Глава 25 - Буп-буп-буп

Ты поднимаешься с дивана, потягиваясь, как довольная кошка. Сэм ещё раз шмыгает носом и бросает на вас обоих слабый, обиженный взгляд, а Дин в ответ стреляет в тебя той самой крошечной, гордой ухмылкой, которую всегда пытается спрятать, когда его младший брат растроган. Сэм снова вытирает глаза. Ты и Дин обмениваетесь самодовольным взглядом. И в комнате воцаряется то самое послегиблиевское спокойствие — тёплое, тихое, ленивое. Ровно в тот момент, когда тебе приходит в голову подойти к окну. Ты небрежно отдёргиваешь занавеску, ожидая всё того же покоя, всё той же тишины — и в следующую секунду у тебя каменеет весь позвоночник. Воздух выбивает из лёгких. «OH NIHUJA SEBE.» Слова вырываются сами — наполовину шёпотом, наполовину сорванным вдохом. Потому что по всей видимой дуге твоего защитного круга — полулюди, шифтеры, десятки их, движутся по идеальному, неестественному, безмолвному кольцу. Какие-то выглядят почти по-человечески. Какие-то — как животные, но неправильные. Какие-то застыли в полупереходе, в зловещей пародии на лица. Все они меряют шагами пространство сразу за невидимой границей, резко разворачиваясь каждый раз, когда натыкаются на неё, будто реальность там глючит. Мозг отказывается сразу это обрабатывать. И ровно в ту секунду, когда ты это произносишь, воздух за твоей спиной приходит в движение. Охотники оказываются рядом так быстро, будто ты их призвала. Дин — у твоего плеча, челюсть сжата, пистолет уже в руке; хищник включён на полную за одно сердцебиение. Сэм становится с другой стороны — высокий, собранный, арбалет поднят, лицо стерильно-деловое. Они видят то же, что и ты. Из груди Дина вырывается тихий, злой шёпот: — …сукин сын. Глаза Сэма сначала расширяются, потом сужаются — мозг уже крутит расчёты. Вы стоите плечом к плечу в свете окна — неподвижные, молча глядящие на невозможное кольцо почти-людей, нарезающих круги вдоль вычерченной ножом границы. Гиблиевского покоя больше нет. Пришла война. Ты стоишь у окна, как командир, оценивающий осаду: чудовища забили опушку, кружат вокруг невидимого барьера, двигаются под неправильными углами, в сбитых ритмах. Голос у тебя ровный, когда ты говоришь: — Так, как делаем? Выходим и зачищаем по часовой? Против? Или каждый берёт своё окно и зачищает сектор? Мозг Сэма мгновенно переключается в тактический режим. Он делает шаг вперёд, прищуривается, прикидывая траектории, линии огня, узкие места, количество— и тут Дин делает одно движение. Не показательно. Не шумно. Но быстро, окончательно, как проведённая по земле линия клинком. Он так резко встаёт перед тобой, что Сэм реально обрывается на полмысли. Дин не смотрит на монстров. Он смотрит на тебя. И слово падает тихо, ровно, без вариантов: — Нет. Ты моргаешь, ошарашенная абсолютностью отказа. Дин не смягчается. Не объясняет. Ты раздражённо и недоверчиво машешь рукой в сторону окна: — Да они там вообще безвредные. Они меня даже не увидят! Что это за охота, если я не уложу хотя бы одного? И вот тут в Дине что-то натягивается до предела — не злость, а нечто холодное, глубинное, защитное до опасной грани. Он сокращает дистанцию без колебаний. Сэм фиксирует это мгновенно — плечи напрягаются, дыхание сбивается, потому что даже он никогда не видел, чтобы Дин так менялся. Дин стоит прямо перед тобой — близко, неподвижно, излучая власть. Голос низкий, размеренный: — Ты. Не охотишься. Ты открываешь рот, чтобы возразить — Дин делает ещё полшага, словно закрывая воздух вокруг тебя. — Ты не выходишь за эту дверь. Ты уже набираешь воздух для протеста — и тут он поднимает руку, двумя пальцами цепляя тебя под подбородок и поднимая лицо к