I том - «За сценой». Глава 1 - «Ошибка Символа Мира, 9 лет до UA»

____________________________

Солнечный луч, словно назойливый мотылек, пробивался сквозь тонкую ткань занавесок, выхватывая из полумрака комнаты танцующие в воздухе пылинки. Они кружились в причудливом вальсе, отражая золотистые блики, и словно вторили тихой, ненавязчивой мелодии, что витала в воздухе. Гостиная дома Мидория была воплощением идиллического уюта, пропитанная густыми ароматами поджаренных до золотистой корочки тостов, нежного мисо-супа и того особенного, едва уловимого тепла, которое рождается лишь в семьях, не знающих суеты и тревог. Это была безупречная картина семейного благополучия, тщательно выстроенная декорация, чья абсолютная гармония могла бы вызвать легкое, необъяснимое беспокойство. В центре этой пасторальной сцены, устроившись на мягком, ворсистом ковре, шестилетняя Изуку Мидория полностью погрузилась в свой собственный, маленький мир. Перед ней выстроились в стройный ряд яркие, узнаваемые фигурки всенародно любимых героев — могущественный Всемогущий, таинственная Тринадцать, пылающий Старатель, элегантный Бест Джинсист и многие другие, чьи подвиги вдохновляли миллионы. Но их многолюдное общество не трогало Изуку. Ее внимание было полностью поглощено игрушкой, покоившейся в ее маленьких ладонях — изумительным зеленым медвежонком, сшитым из премиального мохера глубокого, насыщенного изумрудного оттенка. Пушистый ворс, мягкий и густой, благородно отливал, словно переливаясь всеми оттенками драгоценного камня, меняя свой цвет в зависимости от прихотливой игры света. На изящной мордочке игрушки застыла нежная, почти трогательная улыбка, придавая ей особое очарование. Лапки медвежонка, выполненные из мягкого, бархатистого велюра, были украшены тончайшим узором из мельчайших мерцающих кристаллов, а вместо обычных глаз сияли два кабошона из натурального, прозрачного нефрита, придавая взгляду игрушки загадочную глубину и некоторую отстраненность. Этот удивительный медвежонок был не просто игрушкой, а дорогим подарком отца. Хисаши Мидория, глава семейства, часто отсутствовал, объясняя свои долгие и многочисленные рабочие поездки неотложными делами. Но, возвращаясь, он всегда приносил дочери нечто взамен — нежное утешение за свое отсутствие, своеобразную компенсацию за потерянное время. Помимо таких изысканных подарков, отец нередко пополнял ее коллекцию редкими, коллекционными предметами, посвященными различным героям, чьи образы он, впрочем, сам совершенно не разделял и к чьим подвигам испытывал лишь формальное, поверхностное отношение. Об этом отношении отца к героям, девочка знала прекрасно. На кухне, в уютной домашней атмосфере, задорно шкворчало масло на раскаленной сковороде. Инко Мидория, стройная и изящная, напевая под нос какую-то незатейливую мелодию из популярной рекламы, ловко раскладывала по белоснежным тарелкам воздушный, золотистый омлет. Она выглядела олицетворением тихого, безмятежного счастья: румяная, чуть полноватая, с большими, ясными глазами, в которых плескалось бесконечное, всепоглощающее материнское чувство. Инко была убеждена, что ей выпал самый счастливый билет в жизни: любящий, заботливый муж, чудесная, одаренная дочь, и, как следствие, идиллическая, безмятежная жизнь, исполненная радости и гармонии. Она совершенно не замечала, как порой Хисаши смотрел на нее — не как на любимую женщину, а скорее как на часть безупречно обставленной гостиной, на предмет интерьера, занимающий свое строго отведенное место. Для него она была идеальным фоном, создающим видимость нормальности и благополучия для «его проекта» — Изуку, ее драгоценной дочери. — Изуку, дорогая, завтрак почти готов! — раздался из кухни мягкий, ласковый голос Инко. Она обернулась, торопливо вытирая руки о белоснежный передник, и грациозно вошла в гостиную. Увидев дочь, она тепло, матерински улыбнулась. — Снова играешь с папиным подарком, милая? Ты же так хотела фигурку Всемогущего на прошлой неделе, а теперь даже не обращаешь на нее никакого внимания, не находишь? Изуку медленно подняла свои огромные, как два изумруда, зеленые