XXIII. Песня моря, прохладные улочки и сушеный инжир

– Похоже, он тебе и правда понравился, – с теплой, чуточку лукавой улыбкой заметила Агнес за завтраком. – Вчера весь вечер о нём говорила. – Очень! – мечтательно отозвалась Доротея. – Он… – она помедлила, подбирая слово, – настоящий. – Это высшая похвала, какую он мог получить из твоих уст, – серьезно сказал Иисус, заканчивая накрывать на стол. – Надеюсь, он ее оправдает. Предвкушение скорой встречи с Гелиодором не помешало Доротее пребывать в настоящем моменте, а не жить будущим. Она не теряла аппетит и не торопилась поесть поскорее, наслаждаясь вкусом тирских оливок, гиметтского мёда и спелого инжира из долины Рефаим – Агнес и Иисус никогда не экономили на качестве пищи и с детства учили дочь выбирать лучшее. Гелиодор тем временем уже стоял у калитки. Он пришел немного раньше назначенного часа и теперь ждал, глядя на цветущий розовый сад, изящное строение с большим северным окном, в котором можно было предположить мастерскую Доротеи, и простой, но добротный дом со светлыми стенами. Из открытого окна доносились голоса, но слов было не разобрать, и Гелиодор был этому рад – иначе пришлось бы отступить чуть дальше от калитки, чтобы не подслушивать чужих разговоров. – Ты, наверное, к дочке плотника? – предположил проходивший мимо немолодой мужчина, обращаясь к Гелиодору. – Не слишком-то надейся – она никого к себе не подпускает, – он укоризненно покачал головой. – Разборчивая девица, все для нее недостаточно хороши. – Я жду Доротею, – поправил Гелиодор, чуть выделив интонацией имя – бережно, без нажима, как нечто ценное, что нельзя оцарапать даже резким тоном. – И я подожду. – Дело твое, – пожал плечами сплетник и пошел своей дорогой, продолжая недовольно качать головой. Гелиодор остался стоять у калитки. Спустя некоторое время на пороге дома показалась Доротея. Увидев Гелиодора, она радостно помахала ему рукой. Через розовый сад девушка прошла без спешки, но и без нарочитой размеренности – так идет человек, знающий, что его ждут, и не сомневающийся, что его дождутся. Сегодня на ней было хлопковое платье цвета морских волн. По рукавам порхали вышитые ласточки оттенка темного лазурита, будто стремящиеся в небеса. – Доброе утро, – улыбнулась Доротея, выходя из калитки. – Доброе утро, – тепло отозвался Гелиодор. В тот день она повела его на побережье. Пенные волны с шелестом набегали на песчаный берег, а Доротея вновь казалась живой частью величественного пейзажа – в складках ее платья колыхалось море, в распущенных кудрях путалось солнце, а в глазах отражалось прозрачное ясное небо. Любые слова восхищения казались фальшивыми и неуместными рядом с этой дикой свободной красотой. – Я люблю приходить сюда по утрам, пока еще не жарко, – сказала Доротея, останавливаясь у воды. Она глядела на лазурную морскую гладь, расстилающуюся до самого горизонта. Гелиодор глядел на нее. – Слушать, как поет море. Когда я была маленькой, мы с мамой часто строили здесь замки из песка и придумывали истории про их обитателей, – Доротея улыбнулась воспоминанию. – А потом она чертила на песке эллинские буквы и учила меня читать. Гелиодор помнил, как он сам учился читать. Как получал удар тростью за каждое неверно произнесенное слово. Как спорил с учителем из-за бессмысленных заданий, требующих бездумного запоминания, а не глубокого понимания. Как всякий раз бывал наказан за это розгами, а на следующий день снова спорил. Но делиться этой горькой памятью с Доротеей не хотелось. – У тебя, должно быть, замечательная мама, – только и сказал он. – Самая лучшая, – тепло отозвалась Доротея. Солнце стояло уже высоко, и воздух постепенно наливался зноем. Доротея и Гелиодор вернулись в город, но не стали выходить к широкой главной улице и торговым