своему с безошибочной точностью. Не грубо. Не ласково. Бесповоротно. Глаза Сэма распахиваются. Тон Дина падает ещё ниже — тихое предупреждение, обёрнутое в сталь: — Ты не покинешь этот дом. Ни на секунду. Ни по какой причине. Ты втягиваешь воздух, чтобы спорить — пальцы Дина сжимаются ровно настолько, чтобы убить слова в зародыше. — Повтори. Воздух застывает. Ты пытаешься снова, раздражённо: — Дин, я— Он приподнимает твой подбородок на долю миллиметра выше — крошечная, безошибочная команда. Следующие слова дрожат от сдержанности: — Ты остаёшься. Внутри. Этого дома. Пауза. — Теперь скажи это мне. Сэм стоит, лишённый дара речи. Он не понимает, вмешаться ему или лучше спрятаться — потому что он никогда не видел брата таким. Ни на охотах. Ни в драках. Ни разу. И медленно, очень осторожно до него доходит: он наблюдает между вами нечто более опасное, чем охота на тех тварей снаружи. Дин не принимает твоё первое бормотание. Вообще. Ты бурчишь, хмуришься, мямлишь что-то, где формально есть слово «дом», а Дин лишь медленно прищуривается — терпеливо, холодно, пугающе спокойно. Он не повышает голос. Он просто подходит ближе и снова берёт тебя за подбородок тем самым с тем самым намерением, которое ясно даёт понять: сопротивление бессмысленно. — Ещё раз. Ты зло выдыхаешь сквозь зубы. Он удерживает взгляд. — Громче. Плечи у тебя опускаются. — Чётче. Ты сдаёшься. Ломаешься. Уступаешь — не потому что он давит, а потому что он ждёт, неподвижный и неизбежный. Ты повторяешь команду ясно и вслух: — Я остаюсь внутри дома. Только тогда он отпускает твой подбородок — медленно, размеренно. Один короткий кивок. Принято. И начинается сдвиг — Хозяин ослабляет поводья, Охотник встаёт на место. Дин поворачивается к Сэму; Сэм наконец выдыхает; между ними происходит тот самый тихий, безсловесный винчестеровский диалог. Дверь открывается. Охотники выходят в гаснущий свет. Ты остаёшься там, где тебе велели — у окна. Смотришь. И, боже. Какое зрелище. Два охотника движутся, как единый механизм — точно, тихо, беспощадно. Ты видишь, как Дин отслеживает, целится, стреляет — каждое движение острое, как лезвие. Он — слово, которое ты никогда не произнесёшь вслух — великолепен. Сердце застревает в горле, тело звенит от одного вида — от силы, от элегантности, от насилия в идеальном балансе. Ты смотришь, пока они не исчезают с другой стороны дома. На всё уходит около часа. Ты собиралась встретить Дина с праведным возмущением. На деле происходит вот что: ты светишься. Ты настолько переполнена восторгом, что он вот-вот выплеснется наружу. Дин видит это сразу, как переступает порог — потный, уставший, победивший. Он ловит выражение на твоём лице и тут же краснеет. Не просто краснеет — абсолютно смущается. Сэм замечает. Ухмыляется. Надёжно откладывает это в архив. Дин бормочет, не глядя тебе в глаза: — …Сэм сказал, что тебе хотя бы… ну… одного можно. И протягивает тебе пистолет. Ты загораешься, как рождественская ёлка в аду. Хватаешь обувь. Дин останавливает тебя коротким, четким жестом в сторону окна. Ты подлетаешь туда. Одинокая тварь всё ещё там — кружит, разворачивается, застряв в бесконечной петле сразу за границей вычерченного ножом круга. Ты открываешь окно. Целишься. Руки дрожат; Дин встаёт за спиной; Сэм — сбоку. Оба говорят одновременно. Сэм инструктирует: — Расслабь плечи, не блокируй запястья. Дин успокаивает: — Дыши. Совмещай прицел. Спина ровно. У тебя получится. Ты выравниваешься. Фокус. Выдох. Выстрел. Точно в голову. Тварь падает, как марионетка с перерезанными нитями. Ты опускаешь оружие. Оба Винчестера смотрят на тебя — Сэм с ошарашенным уважением, Дин — со странной смесью благоговейного