глаза на мать и, прижав к груди мягкого медвежонка, ответила со всей детской серьезностью, которую только могла сделать. — Всемогущий — это, конечно, очень круто, мам, — сказала она, не отрывая взгляда от игрушки, — но папины подарки — они ещё круче. В этот самый миг, словно по чьему-то невидимому сигналу, дверь кабинета распахнулась с едва слышным скрипом. Дочь и мать, будто подчиняясь невидимой силе, одновременно устремили свои взоры к дверному проему. Лицо Изуку мгновенно озарилось самой счастливой, самой искренней улыбкой, а Инко одарила своего мужа, Хисаши, ласковым, обожающим взглядом. Из кабинета вышел Все за одного, спокойно поправляя воротник своей аккуратной рубашки. В его движениях сквозила какая-то особая, хищная грация, искусно замаскированная под легкую, будничную сутулость уставшего офисного работника. В глазах обывателей, друзей и коллег Хисаши Мидория представал лишь обычным служащим, чья работа требовала столь частых и продолжительных командировок. Но дома, в кругу семьи, он был воплощением спокойствия, сдержанности и незыблемого достоинства. — У моей маленькой звездочки, как всегда, отличный вкус, — мужчина подошел к дочери, его движения были плавными и уверенными. Он опустился на одно колено, положив свою крупную, сильную ладонь ей на голову, словно благословляя. Изуку засияла еще ярче, ее детское личико выражало неподдельное счастье. Для нее он был центром вселенной, ее миром, ее опорой. Она совершенно не видела в его глазах той холодной, расчетливой бездны, которая представала перед кем-либо другим, кто имел несчастье оказаться в его поле зрения. Для нее его прикосновение было символом защиты, а вовсе не скрытой угрозой. И она была уверена, что так будет всегда. Шигараки, отметив реакцию дочери, перевел свой хищный взгляд на Инко. Его лицо, до этого выражавшее нежность и отцовскую любовь, сохранило маску безупречного, любящего мужа — легкий наклон головы, вежливая, чуть тронутая улыбка. Инко, почувствовав на себе его взгляд, невольно покраснела от удовольствия, чувствуя себя самой счастливой женщиной на свете. Она и понятия не имела, что для него она — всего лишь удобный, почти идеальный инструмент, «инкубатор» для его величайшего наследия и безупречное прикрытие, создающее видимость нормальной семейной жизни. Он ценил ее полезность в воспитании Изуку, но не более того. Единственными живыми существами, к которым он питал нечто действительно похожее на искреннюю, пусть и извращенную, привязанность, были его дочь и его брат. — Снова уезжаешь, Хисаши? — в голосе Инко промелькнула тонкая нить грусти, когда она заметила его аккуратно собранный чемодан, стоявший у двери. — Работа не ждет, дорогая, — ответил он, даже не глядя на жену, его внимание, как всегда, вновь вернулось к Изуку, его истинной цели. — Послушай меня внимательно, Изуку. Для меня ты всегда будешь важнее всего. Помнишь, что я тебе говорил? — У меня будет самая великая судьба, — прошептала девочка, завороженно глядя на отца, словно зачарованная его словами. — Именно. Ты — моё величайшее творение. Ты будешь сиять ярче всех звезд на небосклоне, — он легко поцеловал ее в лоб, и на короткое, еле уловимое мгновение в его глазах вспыхнул странный, почти лихорадочный огонь, который тут же погас. Он поднялся, решительно поправил свой галстук и направился к выходу. Инко суетилась рядом, с заботой проверяя, не забыл ли он чего-нибудь важного, но Все за одного лишь вежливо, но твердо отстранил ее руку. — Я постараюсь вернуться к началу следующей недели, — бросил он уже из прихожей, — не могу же я пропустить день рождения своей самой милейшей дочери через несколько дней? — с легкой, едва заметной усмешкой закончил мужчина, покидая квартиру, и, как всегда, запечатлевая в своей памяти образ дочери, словно бесценную картину. Дверь закрылась с негромким, финальным щелчком. Инко вернулась к плите, снова что-то весело напевая, а Изуку, словно вернувшись из другого измерения, снова уселась на ковер. Она крепко сжала мягкую игрушку, чувствуя необъяснимое, трепетное волнение, словно предчувствуя что-то грандиозное и неизбежное.