рядам. Вместо этого они нырнули в извилистую сеть узких улочек, змеившихся через самую тихую часть городка между шумным центром и вольными окраинами. Даже в самые знойные часы здесь было прохладно благодаря густой тени, отбрасываемой тесно подступающими друг к другу домами. – Здесь так тихо, – негромко сказал Гелиодор, и удивление в его голосе смешалось с облегчением: когда Доротея повела его обратно в город, он ожидал шума и суеты торговых рядов, в лучшем случае спокойного ровного гула переулков, где жили лавочники и ремесленники и снимал комнаты он сам. – И эти улицы – такие спокойные и в то же время… – он замялся, подбирая слово, – непредсказуемые. Никогда не знаешь, куда повернут и к чему приведут. – Никто еще не описывал наш городок так поэтично, – Доротея рассмеялась, но смех ее был чистым, необидным. – А у тебя дома по-другому? – с любопытством спросила она. – Да, – задумчиво отозвался Гелиодор. – В Элладе всё по-другому. В Коринфе, где я вырос, улицы прямые и широкие, и ты всегда знаешь, куда они приведут. Это удобно, но иногда скучно, – он улыбнулся. – А еще – колонны, фасады домов… Всё как будто больше снаружи, чем внутри. Здесь всё… честнее. – Так странно… – проговорила Доротея. – Моя мама родом из Аркадии, но она рассказывала совсем другое – про горные родники, сбор винограда и пастушьи свирели… Наверное, Эллада тоже бывает разной. – Наверное, – согласился Гелиодор. Некоторое время они шли в уютном молчании, почти соприкасаясь плечами в узкой улочке. – А ты не скучаешь по дому? – спросила Доротея немного погодя. Ей, всю жизнь прожившей в одном городке, в одном доме, трудно было представить, как это: навсегда оставить родные места. Агнес часто рассказывала о своих путешествиях – о Египте и Сирии, о Крите, Кипре и Родосе, – но то был путь, а не оставление. Путь, полный открытий и приключений. Слушая рассказы матери, Доротея понимала: ей просто некогда было скучать. – Скучать можно лишь по тому, к чему был привязан, – ответил Гелиодор. – А я не был. Так уж вышло. – Разве так бывает? – искренне удивилась Доротея. Гелиодору вспомнились перекошенное гневом лицо отца, прочившего сыну будущее ритора, но никак не врача, и равнодушные слова матери: «Делай, как отец велит». Вспомнились крохотная комнатушка – вдвое меньше каждой из тех двух, что он снимал сейчас; скудная еда; часы изматывающей грязной работы помощника врача; обучение, едва оставляющее время на сон и служившее единственным якорем смысла в море одиночества и усталости; упрямое движение к цели – день за днем, шаг за шагом. – Бывает по-разному, – мягко отозвался Гелиодор. – К тому же, – он повернулся к Доротее, и его губы тронула теплая улыбка, – мне нравится здесь. Доротея не стала задавать больше вопросов, и он был ей за это благодарен. Не потому что говорить о прошлом было больно, но потому что своим рассказом он боялся сделать больно ей. – А твоя мама? – спросил Гелиодор. – Она скучает по Аркадии? – Нет, – Доротея улыбнулась. – Ей тоже нравится здесь. В юности мама много путешествовала. У нее была возможность выбрать любое место в мире. И она выбрала это. Не потому что здесь был папа – он уехал бы с ней куда угодно. А потому что здесь началась их история. Они говорят, что сначала нашли дом друг в друге – и только потом построили дом, где родилась я. – Похоже, твоим родителям очень повезло встретить друг друга. В голосе Гелиодора звучало тихое восхищение. Редко случалось видеть такую любовь, о которой с немыслимой, обезоруживающей естественностью говорила эта воистину иномирная девушка. – Они не могли не встретиться, – просто ответила Доротея. И они пошли дальше, скрываясь от палящего солнца в тени узких прохладных улочек. Художница из Иудеи и врач из Эллады, которые, конечно, тоже не могли не встретиться.

