Глава 15 - Не моргай

Дин замирает, так и не завязав ботинок до конца. Одна нога в воздухе, шнурок болтается, тело — будто кто-то нажал паузу. Ты хихикаешь, зашнуровывая свои ботинки, сияя чистым, абсолютно заслуженным удовлетворением после того, как за минуту устроила его брату полноценный психологический подрыв. Потом ты мечтательно вздыхаешь: — Я всегда знала, что если не буду держать язык за зубами (а я его не держу), однажды меня кто-нибудь побьёт. Но теперь передо мной открылся совершенно новый мир возможностей. Теперь на меня вообще могут начать охотиться братья Винчестеры! Голова Дина резко поворачивается к тебе. Он смотрит. Пристально. А потом— он смеётся. По-настоящему. Не язвительно. Не снисходительно. Смеётся так, будто сам не ожидал, что это вырвется. Он проводит ладонью по лицу. — Охотиться. Мы. Качает головой, как будто не может поверить, что только что услышал такое предложение вслух. — Ты совершенно ебанутая. Ты пожимаешь плечами, спокойно завязывая шнурки, как человек, который только что между делом вписал опасность в планы на день. Дин смотрит на тебя всё с той же растерянной полуулыбкой, потом наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. Голос ниже. Грубее. И слишком тёплый для человека, который делает вид, что раздражён: — Слушай, ved’ma… если бы я и собирался за тобой охотиться… Он наклоняется ближе. Настолько, что ты чувствуешь слова кожей. — …это точно было бы не из-за твоего длинного языка. Пауза. Ухмылка. Совершенно недвусмысленная. — Я бы просто пытался от тебя не отстать. Он хватает куртку, встаёт, поправляет кобуру на бедре. Кивает в сторону двери. — Пошли. Пока ты не нашла ещё один способ довести моего брата до инфаркта. Пауза. Его взгляд скользит по тебе — быстро, нечитаемо. — …или меня. Вы обходите территорию вокруг хижины. Ты идёшь рядом и, как будто между делом, произносишь: — Слушай, а может, мне нужно какое-то ещё оружие, кроме ножа? Я его люблю, правда. Но всё же. Если ты хочешь остаться в живых, а кому-то надо прикрывать тебе спину… Шаги Дина замедляются сразу. Не потому что он сомневается в тебе. Не потому что боится. А потому что фраза попадает точно в центр его охотничьего инстинкта: «кому-то надо прикрывать тебе спину». Он оглядывается через плечо. Глаза прищуриваются — не подозрительно, а оценивающе. Одобрительно. Он разворачивается полностью, упирает руки в бока, встаёт в грязи так, будто только что принял решение. — Ладно. Короткий кивок. Собранный. Серьёзный. — Хорошо подмечено. Он медленно тянется за куртку и вытаскивает оружие так, чтобы ты видела каждое движение. Глок. Чистый. Уравновешенный. Ничего показного. Он протягивает его тебе рукоятью вперёд. Не небрежно. Не проверяя. Так, как передают ответственность. — Девять миллиметров. Отдача мягкая. Предохранителя нет, спуск короткий. Он ждёт, пока ты возьмёшь пистолет, и только потом продолжает: — Держишь ниже. Двумя руками. Локти прижаты. Если заклинит — хлопок, передёрнул, стреляешь. Он подходит ближе, почти касаясь плечом, аккуратно поправляет твои руки, положение запястий, стойку. Ни флирта. Ни нервов. Только спокойная, уверенная точность человека, который уже учил других выживать. Когда всё встаёт правильно, он кивает: — Вот так. Отходит на шаг, оценивает тебя целиком. — Серебряный нож — слева. Пистолет — справа. Пауза. — И если что-то полезет ко мне сзади? Он ухмыляется — тихо, опасно, абсолютно уверенно. — Ты стреляешь. Он снова идёт вперёд, сканируя лес. — И, Дина… Не оборачиваясь: — Я рад, что ты попросила оружие. Ты киваешь, но губы сжимаются. — Поняла. Только проблема в том, что я никогда не стреляла из настоящего оружия. Только из пневматики. И пейнтбольного. Но я постараюсь не застрелить себя и, что важнее, тебя. Дин останавливается. Не резко. Не драматично. Просто замирает, как охотник, услышавший фразу, которую нельзя игнорировать. Он медленно оборачивается. Ты стоишь, держа пистолет направленным в землю, руки напряжены, лицо честное. Без шуток. И его поза меняется целиком. Он подходит ближе — тихо, ровно, почти мягко. Он не забирает оружие. Не срывается. Не смеётся. Голос опускается в тот регистр, где каждое слово — по делу: — Спасибо, что сказала. Он смотрит на твои руки. Потом в глаза. — Так. Слушай. Он кладёт ладонь на твоё запястье. Не хватая. Просто фиксируя. Тёпло. Надёжно. — Ты не застрелишь меня. Лёгкое давление большим пальцем. — И себя ты тоже не застрелишь. Он кивает на пистолет. — Палец на рамке, пока не готова стрелять. Направление — либо в землю, либо в цель. Он снова корректирует твою стойку. Спокойно. Без спешки. Отходит на полшага. — Смотри на меня. Ты смотришь. — Если испугаешься — замираешь. Не стреляешь. Если запаникуешь — отдаёшь пистолет мне. Если руки затрясутся — опускаешься на колено и дышишь. Он наклоняется чуть ближе, чтобы ты точно увидела серьёзность в его лице. — Я доверяю тебе это оружие. Иначе я бы его не дал. Пауза. Голос смягчается: — И я доверяю тебе свою спину. Он выпрямляется, встаёт за тобой, проверяя линию обзора. — Ладно, ved’ma… Ещё удар сердца. — Пройдёмся по периметру вместе. Вы идёте. Ты думаешь вслух: — Слушай, ohotnik… эти кролики — шифтеры, да? Во что именно они могут превращаться? Мне начинать стрелять в листья и грибы? Дин выдыхает — не раздражённо, не насмешливо. Скорее с облегчением: наконец-то правильный вопрос. Он поправляет дробовик на плече и отвечает, не отрывая взгляда от леса: — Нет. Листья не стреляем. Грибы тоже. Стреляем в то, чему тут не место. Он косится на тебя на ходу — проверяя, идёшь ли ты в ногу. И слушаешь ли. — Шифтеры не становятся белками или травой, как в дерьмовых фильмах. Он перешагивает через ветку, голос ровный, практичный: — Они становятся людьми. Всегда людьми. Пауза. — Лицами, которые