__________________

Утро выходного дня в городе всегда казалось Изуку раскрашенным в пастельные тона. Солнечные зайчики, пробиваясь сквозь изумрудную листву раскидистых деревьев, играли на её лице, словно игривые котята. Город пробуждался к жизни под тихий шелест листьев и щебетание птиц. Инко, сияющая в своем любимом платье цвета молодой мяты, словно весенний цветок, крепко держала дочь за руку, пока они шли по центральному парку. Воздух был напоен ароматами, сладкими, как сахарная вата, терпкими, как разогретый солнцем асфальт, и пронизан безмятежностью, какой бывает лишь в самые счастливые моменты детства. — Мамочка, смотри! — детский восторг вырвался из Изуку, когда она указала пальчиком на небо. Там, словно яркая комета, пролетал герой в сверкающем костюме, оставляя за собой едва видимый след. — Он такой быстрый! Инко улыбнулась, наклонившись, чтобы поправить выбившийся из аккуратной прически дочери локон. В её глазах отражалось безграничное материнское тепло, смешанное с легкой грустью. Она была счастлива. Её Хисаши, хоть и часто пропадал в командировках, обеспечивал им жизнь, о которой многие могли только мечтать. У них было всё: уютный дом, наполненный смехом и запахом свежей выпечки, спокойствие, которое дарила жизнь вдали от городской суеты, и эта маленькая девочка, её Изуку, её солнышко, её целый мир. — Да, милая. Герои всегда на страже, — мягко ответила Инко, стараясь вложить в голос всю ту уверенность, которую испытывала, видя, как её дочь восхищается теми, кто призван защищать простой народ. — Они следят, чтобы всему было спокойно, и чтобы мы могли наслаждаться такими чудесными днями. Но стоило им подойти ближе к оживленному торговому кварталу, где звонкий смех детей смешивался с гулом голосов, где витрины магазинов манили разноцветными товарами, как атмосфера начала стремительно меняться. Это было почти незаметно, как едва уловимая дрожь земли, как тихий шепот ветра, предвещающий бурю. Птицы в парке, что еще секунду назад заливались трелями, внезапно замолкли, словно услышав нечто, неподвластное человеческому уху. А затем, с громким хлопаньем крыльев, они разом сорвались с деревьев, устремляясь прочь от центра города, словно предчувствуя беду. Небо оставалось чистым, но на горизонте, там, где высились устремленные ввысь шпили небоскребов делового района, начал скапливаться странный, тяжелое марево, искажающее привычные очертания зданий. Инко инстинктивно прижала Изуку к своему бедру, её сердце забилось чаще. Она почувствовала, как маленькая рука дочери сжала её пальцы сильнее. — Наверное, строительные работы в деловом центре, — неуверенно произнес мужчина в костюме, стоящий впереди них. Его слова прозвучали натянуто, как струна, готовая лопнуть. Но его дрожащие руки, сжимающие смартфон, и бегающие по сторонам глаза говорили об обратном. Никто не смотрел на стройку — все взгляды были прикованы к горизонту. В небе, в паре километров от них, над самыми высокими шпилями небоскребов города, вспыхнуло нечто ярче тысячи солнц. Золотой сполох, такой ослепительный, что заставил всех закрыть глаза, разрезал лазурь небес. А следом, через мгновение, пришла ударная волна. Она не была разрушительной на таком расстоянии, но она несла с собой нечто более страшное, чем физическая боль — Страх. Холодный, всепроникающий, парализующий. — Ой, — Инко остановилась, прижимая руку к горлу, пытаясь унять внезапную дрожь. — Изуку, ты слышала? Что это было? Изуку не ответила. Она стояла, как вкопанная, её тело было напряжено, а глаза распахнуты. В этот момент мир для неё начал искажаться. Ощущения, привычные и понятные, внезапно стали чужими. Внутри её маленького тела, где-то в самом основании позвоночника, зародился холод. Сначала