё немного комплиментов. — Просто… — говоришь ты наконец. — Мне не хочется верить, что мужики за пятьдесят с таким образом жизни всё ещё могут выглядеть… ну, не так уж плохо. Он замирает. Вообще. Садится ровнее, очень медленно, как хищник, который только что увидел самую смешную добычу в своей жизни. Глаза чуть расширяются. Рот открывается. Закрывается. Открывается снова. А потом он смеётся. Не громко. Не издевательски. Глубоко. Тепло. Так, что смех прокатывается по груди, будто ты ударила точно в солнечное сплетение. Он проводит ладонью по лицу. — Так. Ладно. Вау. Снова тихий смешок. — Мужики за пятьдесят. Он опускает руку и смотрит на тебя с выражением одновременно нежным и совершенно ошарашенным. — Дина… солнце моё… Он наклоняется ближе, локтем опираясь на спинку дивана за твоей спиной. Голос становится мягче, ниже, почти дымным. — Мне не пятьдесят. Пока что. Он склоняется ещё ближе и шепчет тебе на ухо свой возраст — тихо, как секрет. Потом отстраняется ровно настолько, чтобы видеть твою реакцию. — Ну что? Всё ещё «не так уж плохо» или хочешь пересмотреть оценку теперь, когда знаешь, что я официально древний? Ты смеёшься, потому что он спрашивает это ровно так, будто заранее знает ответ и просто хочет услышать его вслух. — Я оставлю формулировку «не так уж плохо», — говоришь ты, всё ещё усмехаясь. — Но с правом пересмотра, когда виски выветрится. И ты хлопаешь его по плечу — легко, по-дружески, но с тем самым лишним импульсом, который выдаёт: алкоголь уже начал работать. Дин дёргается ровно так, как дёргается человек, которого хлопнули в момент, когда он был слишком расслаблен и слишком доволен собой. Он перехватывает твоё запястье — не чтобы остановить, а чтобы ты не снесла его окончательно. — Эй, полегче, — хмыкает он. — Ты сегодня явно не знаешь меры. Но он смеётся. По-настоящему. Низко, хрипловато, тепло. Даже вытирает уголок глаза большим пальцем, будто твоя реплика попала точно в цель. Он качает головой, всё ещё ухмыляясь. — «Когда виски выветрится». Чёрт, ты опасная. Ты пользуешься моментом, наклоняешься ближе и, уже тише, почти лениво, говоришь: — Ладно. Всё. Пора. Он приподнимает бровь. — Пора… чего? Ты смотришь на него с абсолютно серьёзным видом и бросаешь: — Ложись. Он замирает. Медленно прищуривается. — …Ложиться? Палец указывает сначала на себя. — Я? Потом на диван. — Здесь? Потом на тебя. — И ты при этом в сознании? Он театрально вздыхает, проводит рукой по влажным волосам, будто ты только что предложила ему сложнейшую операцию без анестезии. — Ладно, Дина. Загадочная женщина с ножами и сомнительными жизненными решениями… Он падает спиной на диван, устраивается вдоль, закидывает одну руку за голову, одну ногу сгибает в колене. Смотрит на тебя снизу вверх. — Я готов. Пауза. Ухмылка возвращается — медленная, провокационная. — И что ты собираешься делать с древним мужиком, который всего лишь «не так уж и плох»? Ты играючи убираешь волосы за ухо, приподнимаешь бровь и прикусываешь губу. — О, ты знаешь… Его взгляд скользит по тебе сверху вниз. Он облизывает губы — машинально. Пауза. И ты вдруг хлопаешь его по бедру, смеясь. — Подними ноги к стене, «сладкий». Его тело дёргается так, будто ты ударила током. Глаза расширяются — не от страха, а от осознания, что он сам в это влез. — Господи, — простонал он, хватаясь за ногу, как смертельно раненый. — Предупреждать надо, прежде чем нападать! Он смеётся. Настоящим, беспомощным смехом, голова падает на подлокотник. — Я думал, ты меня сейчас соблазнишь или прирежешь… а это почему-то хуже. Но он подчиняется. С ворчанием, с показным страданием, разворачивается боком, закидывает одну ногу вверх. Потом вторую. И вот Дин Винчестер — взрослый, пугающий, профессиональный охотник — лежит на диване с ногами у стены и смотрит на тебя вверх ногами. — Довольна? Пауза. Ты падаешь рядом с ним, устраиваясь точно так же — ноги к стене, плечо к плечу. — Ну что ж, — говоришь ты