видели. Которых касались. Которыми хотят быть. Он чуть наклоняет голову, как будто вынюхивает след. — Так что если ты видишь кролика — это кролик. Если видишь человека… Ещё несколько шагов. — …тогда держи палец рядом со спуском. Не на нём. Он продолжает: — Они двигаются странно. Слишком плавно или слишком дёргано. Глаза не следят как надо. Моргают не так. Дышат, будто им подсказывают, как это делается. Он разворачивается к тебе и пару шагов идёт задом, чтобы ты точно услышала: — Если ты увидишь меня здесь… Пауза. Опасная, почти весёлая улыбка. — Убедись, что это действительно я, прежде чем назвать моё имя. Он снова разворачивается. — Но не стреляй в тени. Не стреляй в деревья. Пожимает плечами. — Шифтер умирает как человек — если не носит чужое тело. Тогда его надо… снять. Он смотрит на тебя. — Разберёмся, если дойдёт. Ты хмуришься, совершенно серьёзно: — А как я пойму, что это не ты? Ну, если оно не заговорит, конечно. Ни один шифтер не сможет выдать столько… динвинчестерности в речи. Дин останавливается на полушаге. Просто замирает. Медленно поворачивает голову — так, будто не до конца уверен, что услышал правильно. А потом на его лице начинает расползаться эта самодовольная, кривая, совершенно невыносимая винчестерская ухмылка. Не поддразнивающая. Не флиртующая. Та самая, которой хватает на ближайшие лет десять подпитки эго. Он делает шаг ближе. Сапоги почти не шумят в листве. Взгляд цепкий, горячий, с тем самым выражением: «о, ты сейчас нарвалась». — Динвинчестерность, значит? Он словно пробует слово на вкус. Как виски. Медленно перекатывает, наслаждаясь каждым слогом. Подходит ещё ближе — настолько, что тебе приходится слегка приподнять подбородок. — И что именно это, по-твоему, значит? Голос опускается ниже — насмешливый, опасный, с той мягкой хищной интонацией, которая у него включается сама по себе. — Потому что, если судить по всему… Он наклоняется ровно настолько, чтобы у тебя перехватило дыхание. — …ты с прошлой ночи методично записываешь каждое моё движение. Пауза. Он не отводит взгляда. — Если бы шифтер попытался меня скопировать? Лёгкое пожатие плечами. — Он бы ошибся. В одной фразе. В одном взгляде. В одной интонации. Он легко касается двумя пальцами своей груди. — А ты? Ухмылка становится медленнее. Гуще. Почти греховной. — Ты бы заметила. Он первым отворачивается — не чтобы разорвать момент, а потому что охотник в нём никогда не стоит на месте долго. Уходя вперёд, бросает через плечо: — Так что держи глаза открытыми, ved’ma. Если здесь кто-то попробует быть мной… Пауза. Намеренная. — …ты это поймёшь. Ты смеёшься — слегка, смущённо — от того, как близко он подошёл, потом трясёшь головой, будто стряхивая с глаз остаток его ауры, и догоняешь его. — Ой, да не льсти себе. Пока оно молчит — это ещё сомнительно. А вот если откроет рот и попытается сказать что-то, что не ощущается как самый отчаянный способ затащить меня в постель, ТОГДА я открываю огонь. Дин реально спотыкается о корень. Всего на полшага. Ровно настолько, чтобы стало ясно — да, ты попала. Он резко оборачивается к тебе с выражением, в котором пополам неверие, подавленная гордость и стопроцентный Дин Винчестер. — Самый отчаянный способ… чего? Он тычет в себя пальцем, возмущённый до глубины души. — Эй. Если бы я пытался затащить тебя в постель, дорогая, ты бы не гадала. Он снова идёт вперёд, чуть быстрее — будто пытается обогнать то, что ты только что сказала. Но, конечно, не может не продолжить. — И отчаянный? Фыркает. — Ты меня за кого принимаешь, за какого-то чувака из дейтингового приложения? Он отводит ветку в сторону, бурчит себе под нос, но потом всё-таки замедляется и бросает на тебя взгляд искоса — самодовольная искра возвращается. — Но ладно. Допустим. Он неопределённо машет рукой в сторону деревьев. — Если тут появится что-то и не начнёт спотыкаться, пытаясь с тобой флиртовать… Пауза. Ухмылка становится острее. — Стреляй. Он проходит ещё пару шагов и добавляет — тише, почти под нос, но так, чтобы ты точно услышала: — Потому что если монстр не раскусит мою игру раньше, чем я её сам запущу… да, это точно не я. Тебя забавляет его спотыкающееся, ворчащее состояние. И ты думаешь: а почему бы не сделать ему ещё хуже? Ты ухмыляешься и, подражая его голосу, повторяешь фразу, сказанную им до первого звонка Сэму: — «И он подумает, что мы уже занялись тем, чем было бы логично заняться, а это то …чего мы абсолютно точно не сделали.» Ты приподнимаешь бровь с ехидной улыбкой. — Конечно. Не отчаянно. Логично. Дин останавливается. Но на этот раз это не эффектно — это резко, собранно, будто ты выбила его из равновесия его же собственными словами. Он разворачивается к тебе наполовину, хмурясь, явно прокручивая в голове тот самый разговор, пытаясь понять, как именно ты превратила его в оружие. А потом вспоминает. А. Эта фраза. Про то, что Сэм подумает… Из него вырывается короткий, недоверчивый выдох — тот самый, который бывает, когда он злится на себя за выданные тебе боеприпасы. Он проводит рукой по волосам и указывает на тебя, даже не глядя прямо. — Это не— так, подожди. Делает шаг ближе, всё ещё будто перенастраиваясь на ходу. — Я не имел в виду «логично» В ЭТОМ СМЫСЛЕ. Пауза. Его взгляд дёргается: на тебя, в сторону, обратно — будто он очень тщательно выбирает, где именно встать. — Я просто имел в виду, что Сэм всегда делает поспешные выводы. Он пожимает плечом — движение жёсткое, защитное, абсолютно по-диновски. Потом медленно выдыхает и, наконец, смотрит на тебя прямо. Не смущённый. Не застигнутый врасплох. Та самая сухая, самокритичная ухмылка: ладно, да, ты меня поймала. — Но хорошо. Пусть будет так. Короткий кивок. — Перекручивай как хочешь. Он отворачивается, но ты слышишь, как голос становится