восхищения и «о нет, теперь с ней будет вообще невозможно иметь дело». Ты ухмыляешься, как сам чёрт. Гордо поворачиваешься к ним. Поднимаешь пистолет. И говоришь: — Буп. *** Следующие несколько часов сливаются в нечто среднее между осадой и конвейером. Винчестеры постоянно скользят туда-сюда через дом — хватают оружие, перезаряжаются, переговариваются на ходу, снова исчезают во дворе — а ты дрейфуешь между ними, как уставший, упрямый домовой, которого невозможно выгнать. Сэндвичи появляются перед ними раньше, чем они успевают попросить. Кофе. Чай. Ещё чай. Тарелка со снеками. Вторая тарелка — когда Сэм забывает первую на подоконнике. Каждый раз, когда дверь распахивается, ты уже тут — с чем-то в руках, всучиваешь это им прежде, чем они успевают возразить. Даже Сэм в какой-то момент перестаёт пытаться говорить «тебе не обязательно—» и просто принимает кружку с рассеянным, благодарным кивком. Часы проходят. Проходят. Проходят. Ты прислоняешься к дверному косяку, когда они снова возвращаются — оба пахнут порохом, лесной землёй и взаимным заёбанным раздражением. Ты трёшь глаза, зеваешь и объявляешь: — Пацаны, я всё. Дальше без меня. Мне надо поспать. Оба охотника мгновенно замирают. Сэм кивает: — Ладно, конечно, ты— Ты поднимаешь палец. — Просто хотела предупредить о новом распределении спальных мест. Ты указываешь на гостиную: — Я — на диване. Потом на спальню: — А вы вдвоём — на кровати. Реакция — чистая Винчестерсквя классика. Сэм замирает с приподнятыми бровями. Дин говорит «ЧТО» всем телом, даже не произнося этого слова. Оба мотают головами. Оба открывают рот. И оба одновременно понимают, что ты слишком устала, чтобы с тобой сейчас спорить. — …Вообще-то, — неохотно признаёт Сэм, — тут буквально больше нет кроватей. Дин бурчит себе под нос что-то вроде «ненавижу этот план». Ты сонно машешь им рукой, как королева, отпускающая подданных. Дин колеблется всего мгновение, потом подходит ближе — Сэм стоит рядом, всё видит, но изо всех сил делает вид, что не видит ничего. Дин понижает голос так, чтобы слышала только ты: — Ты хорошо справилась. Пауза. — …Очень хорошо. Ещё одна. И совсем тихо: — Я тобой горжусь. Особенно тем, что ты послушалась. Твоя сонная ухмылка способна запитать небольшой город. Ты лениво хлопаешь его ладонью по груди — в духе «да-да, потом обсудим, иди дальше убивай монстров» — и плетёшься к дивану. Плед быстро тебя накрывает. Ты поворачиваешься на бок, выдыхаешь — и почти сразу проваливаешься в сон. За твоей спиной Сэм и Дин смотрят друг на друга в молчаливом, измотанном, слегка охуевшем согласии: «…мы правда сегодня спим в одной кровати, да?» Ты засыпаешь ещё до того, как они успевают решить, кто вооще в этом виноват ***. В домике воцаряется тишина — та особая, плотная тишина, которая приходит только после часов убийств. Сэм стоит у окна и смотрит на линию леса так, как врач следит за пульсом пациента. Дин напротив, прислонившись к раме, челюсть сжата так, будто сейчас треснет. Снаружи — неподвижность. Внутри — напряжение, стянутое в тугую тетиву. Сэм выдыхает. Тихо. Осторожно. — Дин. Дин не двигается. Сэм пробует снова: — Охота почти закончилась. Плечи Дина напрягаются, дыхание на мгновение сбивается — ровно настолько, чтобы Сэм это заметил. — …да, — отвечает он. Глухо. Шершаво. — Понял. Сэм ждёт, давая ему пространство. Дин добавляет, ещё тише: — Честно говоря… надеялся, что она затянется. Кривая, безрадостная усмешка. — Пару дней. Неделю. Чёрт, да хоть месяц. Брови Сэма поднимаются. Он не подшучивает. Не сейчас. — Мы не можем вечно избегать разговора о том, что будет дальше. Дин бурчит: — Я и не избегал. Сэм бросает на него