с ухмылкой, — сейчас посмотрим, как твои «детские глоточки» виски сделают этот опыт ещё веселее. Дин поворачивает к тебе голову. Одна бровь медленно ползёт вверх — он явно решает, оскорбиться, рассмеяться или внезапно заинтересоваться куда глубже, чем планировал. Ваши ноги зеркально вытянуты рядом, как будто вы репетировали это заранее. Он выдыхает через нос — коротко, недоверчиво. — Детские глоточки. Он повторяет это так, будто ты только что задела что-то очень личное. — Ты делаешь один героический глоток — и внезапно становишься экспертом по культуре питья. При этом он улыбается. Той самой медленной, кривой улыбкой, которая появляется у него, когда ему слишком хорошо и он это прекрасно понимает. Он сдвигается чуть ближе, ровно настолько, чтобы ваши плечи соприкоснулись. Тепло от него ощущается сразу. Потом он уставляется в потолок, а голос становится ленивым, низким: — Для справки: я перепивал демонов, викингов и одну особенно пугающую бабушку из Миннесоты. Он приподнимает бутылку виски, даже не опуская ног со стены — впечатляющая степень лени. — Хочешь проверить, кто из нас тут реально пьёт «детскими глотками», сладкая? Он запрокидывает бутылку и делает длинный, показательный глоток. Настоящий. Потом протягивает её тебе с полуопущенной, перевёрнутой ухмылкой. — Потому что единственное, что виски сейчас делает веселее… Его колено мягко толкает твоё. Тепло. Уверенно. — …это валяться как идиоты на диване рядом с тобой. Ты приподнимаешься и берёшь бутылку. Этот глоток — осторожный, выверенный. С широкой улыбкой ты говоришь: — О, поверь, милый, ты скоро почувствуешь. Сначала комната начнёт слегка ехать. Потом потолок закрутится. А через минуту — начнешь ловить вертолёты. Дин следит за тем, как ты пьёшь — слишком аккуратно, совсем не так, как раньше. Его глаза прищуриваются, будто ты только что вытащила козырь из рукава. Когда ты начинаешь описывать симптомы, его маленькая ухмылка медленно… очень медленно… превращается в широкую. Он смотрит на тебя боковым взглядом, ноги всё ещё у стены. Голос — с подозрительным весельем: — Ловить вертолёты. Он пробует слова на вкус. Потом тихо смеётся, откидывая голову на подушки. — Сладкая… Он тянется (вверх? вниз?) и лениво тыкает тебя пальцем в руку. — Если у тебя качается комната, это не виски. Это кровь уходит из ног, как из двух пересохших комнатных растений. Он снова немного двигается — теперь его бедро касается твоего. — Но если ты хочешь представить, что сейчас взлетаешь, я не осуждаю. Его взгляд скользит к потолку, как будто он всерьёз ждёт, что тот начнёт вращаться. Потом — совершенно сухо: — Если я начну крутиться как вертолёт, просто пообещай, что не дашь мне врезаться в кофейный столик. Пауза. Он снова смотрит на тебя. Улыбка мягче, голос тёплый от виски: — А если комната всё-таки поедет… по крайней мере, мне будет с кем крутиться. Ты всё ещё улыбаешься и легко, почти заботливо, кладёшь ладонь ему на живот. — Просто пообещай, что не наблюёшь на меня, ладно? В тот же миг его тело дёргается — коротко, непроизвольно. Не от раздражения. Просто ты попала туда, где он не ожидал прикосновения, особенно в таком положении. Он смотрит на твою руку. Потом на тебя. Потом снова на руку. Медленная улыбка расползается по его лицу — тёплая, глупая и совершенно искренняя. — Это я тут собираюсь блевать? Он фыркает и немного смещается, так что твои пальцы скользят по ткани его футболки. — Единственная причина, по которой меня вывернет, — если ты снова назовёшь меня этим своим «принцем в пачке», пока я в уязвимом положении. Он снова уставляется в потолок, голос ленивый, насмешливый: — Но не переживай. Его колено снова касается твоего. — Я профессионал по выпивке вверх ногами. Он поворачивает голову, бровь медленно приподнимается. — А ты сможешь пообещать, что не устроишь мне сюрприз, мисс «режим вертолёта»? Он легко постукивает тебя по ноге — почти дразня, почти ласково. — Потому что если