Глава 26 - Два Стула

Сэм просыпается ещё до рассвета — старая привычка, настолько древняя, что ни у кого из них вообще не было права нести её на себе. Он садится, проводит рукой по волосам и тихо, на носках, направляется к двери спальни, думая только о воде и, может быть, о том, чтобы проверить периметр. Но в тот момент, когда он приоткрывает дверь — он замирает. Комната залита бледно-синим предрассветным светом, всё вокруг мягкое, размытое, будто ненастоящее. И в этом почти-мраке Сэм видит нечто, от чего у него перехватывает дыхание. Дин. Сидит на полу. Спиной к ножкам дивана. Прямо под тем местом, где спишь ты — не подозревая ни о чём, свернувшись под пледом. Голова Дина опущена, глаза зажмурены, челюсть стиснута так сильно, что Сэм видит, как напрягаются мышцы даже с расстояния. Кулаки упираются в колени, костяшки побелели. Губы шевелятся в низком, сорванном ритме. Это не молитва. И не ругань. Что-то между мольбой и попыткой держаться. Сэм никогда раньше не слышал, чтобы Дин издавал такой звук. Он даже не знал, что его брат вообще способен на такой звук. И сразу же — даже не понимая слов — Сэм понимает всё остальное. Это не про монстров. Не про охоту. Не про опасность. Это Дин пытается не рассыпаться на куски. Это Дин сцепился с чем-то внутри себя, с оскаленными зубами и вонзёнными ногтями. И теряет позиции. Сэм остаётся в дверном проёме, почти не дыша, наблюдая, как поднимаются и опускаются плечи брата. Как Дин заставляет себя быть неподвижным, тихим, собранным — потому что разбудить тебя вот так было бы последним, за что он когда-либо смог бы себя простить. Сэму болезненно скручивает сердце. Он всегда знал, что Дин — это не только бравада, ухмылки и язвительные реплики. Он всегда знал, что его старший брат может рухнуть. Но это? Дин, который изо всех сил пытается остаться стальным, когда очевидно, что сейчас он сделан из чего-то куда более хрупкого? Это что-то новое. И это плохо. Сэм отступает назад. Тихо. Осторожно. Как будто может спугнуть раненого зверя. Он беззвучно закрывает за собой дверь спальни и прислоняется к ней, глядя в пустоту. Он понимает. Конечно, понимает. Дин Винчестер привязался — слишком быстро, слишком сильно, слишком глубоко. И теперь конец охоты приближается, как отсчёт до неизбежной боли, а Дин понятия не имеет, как, чёрт возьми, выйти из этого домика, не взорвав что-то внутри себя. Сэм тихо вздыхает и сжимает переносицу. Что он вообще может сделать? Как вытащить человека из того, во что он вошёл добровольно? Как помочь тому, кто боится помощи? Как говорить с Дином о чувствах, когда Дин скорее попытается провести над собой экзорцизм? Сэм не знает. Он знает только одно: Ближайшие несколько дней будут адом. Для вас всех. И каким-то образом — каким-то образом — ему придётся найти способ не дать брату развалиться прямо у него на глазах. *** Дин сидит на самом краю дивана, когда будит тебя — мягко, осторожно, почти бесшумно всем своим существом. Не трясёт за плечо, не приказывает вставать — просто проводит костяшками пальцев по твоей руке и шепчет твоё имя так, словно боится потревожить что-то хрупкое. Ты просыпаешься со своей привычной утренней аурой: «не разговаривай со мной», «не трогай меня», «вообще ничего со мной не делай». Но Дин гасит её одной фразой: — Закуски готовы. И самый охрененный план в нашей чёртовой жизни. Твой мозг переключается из режима утреннего гремлина в режим любопытного дикого зверя так быстро, что он почти смеётся. Почти. Он не смеётся. Не