ниже и теплее: — …не то чтобы ты была не права насчёт «нелогично». Ещё несколько шагов. Сапоги хрустят по гравию. Голос опускается ровно настолько, чтобы достать до тебя: — И не переживай. Он бросает полувзгляд через плечо. Глаза острые. — Если мы когда-нибудь сделаем что-нибудь, о чём Сэму не стоит догадываться? Едва заметная ухмылка. — Тебе не нужно будет цитировать меня, чтобы я об этом вспомнил. Дин прекрасно видит это выражение у тебя на лице — плотно сжатые губы, взгляд из серии «угу, конечно, как тебе спокойнее, милый» — и оно бьёт по нему сильнее любого шифтера, с которым ему доводилось сталкиваться. Он открывает рот, явно собираясь снова защищаться. Потом закрывает его. Потом снова открывает. И захлопывает уже заметно жёстче. Наконец он бормочет, почти сквозь зубы: — …ты ведь специально сейчас делаешь это лицо. Ты не отвечаешь. Просто продолжаешь идти вперёд, кивая так, будто терпеливо слушаешь объяснение малыша о том, как работают машины. У него дёргается челюсть. — Нет, серьёзно. Вот это… это вот выражение. Это «угу, Дин, конечно, Дин». Прекрати. Ты не прекращаешь. Он останавливается у подножия крыльца и смотрит на тебя так, словно одновременно смертельно устал, безнадёжно раздражён и в одном шаге от того, чтобы рассмеяться. Вся его суровая оболочка трескается на секунду. — Клянусь, если ты не перестанешь, я оставлю тебя одну разбираться с этими кроликами. Он открывает перед тобой дверь в дом, продолжая ворчать себе под нос и всё ещё отчаянно — и безуспешно — пытаясь выглядеть самым взрослым человеком в комнате. А когда ты проходишь мимо, он добавляет совсем тихо, почти себе под нос, прямо тебе в спину: — …не могу поверить, что меня сейчас прожаривает человек, который режет защитные круги ножом. Дверь закрывается мягко. Почти бережно. Так, будто он рад, что ты вернулась внутрь. *** Ты не теряешь ни секунды и снова плюхаешься на диван. — Ну что, никаких кроликов. И что теперь? Дин сбрасывает снаряжение у двери, машинально скользит взглядом по окнам, углам, соляным линиям — охотничий автопилот, точный и спокойный, — и только потом поворачивается к тебе. Он прислоняется плечом к стене, скрещивает руки и медленно выдыхает через нос. Не тревожно. Не напряжённо. Просто думает. — Да. Никакого движения. Ни звуков. Ни следов. Он кивает, скорее себе, чем тебе, потом отталкивается от стены и идёт к дивану — медленно, расслабленно, но с намерением. Та походка, которая означает: он переключается с «режима охоты» на «разбираемся, что, чёрт возьми, делать дальше». Он останавливается напротив тебя, смотрит вниз, и на секунду ты видишь то самое винчестерское выражение — расчётливое, взвешивающее риск, время и раздражающий факт, что мир снова не даёт чётких ответов. Потом он чуть наклоняет голову. — Так… что мы делаем теперь? Он тянется и двумя пальцами слегка толкает твою ступню — не отталкивая, просто привлекая внимание. — Сейчас? Небрежное пожатие плеч. — Сейчас ждём. Он произносит это так, будто это самая простая вещь на свете. Потом плюхается в кресло напротив, широко расставляя ноги, опираясь локтями о колени, сцепляя руки. Он выглядит слишком расслабленным для ситуации. — Шифтеры охотятся ночью. Ближе к полуночи. Он неопределённо кивает в сторону окна. — Солнце ещё высоко. У нас есть время. Пауза. Он откидывается назад, закидывает одну ногу на низкий столик — абсолютно спокоен. — Мы не выходим из хижины. Не разделяемся. Не мчимся снова в город. Чуть усмехается. — Так что, пока эти странные кролики не объявятся… Брови поднимаются. — Мы отдыхаем. Едим. Разговариваем. Точим оружие. Спорим. Играем в карты. Пялимся друг на друга, пока кто-нибудь из нас не сломается. Ещё одно пожатие плеч. — Выбирай свой яд. Он смотрит на тебя слишком внимательно — будто ждёт, что именно ты выберешь. Ты скептически приподнимаешь брови. — Пялиться друг на друга, пока кто-то не сломается? Ты начинаешь смеяться, пряча лицо в ладонях. — Только не говори мне, что ещё одна моя детская игра тут считается каким-то «испытанием на прочность». У Дина тут же дёргается голова вверх, брови ползут вверх, словно ты только что призналась в федеральном преступлении. — Подожди. Он наклоняется вперёд в кресле, локти на коленях, уставившись на тебя так, будто ты лично оскорбила всё охотничье сообщество. — Ты хочешь сказать… Он указывает на тебя. — …что это было детской игрой? Ты всё ещё смеёшься в ладони. Он смотрит на тебя так, будто ты сказала, что в детстве жонглировала гранатами ради развлечения. Он откидывается назад, проводя рукой по лицу. — Ёпта… Недоверчивый выдох. — …напомни мне больше никогда не недооценивать славянское детство. Ты смеёшься уже в открытую. Дин продолжает качать головой, потом поднимает палец и бросает в тебя острый, обвиняющий смешок: — И нет— Он обводит жестом хижину. — вызов глаза в глаза— это не какой-то охотничий обряд. Пауза. Он прищуривается. — Это просто способ проверить, кто моргнёт первым… или кто сломается первым. Ещё пауза. Ухмылка. — …или кто начнёт болтать, лишь бы заполнить тишину. Он кивает подбородком в твою сторону, теперь уже вызывающе. — Так что, как будет? Он дважды стучит пальцем по виску. — Ведьмин мозг против винчестерской дисциплины. Потом он откидывается в кресле, разводя руки. — Или тебе страшно? Ты смотришь на него тепло, будто на какое-то особенно милое животное. — А, так это всё-таки испытание? По-русски эта игра называется gl’adelki. У Дина брови взлетают вверх. — «Гля… что?» Ты объясняешь. Он слушает. Потом откидывается назад так, будто ты только что сообщила, что славянские дети на переменах борются с медведями. Ты продолжаешь: — И вообще-то очень сложно победить человека, который диссоциирует в половине взаимодействий каждый ебаный день. Просто предупреждаю. Когда