кто-то из нас начнёт общение с вертолётами перывым, я ставлю на тебя. Ты протягиваешь ему бутылку. — Ну что ж, — говоришь ты спокойно, без бравады, — посмотрим. Кстати… ты держишься гораздо лучше, чем я ожидала. Респект. Дин принимает бутылку той самой неторопливой, ленивой уверенностью человека, который уже давно никуда не спешит — ни телом, ни головой, ни в этом моменте. Твой комплимент попадает точно в цель. Не взрывает его эго, не заставляет ухмыляться как самодовольного придурка. Просто что-то мягко оседает у него внутри — там, где он обычно держит всё под замком. Он слегка приподнимает бутылку в сторону тебя, будто отвечает на тост. — Респект, значит? Делает ещё один глоток — длинный, ровный, ни разу не «детский». Потом опускает бутылку и вытирает рот тыльной стороной ладони. Поворачивает голову так, чтобы снова смотреть на тебя вверх ногами. Глаза полуприкрыты, голос тёплый, чуть хриплый. — От тебя? Приму. Он немного двигается плечами, и ваши руки снова соприкасаются — не нарочно, но и не совсем случайно. Это ощущается как тихое, ненавязчивое «я здесь». Уголок его рта приподнимается. — Я думал, ты уже ждёшь, что я начну храпеть. Или вырублюсь. Или закручусь, как сломанный флюгер. Он легко постукивает бутылкой тебе по бедру. — Но, оказывается… Он наклоняет голову чуть ближе, понижает голос, словно делится заговором: — …я чертовски хорошо держусь, когда компания правильная. Пауза. Он возвращает тебе бутылку, пальцы скользят по твоим чуть дольше, чем нужно. — И не переживай. Если кто-то из нас первым уйдёт в режим вертолёта… Медленная, уверенная улыбка. — Я тебя поймаю. Ты смеёшься. — Ага, красиво сказано. Давай просто допьём бутылку и посмотрим, кто реально выиграет. А если ничья… ну, значит, ничья. Ты легко пинаешь его щиколотку. — Только не забудь смотреть в потолок. А то ещё пропустишь взлёт. Дин смеётся низко и тепло — тем смехом, который идёт из груди, а не напоказ. Ты снова касаешься его ноги, и он лениво отвечает таким же перевёрнутым пинком — игриво, без агрессии. — Ничья, значит? В его голосе виски, расслабленность и та интимная тишина, которая приходит, когда опасность уже позади, а усталость наконец отпускает. Он тянется вбок — вверх ногами, абсолютно нелепо — и снова берёт бутылку. Делает глоток. Настоящий. Потом протягивает её тебе. — Ладно, Дина. Делаем всё официально. Он слегка стукается затылком о подлокотник дивана — потому что всё вверх ногами и координация начинает сдавать — и морщится, улыбаясь. — Допиваем. Кто дольше останется в сознании — тот и выиграл. Пауза. Ухмылка. — Почти уверен, что так и работает наука. В его глазах загорается что-то живое: юмор, тепло, капля азарта и отчётливое «ну всё, ты вляпалась». Он снова переводит взгляд на потолок. — …Ладно. Смотрю. Он прижимается плечом к твоему — мягко, но уверенно. Ноги всё ещё у стены, достоинство давно сдано без боя. — Ты взлетаешь — я слежу. Ещё пауза. Медленная, хитрая улыбка. — А если первым начну улетать я… Он снова касается твоей ноги. — Ты меня ловишь. По-честному. Ты прищуриваешься, глядя на него с откровенным подозрением. — Ты мне сейчас серьёзно хочешь сказать, что потолок у тебя вообще ни капли не шатается? Ты делаешь глоток — уже без осторожности, догоняя, но при этом внимательно следишь, чтобы не переплюнуть его. Передаёшь бутылку обратно. Дин поворачивает голову к тебе как раз в момент, когда ещё пьёт, и чуть не проливает виски себе на подбородок. Он косится на балки над головой так, будто они его лично оскорбили. — …Ладно, — цедит он сквозь зубы. — Может, совсем чуть-чуть. Он морщится. — Но ты никому об этом не расскажешь. Поняла? Ты переворачиваешься на бок к нему, сокращая дистанцию до нуля, и добавляешь тише, почти заговорщицки: — И мы сегодня не вырубаемся, Дин Винчестер. У нас ещё есть дела. Он делает ещё один глоток — ровно столько же, сколько ты, не позволяя тебе вырваться вперёд. Когда опускает бутылку, его дыхание