может. Потому что в тот самый момент, когда ты светлеешь — в глазах вспыхивает любопытство, просыпается азарт — Дин чувствует это как удар в грудь. Чувствует, как ложь, которую он прячет, подступает к горлу. Чувствует, как под рёбрами жжёт вина — потому что он ведёт тебя наружу, зная, чем на самом деле закончится этот «план». Он скрывает это хорошо. Ни трещины в голосе. Ни паники во взгляде. Только ровная, непроницаемая маска охотника — та самая, которую он надевает лишь тогда, когда до срыва остаются секунды. Ты уходишь собираться. Дин не двигается. Он сидит ровно там, где ты его оставила: руки сцеплены слишком крепко, спина выпрямлена неестественно, взгляд прикован к полу. Как человек, который готовится принять удар. Статуя, вырезанная из ужаса и решимости. Но в тот момент, когда ты возвращаешься — маска встаёт на место. Он встаёт. Он улыбается. Он ведёт тебя к двери. И там — у входа — ты видишь два деревянных стула и свернутую бухту верёвки. Тебе не нужны объяснения. Ты их не просишь. Пульс ускоряется, ухмылка расползается по лицу, и ты хватаешь верёвку обеими руками, как доброволец на ритуале. Дин это видит. Видит, как ты загораешься. И что-то сжимается в уголке его рта — не веселье, не удовольствие. Что-то похожее на горе. Он берёт стулья. Ты — верёвку. Вместе вы выходите наружу. Снаружи мир выглядит неправильно. Сэм уже на ногах — сапоги по щиколотку в жиже, которую он пытается отскрести лопатой от земли. Трупов нет. Только тёмные, полужидкие, полумясные лужи, которые слабо парят в утреннем холоде. Тонкая маслянистая плёнка блестит на грязи. Ты останавливаешься. — Это что, блядь, такое? — требуешь ты, ошарашенно. — Я думала, мы ближайшие пару дней будем расчленять тела и изучать анатомию шифтеров. А ЭТО, по-моему, слегка мешает, тебе не кажется? Фу. Фу, бля. ФУ. Сэм фыркает себе под нос, вытирая лоб. — Ага. Шифтеры. Они… э-э… тают. — Как желе, оставленное на солнце, — бурчит Дин. Ты морщишься, но потом машешь Сэму с улыбкой; он отвечает той самой мягкой, немного усталой ухмылкой человека, который по уши в работе и уже смирился с абсурдом происходящего. Но как только ты снова поворачиваешься вперёд — сосредоточенная, с верёвкой на плече, — Дин смотрит на Сэма. И правда накрывает Сэма мгновенно. Мрачность в глазах Дина. Напряжение челюсти. То, как он несёт эти стулья, будто это не дерево, а груз. Лицо Сэма смягчается — сочувствие, понимание, тяжесть. Он медленно кивает Дину: я понял, я рядом, я буду здесь, когда всё закончится. Дин не может кивнуть в ответ. Не может пошевелиться вообще. Он стоит так на один лишний момент — глотает, сжимая горло. Потом разворачивается и идёт за тобой. Дин объясняет план только тогда, когда вы уже глубоко под кроной, у основания гигантского дерева — так, будто это собор, выстроенный специально под этот момент. Сначала верёвка ложится тебе на талию — крепко, уверенно, выверенно. Узлы вяжутся руками, которые выглядят спокойными лишь потому, что он заставляет их быть такими. Когда он закрепляет первый стул у тебя за спиной, ты сразу чувствуешь, как меняется вес; спинка упирается между лопаток, давит плотной линией, словно странный деревянный панцирь, приросший к телу. Второй стул Дин несёт сам. На нём это смотрится почти естественно. Почти. Он подсаживает тебя к самой нижней ветке, обеими руками на бёдрах, направляя движение, пока пальцы не цепляются за кору. Потом он лезет следом — медленнее, тяжелее, весь состоящий из внимания и расчёта. Охотничий мозг мгновенно