он был похож на покалывание тысяч крошечных иголок, словно сотни муравьев пробегали под кожей. Но за секунды это ощущение переросло в ледяной вихрь, который, казалось, захватил всё её существо. Её зрение внезапно стало пугающе четким, гиперреалистичным. Она будто видела каждую пылинку, танцующую в солнечном луче, каждую испуганную жилку на висках прохожих, каждый трепет листа на ветру. Но самое страшное, самое поразительное — она начала «чувствовать» людей. Не их эмоции, не их мысли, а их глубинную суть, их причуды, если можно было так выразиться. Проходящий мимо мужчина с причудой удлинения пальцев казался ей теперь не просто человеком, а тусклым, мерцающим огоньком, ограниченным в своем свечении. Пожилая женщина с причудой изменения цвета волос — крошечной, почти незаметной искрой, что могла лишь менять оттенки. Все эти силы, эти скрытые возможности, которые таил в себе каждый окружающий, вдруг стали казаться ей… доступными. Словно она стояла перед огромной витриной, уставленной самыми изысканными конфетами, и ей стоило только протянуть руку, чтобы взять любую из них. Это было завораживающе и страшно одновременно. — Мама… мне плохо… — прошептала Изуку. Её голос был тих, почти неслышен, но в нем звучала такая детская беспомощность, что Инко вздрогнула. Её маленькие ладошки вспотели, а в ушах нарастал странный гул, заглушающий крики толпы, смех и шум города. Этот гул исходил изнутри, нарастая, словно приближающаяся буря. — Изуку, что с тобой?! — Инко, забыв о страхе, который охватил всех вокруг, упала на колени перед дочерью. Лицо девочки стало неестественно бледным, словно выбеленным, а зрачки расширились до такой степени, что почти поглотили радужку, оставляя лишь два темных, испуганных озерца. — Тебе плохо? Дыши, солнышко, дыши! — нежные материнские руки прижали Изуку к своей груди, пытаясь успокоить, согреть. БА-БАХ! Второй взрыв был гораздо ближе. Небо в километре от них буквально раскололось, и ввысь взметнулся столб огня и обломков. Огромное офисное здание, еще недавно гордо возвышавшееся над городом, накренилось, медленно, словно в замедленной съемке, оседая в облаке пыли и кирпичной крошки, выпуская на волю души тех, кто в нем находился. — Всемогущий! Это место сражений! — закричал кто-то в толпе, его голос срывался от ужаса. Здесь был символ мира, но аура приближающегося злодея была сильнее их веры в героя. — Бегите к метро! В убежище! Спасайтесь! — Боже мой! — прошептала Инко. Не раздумывая, она подхватила Изуку на руки, словно пушинку, и, приподнявшись, бросилась прочь, пытаясь найти спасение. — Бежим! Скорее в укрытие! Паника вспыхнула мгновенно, как спичка, поднесенная к сухой траве. Люди метались, сбивая друг друга с ног, словно обезумевший рой пчел. Сирены завыли со всех сторон, сливаясь в единый, безумный стон, который, казалось, проникал в самые глубины души. Но Изуку, прижатая к плечу матери, смотрела не на разрушения, не на паникующих людей. Она смотрела на свои руки. Между её пальцами начали проскакивать тонкие, едва заметные черные молнии — те самые, что она видела у отца, когда он думал, что она спит. В центре ее ладоней стали возникать крошечные, пульсирующие черные дыры, словно крошечные порталы в иное измерение. Девочка почувствовала странный жар, который начал распространяться по ее телу, будто внутри нее пробуждалось нечто древнее и могущественное. Инко бежала, задыхаясь, прорываясь сквозь толпу в сторону подземного перехода, который должен был стать их спасением. Ее лицо было бледным, глаза полны слез, но не от страха за себя, а за Изуку. — Тише, тише, мы почти у цели! — Инко плакала, ее дыхание срывалось на хрип. — Держись, мое солнышко, держись! Она не понимала, почему её дочь так внезапно