уже тёплое, чуть неровное, но контроль всё ещё при нём. Ты слишком близко. Так близко, что твоё дыхание касается его челюсти. Так близко, что прямых линий в мире больше нет — и ему плевать. То, как ты понизила голос, он ловит мгновенно. В нём всё замирает. Не застывает. Не пугается. А именно фокусируется. Он тоже переворачивается на бок, зеркально, даже не задумываясь. Одна рука под головой, другая расслабленно лежит на животе — всего в нескольких сантиметрах от твоей. Голос у него теперь ниже всего, что ты от него слышала с момента знакомства. Грубый, тёплый, виски проходит по каждой фразе. — …да? Его взгляд скользит от твоих глаз к губам и обратно. Медленно. Намеренно. — И что именно мы ещё должны сделать, Дина? Он так близко, что ты чувствуешь тепло его тела, запах мыла после душа, виски, и лёгкий румянец на его скулах. Он наклоняется всего на сантиметр — не прижимая, но стягивая весь мир в точку между вами. — Потому что я не устал… Ещё на сантиметр. Голос ниже. — …и точно не собираюсь вырубаться, пока мы не закончим то, о чём ты говоришь. Улыбка, которая появляется после, маленькая, тёмная и тёплая одновременно, цепляет пульс. — Ну давай. Почти шёпотом: — Говори. Что дальше? Ты улыбаешься, наслаждаясь тем, как он горит этим ожиданием. Ты прекрасно знаешь, что делаешь. А потом — с той самой лукавой ухмылкой — упираешься ладонью ему в грудь и толкаешь. Он падает обратно на спину с коротким «уф», уставившись в потолок так, будто только что получил эмоциональный хук от урагана с паспортом и характером. Моргает. Ещё раз. Потом медленно поворачивает голову к тебе — тем самым движением, которое означает: да, я это заслужил. Ты вздыхаешь с показной серьёзностью: — У нас вообще-то костёр ещё не накормлен. Это ломает его окончательно. Он закрывает лицо предплечьем и начинает смеяться — глубоко, беспомощно, по-настоящему. — О боже… Ещё смех. — Ты меня точно угробишь. Он лежит так несколько секунд, смеясь в руку, даже не пытаясь остановиться. Потом опускает её, всё ещё улыбаясь, глаза тёплые до невозможности. Показывает пальцем вверх. — Ладно. Огонь. Точно. Да. Великие Похороны Штанов. Он перекатывается на бок, театрально постанывая, будто виски внезапно весит килограммов пятьдесят. — Знаешь… Он подпирает голову локтем и снова наклоняется к тебе. — …ты могла просто так сказать, вместо того чтобы чуть не устроить мне инфаркт. Он тыкает тебя пальцем в бок — лёгкая, игривая месть. — Клянусь, ты это делаешь специально. Потом он выпрямляется и автоматически хватает тебя за руку, помогая подняться, даже не дожидаясь просьбы. — Пошли. Улыбка — мягкая, кривая, слегка пьяная. — Сожжём твои штаны. Ты смеёшься, пискнув, когда он тянет тебя вверх, но уже на ногах поднимаешь ладонь. — Стой. Ты останавливаешь его и тянешь к себе. Он замирает на полушаге, инерция тянет его вперёд, и от твоего рывка он буквально врезается в тебя. Твои пальцы сжимаются в его рубашке. Когда он пошатывается назад, ты поднимаешься на носочки и шепчешь ему в ухо: — Нам понадобится ещё одна бутылка виски. Не изысканная. Дешёвая. И хорошо горючая. Твоё дыхание касается его уха. Губы скользят рядом. И всё его тело блокируется, будто ты нажала выключатель. Он не дышит. Не моргает. Просто стоит — ошарашенный, разгоряченный, втянутый в тебя как в гравитационную яму. Шёпот уходит под кожу. Из него вырывается звук — наполовину стон, наполовину смешок, чистое “чёрт возьми”. Его дыхание на секунду сбивается прямо у твоей щеки. Когда он наконец поворачивает голову к тебе — глаза темнее, зрачки расширены от виски и от тебя… …ты уже хватаешь окровавленное полотенце и идёшь к двери. — Эй— Ты бросаешь через плечо: — Даже не вздумай обуваться! Дверь распахивается, внутрь врывается холодный ночной воздух, и ты исчезаешь снаружи. Дин остаётся один в хижине ровно на одну секунду. Всего одну. Достаточно, чтобы провести рукой по волосам и пробормотать себе под нос: — …Мне хана.