раскладывает всё по полочкам: твой баланс, дистанцию до следующей опоры, распределение веса с этим чёртовым стулом. Через каждые несколько веток он бормочет предупреждения — не резко, не раздражённо, а тихо и настойчиво, как человек, который не может иначе: — Не спеши со следующей. — Сначала левой держись. — Колено чуть смести… да, вот так. И ты слушаешься. Чем выше, тем уже становится мир: ветки подбираются ближе, воздух истончается. Стул за спиной время от времени задевает кору, цепляется за сучья, опасно смещается — и каждый раз рука Дина выстреливает вперёд, удерживая тебя ещё до того, как кто-то из вас успевает осознать движение. Он молчит, кроме этих коротких команд. Подозрительно тихий. Ты не видишь, как он иногда бросает взгляд вниз — резкие вспышки мыслей в глазах, шёпот о том, что было бы проще отпустить сейчас, позволить гравитации сделать то, чего он сам не может. Ты не видишь, как он давит эти мысли. Он продолжает лезть. Вы добираетесь до места, где висит стул, и воздух там ощущается плотнее, тяжелее — будто дерево тебя помнит. Дин останавливает тебя ладонью на спине и дальше всё делает сам. Он перерезает старую верёвку. Шепчет что-то себе под нос — тихо, интимно, может, прощание, может, тост — и сталкивает стул вниз. Вы оба слушаете, как он падает, ломая ветки, падает, падает… пока не раздаётся глухой удар. И тогда начинается работа. Дин отдаёт команды — ты выполняешь. Ваши тела двигаются в ритме, о существовании которого ты даже не подозревала. Не идеально, не по-братски синхронно — но достаточно близко, чтобы даже дерево будто бы одобряло, удерживая вас без протеста. Верёвка ложится петлями, затягивается, проверяется. Узлы тянутся, подтягиваются, прочищаются. Вы перемещаетесь между ветками с выверенной осторожностью — неуклюжие одинаково, но умелые так, что дополняете друг друга. В кроне висят два стула. Трон и сторожевой пост. Руки Дина — холодные, как металл, холоднее, чем должны быть, — смыкаются у тебя на талии, когда он удерживает тебя и помогает пересесть с ветки на сиденье. Он фиксирует верёвку вокруг тебя дважды, потом третий раз, проверяя каждый узел так, будто от этого зависит твоя жизнь. Так и есть. Он забирается рядом и опускается в свой стул с последним выдохом — длинным, измотанным, почти облегчённым. Потом он делает вид, что это просто необходимость. Он предлагает тебе локоть. — Для баланса, — говорит он. Но рука задерживается дольше, чем нужно. Пальцы едва заметно обхватывают твоё предплечье, словно удерживать тебя — это уже не часть плана, а часть его самого. Твой висок ложится ему на плечо; под ним его плечо буквально горит. Тишина тянется — для тебя уютная, для него невыносимая. Он пытается начать разговор трижды. Ты чувствуешь каждую неудачную попытку: по тому, как сбивается дыхание, как грудь поднимается и не опускается до конца, как пальцы один раз сжимаются на подлокотнике — будто он готовится к отдаче. Наконец он заставляет себя заговорить: — …охота почти закончилась. Голая правда. Нож, аккуратно положенный между вами. Он ждёт, пока ты поднимешь голову, и когда ты это делаешь, выдыхает, как человек, ступивший на тонкий лёд. Дин Винчестер говорит осторожно: — Когда мы с Сэмом закончим убирать остатки… когда всё будет сделано… мы не можем здесь остаться. Не надолго. Он сглатывает. — У нас есть другие дела. Охоты, которые нельзя игнорировать. Люди, которым нужна помощь. Места, где мы должны быть. Челюсть сжимается. — А ты… Вдох. — У тебя есть твоя жизнь. Твоя