***

– Юная госпожа, – Аполлоний приветственно кивнул Доротее и с вежливым интересом взглянул на Гелиодора, предупредительно придержавшего для нее дверь книжной лавки. – Аполлоний, это Гелиодор, врач из Коринфа, – сказала Доротея, подходя к прилавку. – Гелиодор, это Аполлоний, книжник и друг нашей семьи. Гелиодор поприветствовал Аполлония легким кивком – простым, уважительным и исполненным достоинства. – Гелиодор, – задумчиво повторил старый книжник, изучающе глядя на молодого врача. – Доротея нечасто приводит ко мне гостей. Господин, должно быть, ищет что-то особенное? – в выцветших, но не утративших зоркость глазах Аполлония на миг мелькнули веселые искорки, словно он произнес очень тонкую, ему одному понятную шутку. – Я слышал, господин, что в твоей лавке есть заметки Диоскорида о минералах, – ровно ответил Гелиодор, – и хотел бы заказать копию. – Разумеется, – кивнул книжник, и в его взгляде отразилось уважение к человеку дела, ценящему свое и чужое время. Аполлоний внес заказ в свои учетные записи, которые с неизменной аккуратностью вел на восковых табличках, назвал цену, которую Гелиодор заплатил без торга, и проводил покупателей внимательным нечитаемым взглядом, как может смотреть лишь тот, кто видит куда больше прочих. Прежде чем дверь за ними закрылась, Гелиодору послышалось сухое, как шелест опадающей листвы, добродушное и словно бы слегка сентиментальное ворчание: – Как быстро растут чужие дети… – Давно вы знакомы? – с любопытством спросил Гелиодор, когда они покинули лавку. – Лет пятнадцать, – отозвалась Доротея. – Аполлоний помнит меня маленькой девочкой, не достававшей макушкой до прилавка, но уже тогда требовавшей лучшую эллинскую поэзию и трактаты о пигментах, – она рассмеялась. – Для него я навсегда юная госпожа. Они уже шли обратно через торговые ряды, когда Доротея заметила на прилавке со сладостями сушеный инжир. Перед мысленным взором возникло воспоминание, давно уже не ранившее, но всякий раз вызывающее печальную улыбку. С тех пор она тысячу раз ела сушеный инжир, и вкус его был по-прежнему сладок и желанен, но теперь, когда рядом с ней вновь шел человек, который ей нравился, инжир впервые за минувшие семь лет показался не просто инжиром, но вызовом – и ей, и ему. – Гелиодор? – позвала Доротея, замедлив шаг. – Да? – отозвался он. – Скажи, ты любишь сушеный инжир? – вопрос прозвучал необычайно серьезно. – Люблю, – кивнул Гелиодор, чувствуя, что за словами Доротеи кроется нечто большее, чем желание узнать его отношение к инжиру, хоть и не понимая, что именно. – А если бы я купила тебе сушеный инжир – что бы ты подумал? – глаза цвета прозрачного ясного рассвета глядели столь пронзительно, словно Доротея прямо сейчас решала судьбу своего спутника. – Думаю, мне было бы приятно, – с легким удивлением ответил Гелиодор. – Тогда подожди здесь, – попросила Доротея. И направилась к прилавку. Гелиодор наблюдал, как она покупает три свертка сушеного инжира. Один, видимо, собираясь отнести домой, убирает в небольшую поясную сумку из прочной, хорошо выделанной кожи с тиснением в виде ветви грецкого ореха, обнимающей розовый бутон. Второй открывает на ходу, живым, естественным движением закидывая в рот первый кусочек лакомства. А третий, вернувшись, протягивает ему. Доротея глядела испытующе и серьезно, и ее взгляд, казалось, проникал в самую душу. Гелиодор принял сверток из ее рук. – Спасибо, – его голос прозвучал почти торжественно, словно он проходил посвящение. Быть может, так оно и было. Лишь когда Гелиодор открыл сверток и, повторяя движение Доротеи, закинул в рот сушеный инжир, она наконец улыбнулась: – Вкусный, правда? – Очень. И они пошли дальше, наслаждаясь лакомством и продолжая прерванный разговор, – к лавандовой тропе, что вновь приведет их к ее дому.