стала тяжелой, почему воздух вокруг девочки кажется наэлектризованным, словно перед грозой. Она чувствовала, как нечто потустороннее исходит от неё, пугая и тревожа. Они оказались на открытой площади перед торговым центром, когда небо над ними буквально разорвалось. Оглушительный рев, сотрясший землю, заставил их замереть. В этот момент над их головами пронеслось нечто, движущееся на сверхзвуковой скорости. Ударная волна, мощная и разрушительная, выбила стекла в ближайших магазинах, и стеклянный дождь посыпался на бегущих людей, заставляя их кричать и закрываться руками. Изуку увидела это четче, чем любой бинокль. Золотая комета — Всемогущий — наносил удары такой силы, что облака вокруг него разлетались в стороны. Его кулаки излучали чистую, невыносимую для Изуку энергию, которая ощущалась как физическая боль. Его лицо, искаженное напряжением, выражало решимость и ярость. А напротив него… Там была Тьма. Высокий силуэт, одетый в строгий деловой костюм, окутанный вихрями черной материи, которая, казалось, поглощала свет. Каждый его жест, каждое движение вызывало разрушения целых кварталов. Это был её отец. Но сейчас он не был тем добрым, любящим папой, который дарил ей игрушки и читал сказки. Он был чудовищем, извергающим проклятия и сталь, воплощением абсолютного зла. — Ты выглядишь уставшим, Всемогущий, — голос отца звучал пугающе спокойно, почти сочувственно. — Сколько еще ты намерен цепляться за этот хрупкий идеал? Посмотри вокруг. Ты разрушаешь город, пытаясь спасти его. — Замолчи… — выдохнул Всемогущий, сплевывая вязкую кровь. — Я не останавлюсь, пока всё ещё могу дышать. Я не позволю тебе и дальше отнимать чужие жизни! — Ты говоришь о жизнях? — Все за одного медленно развел руки, и десятки причуд внутри него начали пульсировать, деформируя его правую руку в гротескное сплетение мышц, костей и вольфрамовых когтей. — Я помню глаза твоей предшественницы, Шимуры Наны, перед тем как я оборвал её путь. Ты совершаешь ту же ошибку. — голос отца, усиленный десятком причуд, звучал так, что в зданиях вокруг Изуку лопнули даже внутренние перегородки, а стекла в домах на противоположной стороне улицы разлетелись вдребезги. — Но полагаю мне это на руку! — Все за одного! — громовой голос Всемогущего, усиленный его собственной причудой, разнесся над районом, заставляя вибрировать сами кости, проникая в самую душу. Изуку болезненно вскрикнула. Золотой свет Всемогущего был для нее физически болезненным, словно яд, стремящийся уничтожить саму ее суть. А черный вихрь, окутывающий отца, притягивал и одновременно отталкивал, вызывая странное, необъяснимое чувство тяги. В этот самый момент, девочка увидела в воздухе, парящего отца. На его лице была чистая злоба и ненависть, то, что она никогда, никогда не видела на его лице. Его глаза пылали холодной яростью. — Мама, пусти! Там отец! — Изуку начала вырываться из рук матери с такой неожиданной для ребенка силой, что Инко едва смогла ее удержать. Её маленькие ногти непроизвольно впились в плечо Инко, и в этот момент Инко вскрикнула — не от боли, а от странного чувства опустошения. На секунду её собственная причуда — притяжение мелких предметов — просто исчезла, словно её выключили. Всё, что висело в воздухе, все мелкие обломки, замерли, а затем с глухим стуком упали на землю. Инко в ужасе посмотрела на дочь. Глаза Изуку светились ядовитым изумрудным светом, а вокруг нее воздух пошел рябью, искажая контуры предметов. — Изуку… что с тобой? — голос матери дрожал, она от шока остановилась и обратила потресенный взгляд на дочь, пытаясь понять, что происходит. Но Изуку не слышала. Она не могла оторвать взгляд от битвы, разворачивающейся над её головой. Движения, за которыми было невозможно