работа. Твой мир. Ты на это не подписывалась. Ни на что из этого. Он пытается отвернуться — не выходит. Его взгляд остаётся в твоём, даже когда голос становится ниже и грубее. — Я не хочу втянуть тебя во что-то, что может тебя убить. Это правда. Он чуть смещается, ветка скрипит, но он не отстраняется. — Но я ещё и… Горло сжимается. — Ты думаешь, было легко делать вид, что у нас больше времени, чем есть? Делать вид, что я не хочу— Он обрывает себя. Переформатируется. Дисциплина охотника включается просто для того, чтобы он мог продолжать. — Я о том, что обычно бывает так: охота заканчивается — мы уходим. Так мы делаем всегда. Так мы умеем. Ещё один вдох. Этот — дрожащий настолько, что ты чувствуешь его через плечо. — Но впервые за чертовски долгое время… Пауза. — …я не хочу просто уйти. Он держит твой взгляд так, будто дерево рухнет, если он его отведёт. И, собрав всё оставшееся мужество, делает первое предложение: — Если бы ты хотела… если бы ты выбрала… ты могла бы поехать с нами. Не просьба. Не приказ. Не обещание. Опасное, невозможное, разрывающее сердце предложение. И в тот же момент твоё тело замирает. Кровь будто проваливается вниз, словно гравитация резко усилилась. Дин это видит. Чувствует. Ошибается, принимая это за страх или отказ, который он, возможно, не переживёт. Но он ждёт. Дин Винчестер, который никогда не ждёт, ждёт тебя. Ты смотришь на него. Беспомощно. Потому что отвечать всё равно придётся. Ты отпускаешь ветку, за которую держалась, и теперь единственное, что не даёт тебе сорваться вниз, — его локоть. Ты кладёшь ладонь ему на щёку просто потому, что хочешь почувствовать его ещё хоть немного дольше и не знаешь, сможешь ли потом вообще. — Ты же понимаешь, что я не могу этого сделать… Его взгляд резко дёргается к твоему — вспышка паники такая сырая, почти детская. Его рука сжимает твоё запястье — бережно, но отчаянно. Он качает головой один раз, коротко, сломано. — …Войти в твой мир вот так. Не потому что я не хочу, не потому что я боюсь, не потому что я не готова. А потому что это его разрушит. Это бьёт по нему физически. Челюсть каменеет, горло сжимается, глаза сужаются — не от злости, от боли. Он почти говорит. Почти. Но заставляет себя молчать, потому что ты всё ещё касаешься его, всё ещё говоришь. Ты проталкиваешь слова сквозь сбившееся дыхание, сквозь ком в горле: — Ты как это видишь? Я, ты и Сэм в одной машине? Он всё время чувствует себя третьим лишним, потому что ты из кожи вон лезешь, чтобы Я им себя не чувствовала? Дин реально вздрагивает. Микро-откат, будто картина, которую ты описываешь, вонзается прямо в него. — А потом мы с ним дерёмся за место рядом с водителем? У него вырывается жалкая попытка хмыкнуть — сломанный юмор сквозь панику, — но он не может довести её до конца. Он смотрит на тебя так, словно ты соскальзываешь с ветки, и он не уверен, успеет ли тебя поймать. — Это разрушит вашу динамику. То, как вы работаете. Он закрывает глаза. Всего на мгновение. Долгий морг человека, который проглатывает вину, о существовании которой не подозревал. — И это не то решение, которое ты можешь принять один. Сэм — равная часть вашего партнёрства, и я не вижу, чтобы ему было комфортно, если чужой человек, которого он знает всего сутки, вот так ворвётся в ваши жизни. Это выбивает из него воздух. Он снова открывает глаза — темнее, с мольбой, раненые — и в тот момент, когда ты говоришь «чужой человек», его хватка на тебе усиливается. Не собственнически. Не требовательно. Просто