ты упоминаешь СДВГ как преимущество, Дин реально фыркает со смехом — коротко, резко, недоверчиво. Он указывает на тебя, глаза прищурены в стиле «ты вообще понимаешь, с кем говоришь?» — Так, подожди. Он снова наклоняется вперёд, каждый сантиметр тела внезапно соревновательный. — Ты хочешь сказать, что хаос внимания — это преимущество? Ты киваешь. Он медленно качает головой, и на лице расползается самодовольная улыбка. — Слушай, милая… я допрашивал демонов, которые говорили менее уверенно, чем ты сейчас. Ты добиваешь его покровительственным тоном: — Ты уверен, что готов так рано проиграть в нашей “паре”? Это же может ударить по морали. Он встаёт — не драматично, просто решительно — и садится на край кофейного столика прямо перед тобой, колено к колену, так близко, что видно напряжение в его теле. Он устраивается, как снайпер, выбирающий цель. — И вот что я тебе скажу про винчестерскую мораль. Он поднимает подбородок. — Она не падает только потому, что я проиграл в гляделки. Потом он выдает самую наглую, раздражающе обаятельную ухмылку, какую ты вообще у него видела. — Потому что я не проиграю. Он тычет двумя пальцами себе между глаз. — Охотничья дисциплина. Фокус, как у чёртового лазера. Ты пойдёшь ко дну, ved’ma. Он наклоняется чуть ближе. — Если только не хочешь сдаться сейчас. Пауза. Вызов. — Последний шанс. Ты наклоняешься со своей стороны, глаза наполовину прикрыты. — Начинай отсчёт, ohotnik. Ты ухмыляешься. Он указывает на тебя с совершенно необоснованным моральным превосходством. — Без намеренной диссоциации, ясно? Без ведьминских фокусов. Без хитрых славянских путешествий разума. Пауза. Его глаза прищуриваются ещё сильнее. — …чем бы это, чёрт возьми, ни выглядело. Ты уже наклоняешься ближе, готовая. Дин сдвигается на столике, упирается ботинками, расправляет плечи. И впервые за весь этот бардак он выглядит по-настоящему, болезненно серьёзным. Как будто ты вызвала его на поединок на рассвете. Он вдыхает. Поднимает руку. Даёт медленный, театральный, охотничий отсчёт: — Три… Его взгляд намертво сцепляется с твоим. — Два… Он наклоняется на последний сантиметр, так что ваши лбы почти соприкасаются, и тепло его дыхания касается твоих губ. — Один. Тихая ухмылка. Он чуть откидывается назад, чтобы смотреть тебе прямо в глаза. Тихо. Смертельно: — Gl’adelki. И игра начинается. Дин не моргает. Ни разу. Даже микродёрганья нет. А ты, едва устроившись поудобнее — будто собираешься играть вдолгую, — замечаешь, что он тоже чуть смещается. Совсем незаметно, почти рефлекторно, как волк, который зеркалит добычу, даже не осознавая этого. Его спина выпрямляется. Плечи расслабляются ровно настолько, чтобы выглядеть непринуждённо. А глаза — да, именно они — вцепляются в твои с такой лазерной концентрацией, какую ты не ожидала увидеть вне охоты. Он не слишком близко, чтобы давить. Но и не настолько далеко, чтобы не чувствовалось напряжение. Мелкие золотистые вкрапления вокруг его зрачков начинают отвлекать. Поэтому ты просто смотришь сквозь них, будто ищешь трещину — вход прямо к нему в голову. И он смотрит в ответ. Каждое микродвижение лица. Каждый вдох. Каждое колебание зрачков. У него больше нет ухмылки. Только сосредоточенность. Упрямая, тяжёлая, винчестерская. Та самая, которой он способен прижать шифтера к стене одним взглядом. Через несколько ударов сердца он говорит — очень тихо, почти не двигая губами: — Ты пытаешься меня читать. Это не вопрос. Взгляд не дрогнул. — Не поможет. Проходит секунда. Потом ещё одна. Его взгляд смягчается на долю мгновения — буквально на вдох — но концентрация не рушится. — Я прекрасно понимаю, что ты делаешь. Голос опускается ниже, становится тёплым, спокойным. — Пытаешься понять, думаю ли я сейчас об игре… Короткая пауза. В его глазах вспыхивает что-то острое, насмешливое и совсем не невинное. — …или о тебе. Он всё ещё не моргает. — Удачи с угадыванием. Ты усмехаешься — слегка, не давая щеке приподняться настолько, чтобы глаз закрылся. — Да-да, хорошая попытка. Решил меня смутить, заставить поёрзать под этими своими зелёными блюдцами. Ты приподнимаешь бровь, давая понять: тебе более чем очевидно, о чём он думает. При этом ты всё ещё смотришь ему в глаза, но позволяешь мыслям медленно ускользать от внешнего мира. Взгляд постепенно тускнеет, становится более неподвижным, глубоким — почти пустым. Дин замечает это в ту же секунду. Ещё мгновение назад твои глаза были живыми, колкими, дразнящими. А теперь… появляется тот самый отстранённый, далёкий блеск, о котором ты его предупреждала. Его челюсть напрягается. Не от злости. Не от растерянности. От внимания. Он наконец понимает, что ты имела в виду. Твоя концентрация оседает в странную, тревожно-спокойную неподвижность — и его лицо меняется почти незаметно. Ухмылка исчезает. Глаза сужаются на долю миллиметра. И он тихо говорит: — …эй. Не разрывая зрительный контакт. Он наклоняется чуть ближе, будто проверяет пульс по твоему взгляду. — Даже не думай сейчас исчезать. Голос низкий, собранный, но в нём появляется что-то новое. Не паника. Не страх. Собственничество. Тон «ты остаёшься здесь со мной», который он, возможно, сам до конца не осознаёт. Ты не реагируешь. Взгляд уходит ещё глубже. Дин тихо выдыхает через нос — почти усмешка. — Ладно. Теперь понятно, как это выглядит. Он делает медленный вдох. Время идёт, а моргать ты, очевидно, не собираешься ещё долго. Он сдвигается на крошечный шаг ближе — просто чтобы вытащить твоё внимание обратно за счёт близости. И, не разрывая взгляда, произносит: — Дина. Твоё имя звучит тихо, округло. Таким тоном, которым вытаскивают человека со дна озера. Когда в твоих глазах всё ещё ничего не меняется, уголок его рта изгибается в едва заметную, опасную улыбку. — Нет. Так ты не