уследить, здания, рушащиеся под натиском сил, которые она раньше могла только представлять. Все это было представлено ее взору с такой ясностью, что захватывало дух. Всемогущий, что-то кричал её отцу, но она не могла больше это расслышать. Весь мир для нее сузился до этой схватки двух титанов. Воздух вокруг них, неожиданно, стал становиться горячим, словно они оказались в эпицентре пламенного взрыва. Инко, несмотря на страх, что сковал ее тело, несмотря на ужас, который заставлял сердце биться как сумасшедшее, не выпустила дочь. Она прижала ее к себе еще крепче, закрывая собой, когда земля под ними буквально вздыбилась. В этот момент Все за одного выбросил руку вперед. Из его пальцев вырвались десятки костяных шипов и энергетических лучей, стремящихся поразить Всемогущего. Всемогущий уклонился, и в ответ нанес сокрушительный удар, который, однако, попал мимо злодея. Вместо этого, он ударил в опору эстакады прямо над площадью, где находились Инко и Изуку. Многотонная бетонная конструкция, пронзительно заскрипев, начала крениться. — Изуку!!! — Инко рванулась вперед, отталкивая дочь в сторону, под защиту бетонного парапета фонтана. Она крикнула, пытаясь спасти свою дочь, даже ценой собственной жизни. Изуку, потеряв равновесие, упала на жесткий асфальт, больно ударившись плечом. Она обернулась и увидела, как огромный пласт бетона и арматуры, словно надвигающаяся гора, накрывает ее мать. — МАМА! — крик девочки утонул в оглушительном грохоте обрушения. Её голос не был слышен никому. Девочка, не чувствуя боли, бросилась к матери, к месту, где только что стояла Инко. — Я не отдам тебя… — шептала Инко, удерживая свое сознание на последнем издыхании, ее голос был слабым, прерывающимся. — Всё будет хорошо… Герои… Герои нас спасут… Изуку дотянулась до руки матери, торчащей из-под обломков. Ладонь Инко была еще теплой, но пальцы уже не сжимались в ответ. Изуку, ползла к руке матери, молясь всем богам, чтобы она ожила, чтобы она услышала её. Бой все ещё не заканчивался. Грохот, крики, свист ветра — все это сливалось в единую симфонию разрушения, но для Изуку существовал только этот искалеченный асфальт, эта искореженная арматура и эта неподвижная рука её матери. Внутри неё, в глубине ее существа, пробудившаяся причуда, эта новая, дикая сила, пульсировала, жаждая выхода, жаждая сражаться, жаждая мести. Но в этот момент, среди руин и хаоса, она чувствовала только опустошение и безмерную, всепоглощающую боль.

__________________

Мир умолк. Тишина, последовавшая за финальным аккордом Всемогущего, была не безмятежною — она представляла собой оглушающую, вакуумную бездну, в которой само время задыхалось. Изуку медленно открыла глаза. Первое, что она увидела, был серый маревый туман. Невесомая, мелкодисперсная пыль проникала в нос и рот, оседала на ресницах, превращая окружающий мир в призрачный, лишенный красок эскиз. Стоило ей попытаться сделать вдох, как грудь обожгло отвратительным вкусом цемента и горелого озона. Она лежала на боку. Ее левая рука была погребена под слоем мелкого щебня, но привычной боли не ощущалось — лишь пугающее, всепоглощающее онемение. Изуку, по миллиметру, сантиметр за сантиметром, начала высвобождать ладонь. Пальцы были испещрены мелкими порезами от стеклянной крошки, но кровь почти не выступала — раны моментально забивались пепельной субстанцией. — Мама… — ее голос слетел едва слышным, оборванным хрипом. Она повернулась. Рядом, под массивной бетонной плитой разрушенной эстакады, виднелся край нежно-зеленого платья. Тот самый, праздничный. Инко Мидория больше не подавала признаков жизни. Ее рука, тонкая и бледная, была вытянута в сторону дочери, словно мать в последние мгновения своей жизни тщетно пыталась дотянуться