от ужаса. Он ломается. — Хватит. Грубо. Неровно. Слишком честно. Он полностью разворачивается к тебе, одной рукой крепко удерживая тебя за талию, чтобы ты не потеряла равновесие на ветке, а второй поднимая твоё запястье к своей щеке — не отталкивая. Оставляя. — Перестань так себя называть. Ты больше не чужой человек. Голос натянут, края оголены: — Сэм тебя не ненавидит. Ему не некомфортно. Он просто… Дрогнувший выдох, поиск слов. — …переваривает. Так же, как и я. Он сглатывает. — И да, может, ты права. Может, это и правда всё сломает. Но это на мне, не на тебе. Это я тот, кто— Он обрывает себя, не готовый ещё выпустить это в мир. Твои глаза не дают ему спрятаться. И он выдавливает остальное, с дрожащим дыханием: — Я не хочу, чтобы ты входила в нашу жизнь вслепую. Я не хочу, чтобы ты что-то ломала. Или чинила. Я просто… Ты видишь, как он осыпается на пол-удара сердца. — Я просто не хочу тебя потерять. Тишина. Ветки поскрипывают на ветру. Его дыхание рваное, неровное. И потом — медленно, будто каждое слово режет его изнутри, — он продолжает: — Если ты не можешь поехать с нами… Пауза. Глоток воздуха. Взгляд прямо тебе в душу. — …тогда позволь мне остаться. Голос трескается на слове «остаться». Совсем чуть-чуть. Достаточно. — Дай мне остаться здесь. С тобой. Два слова. Его последняя карта. Его страх. Его желание. Его сдача. Его всё. Дин видит первый завиток твоей вынужденной улыбки — и ломается. Не громко. Не заметно никому, кроме тебя. Но внутри что-то срывается, как доска пола под слишком большим весом. Его рука сильнее сжимается на твоей талии. Челюсть сводит так, что она дрожит. Глаза — и без того мокрые — расширяются от ужаса. И тут ты произносишь его имя: — Дин… Он закрывает глаза. Одного твоего тона хватает, чтобы дыхание у него сбилось. — Ты бы это возненавидел. Глаза распахиваются снова — остро, злo, испуганно. Не на тебя. На саму мысль о том, что тебя можно потерять. — Нет— Но ты продолжаешь, и каждое слово бьёт ровно туда, где у него нет брони. — Несмотря на… всё, что было в твоей жизни… я думаю… ты любишь то, что делаешь. Я думаю… тебе это нужно. Он захлопывает рот на полуслове. Пальцы на секунду сжимаются сильнее. Ты видишь этот рефлекс — мгновенный, болезненный, как у человека, которого задели в жизненно важное место. — Ты не можешь остановиться просто потому, что чуж… Ты осекаешься, не договаривая слово. Но он всё равно его слышит. Он смотрит на тебя, застыв. Так, будто ты буквально сжала его сердце рукой. — Ты знаешь меня меньше недели. Он вздрагивает, словно ты дала пощёчину. Потому что да — это правда. И потому что нет — ощущается это совсем иначе. И признать это его пугает до костей. — Я знаю, что кажется, будто это вечность. Будто мы всегда были… я знаю. Но… Его пальцы скользят вверх по твоей спине, дрожа. Как будто если держать тебя крепче, твоя логика не сможет разорвать его изнутри. Он снова качает головой — медленнее, умоляюще. Без слов: не заканчивай эту фразу. — То, что сейчас между нами, — это… страсть. Желание. Взрыв… Его лоб непроизвольно прижимается к твоему. Он не может иначе. Близость к тебе — единственное, что не даёт ему рассыпаться. — …что-то дикое, первобытное… работающее на молекулярном, биологическом, химическом уровне… но эта стадия никогда не длится вечно. Что-то в нём трескается. Ты это видишь. Он резко вдыхает — так, будто воздух причиняет боль. И тут у тебя катятся слёзы — и смотреть на них для него пытка. Его рука соскальзывает с твоей талии к