взгляд. Дин сдаётся. — …Ладно. Может, немного. Сэм подходит ближе, понижая голос: — Дин, нам нужны варианты. Все варианты. Дин кивает один раз — неохотно, смиренно. Сэм начинает перечислять, спокойно и ровно: — Ничего ей не говорить. Уехать на рассвете. Дин вздрагивает, будто Сэм его ударил. Сэм сам же вычёркивает этот пункт. — Рассказать всё и всё равно уйти. Челюсть Дина каменеет. Сэм морщится. Тоже не подходит. — Рассказать всё и дать ей выбор. Дин смотрит в пол. Не отвергает. Не принимает. — Сказать минимум. Держать дистанцию. Пусть она сама задаёт условия. Дин тяжело сглатывает. — Соврать и исчезнуть. Дин никак не реагирует — реагирует Сэм. — Нет. Абсолютно нет. Дин проводит рукой по лицу, вымотанный той усталостью, которая бывает только у охотников и грешников. — Сэм… ни один из этих вариантов не кажется правильным. Сэм кивает: — Да. Но хотя бы теперь они лежат на столе. Дин смотрит в окно — на тишину, на край леса, на груды тел, на темноту, которая наконец перестала пытаться его убить. Его голос почти шёпот: — …есть ещё? Сэм качает головой. — Не хорошие. Тишина сжимается вокруг них. Варианты лежат между ними — сырые, тяжёлые, нерешённые. Дин смотрит в пол. Сэм наблюдает за ним. Дин не двигается уже целую минуту — просто стоит и смотрит на половицы, словно те вот-вот подскажут ему ответ, с которым можно жить. Челюсть сжата. Плечи заблокированы. Дыхание задержано. Сэм знает этот взгляд. Знает его слишком хорошо. Он прищуривается: — …Дин. Ноль реакции. Сэм подходит ближе: — Скажи это. Дин медленно моргает. Защитно. — Я ничего не сказал. Сэм фыркает: — Хочешь сказать. Так скажи. Горло Дина дёргается. Глоток. Вдох. Ещё один. Тишина. Сэм давит: — Дин. Тихо. Твёрдо. Младший брат — да. Но единственный, кого Дин слушает, когда правда начинает резать. Дин наконец поднимает глаза. Совсем чуть-чуть. Сэм смягчается: — Я здесь. Просто скажи, что думаешь. И что-то в Дине ломается. Не громко. Не заметно. Просто… достаточно. Хриплый шёпот: — …Сэм. Сэм ждёт. Голос Дина надламывается — едва заметно: — Думаешь… Он останавливается. Морщится. Продавливает это, будто физически больно. — …думаешь, мы могли бы… просто… Ещё один вдох. Резкий. — …взять её с собой? Это падает между ними, как признание. Как грех. Как молитва. Сэм замирает. Так неподвижно, что даже ночь снаружи будто ставит всё на паузу. Дин неверно читает тишину и сразу отводит взгляд. — Забей. Тупость. Неважно. Сэм резко отвечает: — Дин. Дин застывает. Сэм подходит ближе — без обвинений, без осуждения. Просто по-настоящему. — Это не глупо. Дин дёргается, словно глупо. Но Сэм не даёт ему уйти: — Та жизнь, которой мы живём… ты знаешь, что она значит. Ты точно понимаешь, о чём просишь. Дин несчастно кивает. Сэм продолжает: — И ты знаешь, что она не такая, как мы. Ещё один кивок. И тогда Сэм спрашивает — осторожно: — Но ты думаешь не об охоте. Ты думаешь о том, что будет после. Дин не отрицает. Едва выдыхает: — …да. Долгая пауза, густая, как туман. Наконец Сэм говорит: — Если это вообще вариант… тогда остаётся только ещё один. Дин поднимает взгляд — уставший, преследуемый. Сэм ждёт. Дин проводит рукой по лицу, матерится себе под нос и заставляет себя сказать: — …а что если я останусь? Слова падают тяжело. Слишком тяжело. Такая тяжесть бывает только у правды. Сэм смотрит на него — глаза распахнуты, ошеломлённые кристальной, пугающей ясностью. Дин стоит, грудь вздымается слишком быстро, будто само произнесение выбило из него воздух. Никто не двигается. Никто не дышит. Между ними лежат два новых варианта: взять её с собой или он остаётся Невозможные. Опасные. Ничего не решено. Но изменилось всё. Ночь затаивает дыхание.