до своей единственной, самой дорогой «звездочки». Изуку не заплакала. Что-то внутри нее — крошечное, детское и непомерно хрупкое — просто выгорело в тот самый миг, когда золотой кулак героя обрушился на отца. В ее глазах, обычно сиявших светом, теперь отражалось лишь беспросветное, серое небо. Она с трудом поднялась на ноги, пошатываясь. Ее шатало, словно сорванный ветром лист. Вокруг беззвучно падал пепел. Он кружился в воздухе, словно зловещий, медленный танец, постепенно опускаясь на руины, на искореженные остовы некогда целых машин, на безжизненные тела людей, которые так и не успели понять, что же на самом деле произошло. Этот пепел напоминал ей снег из волшебных сказок, которые отец читал ей перед сном. Только этот снег не таял. Он душил. Изуку побрела вперед, словно в трансе. Примерно через сотню метров улица внезапно оборвалась. Там, где еще недавно возвышался величественный небоскреб, теперь зияла колоссальная, черная воронка. Края оплавленного бетона еще слабо светились вишневым жаром, оставшимся от чудовищного удара. В самом центре кратера не было ничего, кроме черной, вязкой копоти, свидетельствовавшей о невероятной силе разрушения. Изуку замерла на краю обрыва, крошечная и безмерно потерянная в этом ландшафте апокалипсиса. — Папа? — позвала она в оглушающую пустоту. Ответа не последовало. На дне воронки она различила лишь клочок знакомой ткани — кусок дорогого темного пиджака, вбитый в землю чудовищной мощью удара. Рядом тянулся длинный, безобразный след крови, уходящий в сторону темных канализационных люков. Отец исчез. Или был уничтожен. Для шестилетней девочки в тот момент это было абсолютное тождество. В этот момент, за ее спиной, раздался тяжелый, прерывистый хрип, словно кто-то отчаянно боролся за каждый глоток воздуха. Изуку резко замерла, ее тело сковало напряжение. Из-за обломков массивного рекламного щита, на котором еще красовалась ослепительная улыбка Всемогущего с надписью «Я здесь!», медленно выползало нечто. Это был мужчина. Его дорогой костюм был разорван в клочья, лицо залито запекшейся кровью, а одна рука безжизненно висела вдоль тела, словно неестественная кукла. Изуку помнила его. Она часто видела его рядом с отцом. Его глаза, налитые кровью и страданием, сфокусировались на Изуку. В них не было ни капли сострадания. Только животный, инстинктивный ужас и отчаянная, безумная надежда. Он узнал ее. Он знал, чья это дочь. — Ты… — прохрипел он, медленно протягивая к ней свою уцелевшую руку. — Малявка… Иди сюда… Ты должна мне помочь… Он не хотел ее спасать. Он хотел использовать ее как щит, как заложницу, как свой последний, отчаянный шанс на спасение. Его пальцы, костлявые и грязные, неестественно дернулись, и вокруг него воздух начал странно, маслянисто рябить. Это была его причуда — способность «смазывать» пространство, делая себя почти незаметным для окружающих. — Нет… не подходи, — Изуку инстинктивно отступила назад, к самому краю бездны воронки. Мужчина сделал резкий рывок. Его рука мгновенно вцепилась в ее тонкое плечо, пальцы болезненно впились в кожу. — Стой смирно! Я выберусь отсюда, а ты… В этот миг сковывающий Изуку первобытный страх внезапно сменился чем-то иным, более мощным и древним. Глубоко в ее ДНК, там, где раньше дремала ее собственная, еще не проявившаяся причуда, будто провернулся ржавый, забытый ключ. Сама природа ее скрытой силы взвыла от бешеной, первобытной жажды обладания. Моё. Это моё. Черные, пульсирующие молнии, похожие на трещины, разверзающиеся в самой ткани реальности, внезапно вспыхнули на ее нежной коже. Изуку не кричала. Она просто посмотрела на руку мужчины, вцепившуюся в нее. Мир вокруг них на мгновение замер, остановившись в диком ужасе. Мужчина внезапно