подбородку так бережно, что почти не ощущается. — Эй… эй… Голос сорванный, надломленный. Он хочет стереть слёзы, но рука зависает в воздухе — он боится сделать хуже. — Ты никогда. НИКОГДА не должен бросать свою жизнь ради такого… миража. Его лицо меняется целиком. Боль. Страх. Злость на себя. Злость на судьбу. Глубинный, дрожащий надлом, который он отчаянно пытается спрятать. Дыхание становится поверхностным. Он впервые отводит взгляд — потому что слово «мираж» бьёт одновременно как предательство и как правда. — Ты не должен бросать свою семью ради этого. Он сжимает глаза, будто от боли. Сэм. Бобби. Охота. Всё, из чего он сделан. Ты только что прошлась по каждому из этих пунктов одной фразой. Ты начинаешь рыдать — и Дин инстинктивно тянется к тебе, хватает за руку, пытаясь притянуть ближе, но останавливается на полпути. Пальцы сжимаются в пустоте. — Не плачь… пожалуйста… не плачь… Но это бесполезно. Ты пытаешься дышать. Собраться. И продолжаешь: — Если после того, как всё это выгорит… ты меня возненавидишь… я… я не переживу этого чувства вины. Его дёргает, будто его ударили под рёбра. — Возненавижу тебя? Он произносит это тихо, ошеломлённо, с ужасом — словно сама идея не укладывается в его вселенной. Его ладонь наконец ложится тебе на щёку, большой палец смахивает слезу, но он дрожит так сильно, что едва попадает. Ты снова всхлипываешь. А он стоит, словно его рвёт надвое: хочет обнять, боится повлиять на твой выбор, хочет забрать твою боль — и не может. И тогда ты говоришь: — Самое страшное в том, что… ты всё это время правильно говорил. Его дыхание обрывается. По-настоящему. — Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО тебя погублю… — Дина— Твоё имя срывается у него с губ как предупреждение, мольба, молитва и разбитое сердце одновременно. Ты продолжаешь, не в силах остановиться: — …так или иначе. И я… я не хочу быть тем, что причинит тебе боль. Это его убивает. Разрушает полностью. Глаза наполняются, он моргает, пытаясь взять себя в руки — не выходит. Его ладонь скользит к затылку, он тянет тебя ближе, пока ваши лбы не соприкасаются. Не поцелуй. Не притязание. Мольба. Голос почти не слышен: — Посмотри на меня. Ты смотришь. Он плачет. Не сильно. Не шумно. Но достаточно — одна слеза срывается и катится по щеке. Ему всё равно. Большой палец касается твоего подбородка. Он прижимается лбом к твоему лбу сильнее, якорясь. — Никогда. Никогда не говори, что ты меня погубишь, как будто это решено. Ты не сделала ничего плохого. Он тяжело сглатывает. — Ты ничего не разрушишь. Рваный вдох. — И ты не мираж. Его рука снова на твоей щеке — отчаянно, заземляюще. — Ты самое реальное, что было в моей жизни за последние годы. Ты закрываешь глаза и начинаешь дрожать, пытаясь удержать рыдания, чтобы он смог договорить. Следующие слова даются ему с болью — ты чувствуешь это в каждом его содрогании. — Если ты отталкиваешь меня потому, что тебе страшно… я понимаю. Голос срывается. — Если ты отталкиваешь меня потому, что думаешь, будто спасаешь меня… ты неправа. Его пальцы впиваются в ткань на твоём плече, как в единственную опору. — А если ты отталкиваешь меня потому, что на самом деле этого не хочешь— Он не может закончить. Последнее слово застревает у него в горле. Ты чувствуешь это. Его разбитость. Его борьбу. Его сдержанность. Тишина между вами раздувается во что-то огромное, дрожащее, трескающееся. Потом — медленно, болезненно — Дин отводит лоб от твоего всего на несколько сантиметров, всматриваясь