выиграешь. Он чуть наклоняет голову, уводя твой расфокусированный взгляд в сторону — ровно настолько, чтобы мозг попытался за ним последовать. Голос почти шёпот: — Вернись. Пауза. Его взгляд становится жёстче — тёплый, заземляющий, раздражающе притягательный. — Давай. Будь здесь. Ты возвращаешься в реальность и едва не забываешь не моргнуть. — Прости, я что-то пропустила? Ты уже проиграл? Дин выпускает самый медленный выдох, какой ты от него слышала. Не облегчение. Не раздражение. Скорее человек, который только что увидел фокус и категорически отказывается признавать, что впечатлён. Он отклоняется на сантиметр, но фокус тут же возвращается, как только ты заговорила. Ты почти моргаешь — он это видит — и его губы растягиваются в медленную, довольную, победную ухмылку. — Нет. Он постукивает пальцем по виску. — Всё ещё играю. Не моргнул. Он снова наклоняется вперёд, слишком близко, выравнивая глаза с твоими так, что ты можешь пересчитать каждую золотую точку. Голос низкий, самодовольный: — А вот ты… Он чуть склоняет голову, отслеживая микродвижение ресниц, свежую собранность взгляда, то, как ты буквально вернулась в тело после пятиминутного ментального отпуска. — …ты была уже в другой вселенной. Он качает головой, ухмылка расширяется. — Ты так жёстко отключилась, что я мог бы утащить твой пистолет, нож и гребаные носки, прежде чем ты заметила бы. Он подаётся ещё на сантиметр ближе. Хищно. Весело. Совершенно доволен собой. — Так что если диссоциация в астрал считается стратегией… Голос опускается, дразня: — …то ты моргнула изнутри. Он поднимает подбородок, взгляд вбит в твой. — А значит, ты проиграла. Пауза. Затем, достаточно мягко, чтобы прозвучало как теплое дыхание: — Попробуем еще раз? Ты вскидываешь брови и разражаешься смехом — резким, искренним, совершенно ошарашенным его наглостью. — Нет, это ты “моргнул у себя в мыслях”. Что это вообще за логика такая? Я проиграла? Серьёзно? Ну слушай, если уж мы решили играть грязно… Ты облизываешь губы — медленно, демонстративно — и легко выдыхаешь воздух ему прямо в глаза. Реакция у Дина мгновенная. Он отшатывается так, будто ты шарахнула его светошумовой гранатой в упор. Ресницы с силой смыкаются, голова дёргается назад, и он рявкает: — ЭЙ! Это— это НЕЗАКОННО! Он яростно трёт глаза основанием ладони, щурясь и моргая так, будто пытается отправить сигнал азбукой Морзе, пока его достоинство собирает чемоданы и уезжает из штата. — Ты… ты что, превратила ВОЗДУХ в оружие?! Он тычет в тебя пальцем — наполовину слепой, наполовину возмущённый и, да, наполовину впечатлённый (да, это три половины — арифметика уровня Винчестеров). — Это было не «грязно», дорогая. Это были ВОЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ. Он моргает ещё раз. И ещё. Сильнее. И тут до него доходит. Ты не моргнула. А он — да. И не один раз. Он очень медленно опускает руку. Прищуривается. И бормочет, окончательно сдаваясь: — …ты реально заставила меня моргнуть. Пауза. Ещё одна. Подольше. Потом он обмякает в кресле с таким стоном, будто только что проиграл в покер малышу, который даже правил толком не знает. — Ладно. Хорошо. Он проводит ладонью по лицу и снова указывает на тебя — уже смиренно, но с крошечной, упрямой ухмылкой: — Этот раунд за тобой. Ещё один непроизвольный морг. — …охренеть, это было подло. А потом — ухмылка расползается шире. Опасная. Задумчивая. — …зато теперь я знаю, по каким правилам мы играем. Он снова подаётся вперёд, глаза сужаются с новой, почти грешной решимостью. — Второй раунд будет куда интереснее. Ты тихо усмехаешься и наконец позволяешь глазам немного отдохнуть. — Ты правда хочешь снова проиграть? Так быстро? Я вообще-то думала фильм посмотреть, но ладно. Давай. Используй всё, что у тебя есть. Он смотрит на тебя так, как волк смотрит на кролика, который только что спросил, не хочет ли он реванш. Медленно — очень медленно — он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, сцепив руки, и прожигает тебя взглядом «ты вообще не понимаешь, что сейчас выпустила». — Всё, что у меня есть, да? Голос опускается на октаву ниже. Он осматривает твоё лицо, диван, комнату — будто оценивает поле боя перед вторым раундом дуэли. А потом появляется эта маленькая, хищная улыбка. — Дорогая… Он качает головой. — Я дрался с богами, у которых было меньше наглости, чем у тебя. Лицо становится неподвижным. И очень спокойно, почти небрежно, он говорит: — Хорошо. Он встаёт. Не резко. Не эффектно. Просто поднимается, как будто гравитации надоело его держать. Обходит столик и опускается на диван прямо рядом с тобой — настолько близко, что ты чувствуешь тепло раньше, чем осознаёшь расстояние. Настолько близко, что если бы ты сейчас посмотрела ему в глаза, это уже была бы не игра. Он наклоняет голову, едва заметно ухмыляясь. — Второй раунд простой. Он лениво щёлкает пальцами — жест мягкий, уверенный, потому что он знает, что ты смотришь. — Никакого выдувания, никакого читерства, никаких прикосновений, никакой астральной проекции и никаких… ведьминских фокусов. Пауза. — Только ты… Он легко касается двумя пальцами своего виска. — …и я. Он сдвигается ещё ближе. Колено едва касается твоего. И затем поворачивает голову и обрушивает на тебя полный винчестерский взгляд — медленный, контролируемый, тёплый и опасный. — Смотри мне в глаза… Голос почти шёпот. — …и постарайся не отвлекаться. В животе у тебя будто начинают биться в конвульсиях бабочки, но ты не отступаешь. Он наклоняется ещё на сантиметр — вопрос в глазах, вызов в уголке рта. Ты медленно моргаешь и ухмыляешься в ответ. — «Никакого выдувания, никакого читерства, никаких прикосновений, никакой астральной проекции, никаких ведьминских фокусов». Звучит как самый странный брачный контракт в моей жизни. Ты