захлебнулся истошным криком, который так и застрял у него в горле. Он почувствовал, как из его груди, из самой глубины его души, вырывают нечто жизненно важное, необходимую искру. Его причуда — «Искажение восприятия» — начала вытекать из него, словно вода, устремляющаяся в воронку. Через секунду мужчина обмяк, как тряпичная кукла. Его глаза закатились, он неловко повалился на пепел, превратившись в безвольную, пустую оболочку. Он больше не был «особенным». Он не был никем. Изуку стояла, тяжело дыша, ее маленькое тело сотрясалось от пережитого. Она смотрела на свои крошечные ладони. Между пальцами еще искрили остатки чужой, украденной силы. Она чувствовала, как внутри нее приживается новый «орган», новое, незнакомое чувство. Она теперь могла «смазывать» себя, могла исчезать из этого мира, становясь лишь едва заметным пятном на сетчатке глаза. Девочка замерла. Как она это поняла? Откуда это знание? Вдали послышался неожиданный звук. Она резко подняла взгляд. На фоне руин, в небе, появились силуэты спасателей. Они методично спускались вниз, бежали к выжившим, выкрикивая обнадеживающие лозунги. Где-то там, поддерживаемый, неизвестными для неё, медиками, стоял Всемогущий. Он тяжело дышал, его золотые волосы были слипшимися от крови, но на его лице была все та же ослепительная улыбку. Изуку посмотрела на свои руки, затем на завал, где покоилась ее мать, и на пустую воронку, где исчез отец. Боль оставила пустоту, которую тут же заполнила буря эмоций. Ненависть, недоумение, сомнения — это единственное, что она смогла осмыслить в хаосе, охватившем её. Все было разрушено. Её жизнь, её семья, её мир — всё сметено. Отец, которого она знала, оказался очень опасным злодеем. Мать погибла, не мысля, спасая её от падающей колонны, что обрушилась из-за Всемогущего. Пробуждение собственной причуды, что работает совершенно не понятным ей образом. Что ей делать? Как ей быть? Неужели идти к тем спасателям? А если они поймут, что она дочь злодея? Что с ней тогда будет? Её жизнь вне семьи и так была ужасной. Два года её считали безпричудной, изгоем, но теперь, когда её сила проявилась, и полиция об этом узнает… У неё не было раньше этих черных дыр, и они сразу поймут, что это как-то связанно с её причудой. Лишь благодаря авторитету отца, дальше игнорирования и насмешек не доходило, но что будет если все узнают, что она дочь злодея? Её жизнь же станет сущим адом! Ей никто не захочет помогать! Да и кто же её тогда возьмёт в семью, раз и мать, и отец мертвы? Семья Бакуго? Тетя и дядя конечно милы, но на вряд ли они захотят взять опеку над ней, особенно учитывая, что Каччан её ненавидет, а это значит что вероятнее всего она окажется в приемных семьях, но она этого совершенно не хочет! Слёзы градом хлынули из глаз девочки. Она обхватила себя руками, дрожа всем телом. Её взгляд невольно метнулся к герою, фигуре, которая всегда ставила спасение жизней превыше всего, всегда стремилась минимизировать ущерб, избегать жертв среди невинных. Почему же сейчас он поступил иначе? — Почему? — прошептала Изуку, глядя на разворачивающуюся картину. Она не может понять этого. Почему он так стремился убить её отца, даже если из-за этого пострадают другие? Невинные? Те кто не имеют никого отношения к происходящему? Почему?! Изуку с яростью топнула ногой, и со слезами на глазах наблюдала за происходящим. Она, на мгновенье замешкавшись, активировала украденную причуду. Ее силуэт в глазах спасателей дрогнул, «размылся» и моментально слился с серым, безжизненным пеплом. Она стала невидимой для их них, для их мира. Девочка начала свое движение прочь, исчезая в серой мгле. Медленно, словно застыв в безмолвном отчаянии, она ступала прочь, оставляя за спиной руины разрушения.