тебе в глаза. Всё ещё на грани. Всё ещё здесь. — Скажи, что ты меня не хочешь, — шепчет он. — И я сейчас же спущу нас обоих вниз. В его глазах нет злости. Только распад, с которым он пытается выжить. — Просто скажи это. У тебя перехватывает дыхание. Он ждёт. Держась за одну фразу, которая либо спасёт его, либо уничтожит. И когда ты не можешь это сказать — когда губы дрожат, но звук так и не появляется — когда ты лишь едва заметно качаешь головой «нет» — Дин выдыхает, закрывая глаза, и снова опускает лоб к твоему, в чём-то между облегчением и агонией. Ты продолжаешь мотать головой, глаза судорожно сжаты, дыхание сбивается, а в груди поднимается злость. Дин едва успевает уловить этот сдвиг, как кулак врезается ему в плечо. Не настолько сильно, чтобы причинить физическую боль — но достаточно, чтобы вся его душа дёрнулась. Он издаёт короткий, ошеломлённый, болезненный звук — больше выдох, чем голос. И ты кричишь. — КАК. ТЫ. ПОСМЕЛ. Дин замирает. Просто замирает. Зрачки расширяются, дыхание сбивается, и его рука инстинктивно хватает тебя за талию, чтобы ты не сорвалась с ветки. Не чтобы остановить тебя. Чтобы удержать в безопасности. Он не защищается. Не отвечает злостью. Он принимает всё — каждый грамм твоей поднимающейся ярости — так, словно считает, что заслужил её. — КАК. ТЫ. БЛЯДЬ. ПОСМЕЛ?! Он тяжело сглатывает, челюсть дрожит, глаза блестят. Ты видела, как он смотрит в лицо монстрам, не моргнув. А это? Это вскрывает его грудную клетку. — Я ПОХОЖА на человека, который не хочет… тебя? Дыхание Дина ломается. Губы приоткрываются. Крошечное, мгновенное, отчаянное движение головой — почти мальчишеское в своей голой честности. Он пытается заговорить, но звук не выходит. Слишком тесно в горле. — На человека, который не хочет быть с тобой?! Грудь у него вздрагивает. Рука скользит к твоему затылку — не жёстко, не властно. Испуганно. Держась. Словно потерять контакт с тобой хотя бы на секунду — смертельно. Он шепчет, сипло, надломленно: — …Нет. Едва слышно. Почти не слово. Скорее признание. — ТЫ ЁБАНЫЙ ИДИОТ! Слеза, которую он так долго удерживал, наконец срывается и катится по щеке. Не потому, что ты его оскорбила. А потому что в твоём голосе боль. И она там из-за него. Ты отпускаешь его футболку — и на один миг ему кажется, что ты отстраняешься. Это разрывает его. Он не может скрыть это — ту долю секунды опустошения в глазах. Но потом — ты бросаешься к нему. Руки вокруг него. Крепко. Отчаянно. Окончательно. Дин издаёт звук, которого ты никогда от него не слышала — сломленный, облегчённый, захлёбывающийся выдох, идущий откуда-то из глубины раны. Его руки обхватывают тебя мгновенно и яростно: одна — вокруг талии, другая — за плечами, притягивая так, словно тебя могут оторвать. Он зарывается лицом в твои волосы. Держит так, будто ты — единственное, что не даёт ему рассыпаться. Дыхание дрожит с каждым вдохом. Ты чувствуешь это у своей шеи. Ты шепчешь, и в каждом слове — маленькая смерть: — Ты знаешь, что я права. Он сжимает тебя сильнее, пальцы сминают ткань рубашки, лоб опускается тебе на плечо. Один судорожный выдох — его ответ. Он не говорит «да». Не может. Это бы его сломало. Но его объятия говорят всё: я знаю. я знаю, что ты права. я всё равно не выношу эту мысль. И вы так и остаетесь. Подвешенные на ветке. Мир далеко внизу. Два тела, сцепившиеся, как будто вы переживаете один и тот же шторм. Минуты. Может, больше. Никто не двигается. Никто не дышит как следует. Боль всё ещё здесь. Страх всё ещё здесь. Но