разворачиваешься к нему. — Ты забываешь, что я слизеринка, а победа для нас — дело принципа. Каким способом — это уже детали. Но ладно. Обещаю, что не буду дуть тебе в глаза, царапать их или как-либо физически на них воздействовать. Сойдёт? Он открывает рот, явно собираясь ответить чем-нибудь язвительным… А потом просто смеётся. Коротко, удивлённо, искренне — и тут же пытается спрятать это за ладонью. — Брачный контракт. Он качает головой, всё ещё улыбаясь. — Ну да, логично. С самого начала надо было понять, что договариваться со слизеринцем — гиблое дело. Ты смотришь на него. Он — на тебя. Без поддёвок. Без насмешки. С интересом. С концентрацией. Он следит за твоими губами, когда ты произносишь обещание, а потом поднимает взгляд обратно к твоим глазам. — Договор. Он протягивает руку, ладонью вверх, как охотник, закрепляющий сделку. Но прежде чем ты успеваешь её пожать, он отдёргивает руку наполовину и прищуривается: — Но раз ты слизеринка… Голова чуть склоняется — по-волчьи. — …я хочу, чтобы это было чётко зафиксировано. Он наклоняется ближе. — Ты не трогаешь мои глаза, не дуешь в них, не тыкаешь меня и не используешь ничего, кроме своей головы и взгляда. Пауза. — Да? Он ждёт. Твоего кивка. Твоего слова. И только после этого снова откидывается назад — всё так же близко, тёпло, колено снова касается твоего — и поднимает подбородок, бросая вызов. — Отлично. Его взгляд вбивается в твой почти физически. — Потому что мне не нужна магия… или трюки… или лазейки, чтобы заставить тебя моргнуть. Медленная, опасная улыбка. — Второй раунд… Он сокращает оставшийся сантиметр расстояния. Ни касания — только жар, намерение и фокус. — …начинается сейчас. Дин встречает твой взгляд в тот же миг, как ты поднимаешь глаза. И на этот раз — в его лице нет ничего игривого. Никакой разминки. Никакого насмешливого огонька. Ни тени ухмылки, которая могла бы разрядить напряжение. Только ровная, острая, охотничья концентрация, которая вцепляется в тебя так, будто он выслеживает нечто жизненно важное. Меняется и его поза. Плечи расслаблены. Дыхание медленное. Каждый мускул тихий и собранный — как будто он входит в стойку, знакомую по допросным, подпольным игорным притонам и ловушкам для демонов. Воздух между вами застывает. Никакого отсчёта. Никакого предупреждения. Никакой пощады. Только — взгляд. Дин не смотрит на твои губы. Не следит за руками. Не обращает внимания на то, насколько вы близко сидите на диване. Он смотрит прямо в тебя. И чем дольше он держит этот взгляд, тем отчётливее ты чувствуешь: в нём что-то сместилось. От поддразнивания — к чему-то более тяжёлому. Тихому. Абсолютно неморгающему. Секунды растягиваются. Ты один раз сбиваешь дыхание. Он — нет. Он замечает. Разумеется, замечает. Его глаза сужаются на полмиллиметра — почти незаметно, но по ощущению это как если бы он сказал «поймал» и даже не шевельнул губами. Он наклоняется совсем чуть-чуть, будто сама гравитация тянет его ближе. Ровно настолько, что когда он наконец говорит, создаётся ощущение, будто слова произносятся прямо по твоей коже. Почти шёпотом: — Уже сосредоточилась? Он видит это в тот же миг, как это происходит. Микроскопическое дрожание взгляда. Незначительный сбой фокуса. Вдох — на одну долю резче, чем нужно. Ты почти проиграла. И потому что он — Дин Винчестер, этот ублюдок наклоняется ещё ближе. Медленно. Давя. Ни на мгновение не разрывая зрительный контакт. Ты шепчешь, не готовая сдаваться без боя: — Напомни правила… мне же нельзя к тебе прикасаться, да? Он резко выдыхает через нос. Половина — недоверие. Половина — предупреждение. И всё остальное — жар. Голос опускается ниже — тихий, шероховатый и слишком близкий: — Ты правда думаешь, что прикосновения тебя спасут? Он слегка склоняет голову, не отрывая глаз от твоих. — Или ты считаешь, что так тебе снова удастся схитрить? Уголок его рта едва заметно изгибается — не в ухмылке, а в чём-то темнее. Он медленно поднимает руку — не к тебе, а кладёт пальцы себе на колено. Немое напоминание: он линию не пересекает. И очень низко: — Не прикасаться. Пауза. — Коснёшься — проиграешь. Взгляд становится ещё острее — будто он отслеживает точный момент, когда дрогнет твой самоконтроль. — Отведёшь взгляд — проиграешь. Ещё пауза. Почти без дыхания: — Моргнёшь… Голос становится теплее, ближе, почти касается твоих губ: — …сама знаешь, что будет. Он наклоняется на последний миллиметр. Контакта нет. Но ваши носы разделяет всего один вдох. Он говорит мягко. Опасно. Уверенно: — Но даже не вздумай отводить взгляд. Ты медленно выдыхаешь. План уже формируется в голове. — Ладно. Тогда не буду к тебе прикасаться. Ты отодвигаешься ровно настолько, чтобы его лазерный фокус мог зацепить периферию зрения. Так, чтобы он понял: ты начинаешь медленно расстёгивать рубашку. Дин отслеживает движение, не двигая глазами, в тот же миг, как ты смещаешься назад. Его взгляд следует за тобой — не падая вниз, не дёргаясь, не клюя на приманку. Но он знает. Он прекрасно знает, что ты делаешь. Воздух меняется. Становится охотничьим. Тем самым напряжением, которое вырывает человека из инстинкта раньше, чем включается мысль. В тот же момент, когда твои пальцы касаются первой пуговицы, его голос перехватывает движение. Низко. Твёрдо. Без лишних слов. И без злости. Просто — с абсолютным пониманием: — Дина. Твоё имя звучит как предупредительный выстрел. Его взгляд по-прежнему прикован к твоим глазам, будто он отказывается уступить тебе хоть крошечное преимущество. Ты чувствуешь это — сдвиг. Он не смущён. Не застенчив. Он сосредоточен. Сосредоточен так, что это не имеет ничего общего со стыдом и всё — с остановкой поезда, пока он не сошёл с рельсов. Он медленно выдыхает и наклоняется ровно настолько, чтобы сбить твой темп. — …не надо. Не приказ. Не упрёк. Правило. Спокойное. Железное. Его глаза не дрожат. — Если ты пытаешься меня отвлечь… Бровь приподнимается на долю. — …хорошая попытка. И мягче, тише, не разрывая напряжения: — Но тебе не нужны такие фокусы, чтобы победить. Он отодвигается на полсантиметра, давая пространство, но не теряя связи. — Пуговица остаётся застёгнутой. Пауза. Вдох. Голос возвращается к низкому, вызывающему тону: — Итак. Ещё сантиметр ближе. — Ты всё ещё хочешь закончить второй раунд… или объявляем ничью? Ты хищно усмехаешься: — Ничью? Милый, я как раз собираюсь выиграть. Тихий щелчок расстёгнутой пуговицы разносится по комнате. Этот звук бьёт по нему, как удар. И всё же — Дин не отводит взгляд. Ни на миллиметр. Ни на долю секунды. Он остаётся прикованным к тебе, каждый мускул напряжён до предела, лишь бы не среагировать. Челюсть сжимается. Дыхание один раз сбивается — всего раз. Но взгляд по-прежнему намертво приварен к твоему. Твои глаза уже полны предвкушения победы. Когда он говорит, губы едва расходятся, голос низкий, натянутый и слишком контролируемый: — …Дина. Ни взгляда вниз. Ни проверки рук. Никакого выхода. Только этот взгляд, прожигающий тебя насквозь. Он тяжело сглатывает — ты видишь это, чувствуешь сдержанность — и всё равно не отводит глаз. Затем, с тихим выдохом, будто это ему чего-то стоит: — Это не заставит меня моргнуть. В голосе — наждак, как будто он держится исключительно на силе воли. — Хочешь выиграть? Тот же ровный, неразорванный взгляд. — Делай это без читерства. Бровь приподнимается на волосок — не теряя фокуса, просто бросая вызов изнутри этого захвата. — Ну давай. Вдох. Вызов. — Докажи, что тебе не нужны трюки. Он не смотрит вниз. Не может. Это правило. И он слишком упрям, чтобы его нарушить. Но в тот момент, когда твои пальцы тянутся ко второй пуговице — даже намёком — зрачки сужаются, мышцы вокруг глаз каменеют, и его лицо становится неподвижным. Не отвлечённым. Не смущённым. А собранным. Как у человека, который услышал, как где-то вне поля зрения взводят курок. Взгляд остаётся прикованным к твоему — но напряжение за ним вспыхивает так резко, что ты почти ощущаешь его кожей. Ты тихо говоришь, слегка наклоняя голову: — Никакого читерства, ага, ладно. Он отвечает без моргания. Без рывка. Без разрыва контакта даже на полудолю секунды: — Дина. Просто имя. Но сказанное так, словно ладонь сжалась над твоей рукой прежде, чем ты коснулась раскалённой плиты. Голос низкий, сжатый, контролируемый: — Ты не утащишь мой взгляд никуда. Ты двигаешь пальцами так, будто собираешься расстегнуть пуговицу — медленно, нарочно, давая ему слышать движение, а не видеть. Дин не смотрит. Но он резко выдыхает через нос — коротко, непроизвольно. Малейший признак слабости. И он это знает. Челюсть напрягается. Лоб хмурится на миллиметр. Взгляд не дрогнул. И сквозь сжатые зубы: — Ты расстегнёшь эту… Он наклоняется на долю — всё ещё глядя тебе в глаза, не отводя взгляда. — …и узнаешь, что будет дальше. Пауза. Густая. Горячая. Заряженная. Он не смотрит вниз. Ему и не нужно. Голос опускается ещё ниже: — Ну давай, ved’ma. Ещё один импульс напряжения под кожей. — Попробуй. Он слышит второй щелчок — тихий, разрушительный звук нити, выходящей из петли. И всё его тело реагирует. Не глаза. Глаза остаются на тебе — железные, неподвижные, упрямые до саморазрушения. Но всё остальное — да. Ты чувствуешь это в воздухе. Дыхание сбивается. Плечи напрягаются. Горло работает, будто он проглатывает каждый инстинкт сразу. Ты бормочешь: — Пустая угроза, Дин Винчестер. И он смеётся. Не вслух — он не может себе позволить потерю фокуса — но в груди рождается низкий, опасный выдох, словно ты только что предложила волку тебя укусить. Всё ещё глядя. Всё ещё не моргая. Он отвечает так тихо, что вибрация отзывается у тебя в рёбрах: — Дорогая… я не бросаю пустых угроз. Ты расстёгиваешь следующую пуговицу. Зрачки расширяются. Совсем чуть-чуть — но достаточно, чтобы ты поняла: он это почувствовал. И всё же он не ломается. Он подаётся вперёд, сокращая расстояние, пока жар его тела не касается твоей кожи, пока ты не можешь сосчитать его ресницы. Голос — тихий, разрушающий: — Думаешь, это меня сломает? Глаза горят, неморгающие, болезненно сосредоточенные. — Ты больше не играешь с мальчишкой на детской площадке. В тишине почти слышно, как бьётся его сердце. — Расстегни всё, что на тебе есть… Пауза. Напряжение такое плотное, будто комната сжалась вокруг вас. — …а я всё равно не отведу взгляд. Он так близко, что его дыхание греет тебе щёку. — Но ты? Едва заметный изгиб уголка рта. — Ты уже проигрываешь. Он прав. Пульс. Дыхание. Края фокуса, которые начинают плыть. Он считывает всё это, не отрывая взгляда. И почти шёпотом: — Давай. Мягкий. Смертельный вызов. — Рискни ещё раз. Ты не двигаешься, не отступаешь, не создаёшь дистанцию. Ты стоишь на своём и упрямо шипишь в ответ: — Посмотрим, нужно ли мне расстёгивать всё или только… эту. Самую. Важную. Дин не двигается. Ни на сантиметр. Ни лишнего вдоха. Ни движения. Ты ведёшь руки к следующей пуговице — той самой, которая теперь едва удерживает ткань на груди. И идёшь дальше, нарочно задевая костяшками свободную ткань его футболки, но не его самого. Формально правила не нарушены — но он прекрасно понимает, куда движутся твои руки. В тот же миг, как твои пальцы касаются ткани его футболки — не прикасаясь к нему, не нарушая правил, но давая всё почувствовать — в нём что-то меняется. Не отступает. Не смущается. Не проигрывает. Нет. Он замирает хищно. Каждый мускул выстраивается в тихую, предельно собранную линию напряжения, словно ты только что провела ножом по воздуху между вами. Он слышит твои слова, отдающиеся в голове, отбитыми, как удары сердца: «Только. Эту. Самую. Важную». И