правда громче их обоих. Он хочет тебя. Ты хочешь его. И вы оба точно знаете, насколько это невозможно — и насколько неотвратимо. Тишина раздувается. Голая. Тяжёлая. Полная. И наконец Дин шепчет тебе в плечо — голос маленький, разбитый: — …не заставляй меня выбирать. Он напрягается в ту же секунду, как ты отвечаешь: — Я и не заставляю. В этом и проблема. Я не заставляю. Его пальцы сжимаются на спине твоей рубашки — не притягивая, не отталкивая. Просто держась. Словно он готовится к удару, о котором уже знает. И ты продолжаешь. Медленно. Тихо. Смертельно честно. — Я выбираю. Я выбираю тебя… таким, какой ты есть. Живым. И не разрушающим свою жизнь и всё, что в ней есть. Дыхание Дина вырывается глухим, раздавленным выдохом у твоей шеи. Это не принятие. Это сдача. Он прижимает тебя сильнее, руки смыкаются вокруг рёбер. Лоб утыкается в твоё плечо, будто он пытается исчезнуть в тебе — или не дать тебе исчезнуть из него. Ни один из вас не поднимает взгляд. Ни один не осмеливается. Потому что стоит вам увидеть лица друг друга — всё станет невыносимо реальным. Так вы и остаетесь, вцепившись друг в друга, как два человека, которые не хотят утонуть. Минуты тянутся. Десятки минут. Может, час. Никто не двигается, кроме дыхания — и даже оно причиняет боль. Наконец — медленно, мучительно — буря внутри вас обоих утихает настолько, что вы можете ослабить хватку. Не отпустить. Просто… ослабить. Чуть-чуть. Вы поднимаете лица — неохотно. И это бьёт, как выстрел. Два разбитых человека. Два сломанных выражения. Две души, распахнутые настежь. Тишина — как могила. Ты всё равно задаёшь вопрос: — Когда вы уезжаете? Челюсть Дина напрягается так, что дрожит. Он смотрит куда угодно, только не на тебя — на ветку, на верёвку, на свои руки, в небо. Не отвечает. Ты ждёшь. Он выдыхает, и всё в нём схлопывается внутрь, когда он проталкивает слова сквозь стиснутые зубы: — …Сэм говорит… мы можем закончить к завтрашнему утру. Это добивает тебя. И его тоже. Внутри всё пустеет — холодно — онемело. Боль превращается во что-то за пределами боли. Ты киваешь. Крошечное, мёртвое, послушное движение. Дин ощущает его как удар. Ты сглатываешь, голос тонкий, как бумага: — Я… я не знаю, что мне делать. Твоя рука слабо соскальзывает с его плеча. Ты едва держишься. — Я могла бы уехать прямо сейчас, попросить Сэма подбросить меня до города, если ты думаешь, что так будет… проще. Реакция Дина мгновенная. Инстинктивная. Будто его пронзили под рёбра. Он резко мотает головой — «нет» — ещё до того, как успевает подумать, его рука отчаянно сжимает твой затылок, почти дрожа. Голос вырывается сорванным, треснувшим, яростным от ужаса: — Не— Он вынужден остановиться. Сглатывает. Пробует снова. — …Не уезжай сегодня никуда. Большой палец дрожит у твоей кожи. Он смотрит на тебя — по-настоящему смотрит — взгляд разбитый, умоляющий, опустошённый. — Ты уедешь утром, — шепчет он, голос рвётся. — Со мной. С Сэмом. Не… не одна. Он снова качает головой — меньше, слабее. — Я не могу— Он дышит так, будто задыхается. — Я не могу смотреть, как ты уходишь в темноту. Ты спотыкаешься о слова, которые не следовало говорить: — Ты останешься со мной сегодня ночью? Это выбивает из него воздух. Дин замирает — слишком неподвижно — словно мир сделал ещё шаг к краю пропасти, на которой он и так стоит. Челюсть дёргается один раз, резко. И он кивает — крошечно, грубо. Тихо, сломанно: — …Да. Да, останусь. Без колебаний. Без путаницы. Только боль и уверенность, сплетённые вместе.