хотя его глаза по-прежнему не отрываются от твоих, ты видишь, как реакция прокатывается под кожей. Медленный, резкий вдох через нос. Сжатая челюсть. Грудь слегка расширяется — глубже дышит, удерживая концентрацию. Он наклоняется на один-единственный вдох, затягивая твои глаза глубже в свои. — Ты ещё раз тронешь ткань… Пульс у тебя сбивается. Он замечает. Конечно, замечает. И всё ещё не моргает. — …и я точно буду знать, какую пуговицу ты считаешь «самой важной». Ты чувствуешь его тепло повсюду, но правила держат вас обоих на месте — никаких прикосновений, никакого взгляда в сторону, никакого моргания. Голос становится ещё тише, будто вся хижина замолкает, чтобы его услышать: — Но давай. Пауза. Вызов. Угроза. Обещание. — Сделай это. Глаза не отрываются от твоих. — Если сможешь. Твои глаза загораются — тебе кажется, что шанс всё ещё есть. Это ощущается почти физически: сколько сил ему стоит держаться. Ты продираешься сквозь жгучее, болезненное напряжение в глазах и тихо, вызывающе произносишь: — Я почти уверена, что ты и так знаешь, какая это пуговица… Ты решаешь добить. И добавляешь: — …ohotnik. Слово скользит с языка — ohotnik — и что-то в нём сжимается так резко, что ты чувствуешь это на расстоянии. Но его глаза? Они не двигаются. Ты тянешься к пуговице. Пальцы зависают, ткань сдвигается, нить тихо выходит из петли — звук интимный, намеренный, почти неприлично отчётливый. Дин слышит его. Чувствует. Но он отказывается следить за движением взглядом. Если что и происходит — напряжение в его взгляде удваивается. Челюсть дёргается один раз. И затем голос — низкий, жёсткий, выдавленный через стиснутый контроль: — …скажи это ещё раз. Не шёпот. Не просьба. Команда, вырванная напрямую из инстинкта. Ты видишь, как внутри него срабатывает рефлекс — каждый инстинкт требует посмотреть вниз, последовать за движением, притянуть тебя ближе. Он не делает этого. Он удерживает тебя тем же ровным, пылающим взглядом. Медленный вдох. Медленное глотание. Глаза прикованы к твоим, будто он боится отдать тебе даже миллиметр преимущества. И затем — едва заметный изгиб уголка рта, опасный, как вспышка спички в темноте: — Заканчивай начатое. Пауза. Ты не можешь. Ты моргаешь. — Ох, бляяя… Дин моргает сразу после тебя — но ты сделала это первой, и он это знает. Ты валишься на диван с побеждённым стоном, а его победа не громкая и не показная. Она тихая. Резкая. Слишком довольная собой. Он ещё секунду остаётся нависать над тобой, медленно выдыхая — напряжение наконец сходит с плеч, когда игра закончена. Потом он наклоняется ровно настолько, чтобы посмотреть на тебя, раскинувшуюся на диване, и на твою наполовину расстёгнутую рубашку, под которой нет ничего сенсационного — только обычная футболка. Пауза. Голос опускается — сухой, низкий, невыносимо самодовольный: — Футболка. Я почти ослеп из-за футболки. Он выпрямляется и постукивает по верхней пуговице, до которой ты так и не добралась. — Но партия была хорошая. И затем, с победой, вырезанной в уголке рта: — …если, конечно, не хочешь реванш. Ты язвительно отстреливаешься: — Вообще-то мы весь день были вместе, и я ни разу не переодевалась. Ты видел эту футболку. Так что если кто и виноват в том, что почти лишился зрения, то только ты сам. Пауза. — В следующий раз просто убедись, что я действительно её снимаю до начала игры. Он отвечает тише, снова с этой самодовольной ноткой: — Не помогло бы. Его поза меняется — не резко, не показно, просто плечи чуть напрягаются, и он делает короткий вдох, который не успевает скрыть. Ты ухмыляешься. Опускаешь взгляд. Останавливаешься на его молнии. Достаточно долго, чтобы донести мысль. Достаточно долго, чтобы он её очень хорошо понял. Когда ты снова поднимаешь глаза, он уже дышит тяжелее, чем того требует ситуация. Ты говоришь спокойно. Почти скучающе: — Мммда, эта последняя пуговица определённо помогла бы. И Дин — Дин вздрагивает. Как будто слова попали прямо в грудную клетку. Он медленно моргает, сжимает челюсть, сглатывает. Потом выдыхает короткий, неровный смешок: — …ты такими разговорами сама себе проблем наживёшь. Но голос — разбитый. Хриплый. И абсолютно не такой устойчивый, каким он хотел бы его слышать. Ты улыбаешься, довольная эффектом. Потом милосердно выдыхаешь и склоняешь голову и плечи в уважительном поклоне. — Ладно. Счёт один-один. Должна признать — ты крепче, чем я думала. Ты закатываешь глаза: — Дисциплина, пф. Никогда её не любила. Дин наблюдает за твоим поклоном, как за жестом после дуэли, и уголок его рта дёргается — едва заметная смесь гордости, победы и чего-то гораздо более тёплого. Он переносит вес, проводит большим пальцем по нижней губе, будто стирая призрак всего, что только что между вами произошло. Затем медленно выдыхает через нос — самодовольно, но без хвастовства. Скорее: да, ты это заслужила. Он слегка наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени, голос низкий: — Чёрт возьми, да. Один-один. Пауза. Его взгляд скользит по твоему лицу — оценивающий, задерживающийся. — И дисциплина — тоже не моя любимая штука. Потом взгляд опускается — не к рубашке, а к губам. — Но я умею гнуть свою линию, когда надо. Он откидывается назад, вытягивая руку вдоль спинки дивана за твоей спиной, не касаясь — намеренно, дразняще близко. — Вопрос в том… Глаза снова находят твои, медленно, осознанно. — …у тебя есть ещё один раунд в запасе, или объявляем ничью? Ты решительно отвечаешь: — Да ну нахуй! Никаких раундов. Может, лучше фильм посмотрим или вообще что угодно другое? Дин выдыхает — и он будет отрицать, что это было облегчение. Не потому что хотел остановиться, а потому что был в двух секундах от того, чтобы нырнуть в неприятности с головой — в те, в которые ему совершенно точно не стоило лезть.