XXII. Узнавание

К рынку вела широкая проезжая дорога, пыльная и шумная. По ней торговцы везли товары, а погонщики вели скот. Доротее она казалась душной, суетливой и неуютной. Гораздо больше она любила утоптанную тропу, петляющую вдоль каменистых склонов холмов. Под ноги здесь вместо пыли ложилась примятая трава, источающая на солнце легкий горьковатый аромат, а воздух был свеж и наполнен песней ветра. Эта дорога была длиннее, но светлее. Склоны холмов поросли дикой лавандой, колышущейся нежно-лиловыми облаками среди камней и благоухающей тонкой прохладной сладостью, умиротворяющей и ясной. Доротея любила эти цветы – их пронзительно-сложный оттенок, их живой аромат, их свободную бесстрашную натуру. Потому, заказывая у портнихи Марфы платье из нежного александрийского хлопка цвета бледной лаванды, девушка решила, что по рукавам непременно должны виться вышитые цветы – те самые, что дали название этому воздушному неземному оттенку. Проходя в этом платье вдоль поросших лавандой склонов, Доротея с особенной ясностью чувствовала себя частью бескрайнего дивного мира, раскинувшегося от моря до моря. Прежде чем свернуть с тропы к рынку, она сорвала веточку лаванды и вплела ее в свои локоны. Пурпур цветка засиял в темной меди ее волос, и это нежное, живое украшение было ей стократ милее тяжелого золота и жемчугов. С наслаждением вдохнув окутавший ее яркий пряный аромат, Доротея нырнула в торговые ряды. Она только закончила выбирать пигменты и собралась свернуть в соседний ряд, чтобы вернуться обратно к лавандовой тропе через менее шумную и более интересную часть рынка, время от времени предлагавшую ей удивительные дары вроде звездной лазуритовой кошки, вот уже семь лет живущей на кипарисовой полке в ее комнате. Но, похоже, сегодня дары поджидали Доротею именно здесь, среди шума, суеты и споров. Вокруг прилавка с лекарственными травами собралась возмущенная толпа. Одни защищали торговца, другие становились на сторону спорившего с ним молодого мужчины. Доротея прежде никогда не видела этого человека. Гладко выбритое лицо, совершенно вылепленные скулы, спускающиеся чуть ниже плеч волосы цвета воронова крыла, собранные в аккуратный хвост, и пламенеющие теплым янтарем глаза. Он выглядел нездешним, почти иномирным, и эта иномирность вызывала в Доротее смутное чувство узнавания, удивительное по отношению к незнакомцу, но при этом столь же неопровержимое, как знание, что за закатом следует рассвет. – Как тебе не совестно обманывать людей? – в голосе незнакомца звучала спокойная, ясная сталь. Единственный в толпе, он не срывался на крик, даже будучи зачинщиком спора. Так мог говорить лишь человек, твердо отстаивающий истину. – Они платят большие деньги, надеясь вылечиться, а получают бесполезный цветочный порошок. Эта пыль уже не годится даже для заживления ран. А если бы кто-то так же обманул твою жену или твою дочь? Убери это и не продавай больше. Или я буду стоять здесь весь день и каждому, кто подойдет к твоему прилавку, расскажу о разнице между шафраном и пересушенными ноготками. Вряд ли у тебя после этого хоть что-то купят. Я врач, а не торговец – мне нет выгоды лгать. Пристыженный торговец сгорбился, точно незнакомец хотел его ударить, хотя тот даже не жестикулировал, держась со спокойным уверенным достоинством. Он дождался, пока обманщик сметет с прилавка пыль пережженных на солнце ноготков, и лишь после этого развернулся, собираясь уйти, пока люди вокруг продолжали спорить, кто из них прав – врач или торговец. Доротее определенно нравился этот бескомпромиссно-честный человек, сохранявший самоуважение даже в пылу рыночного спора, готовый вступиться за чужое здоровье просто потому, что ему это по силам. – Ты хорошо поступил, что сказал людям правду, – спокойно произнесла она, когда незнакомец выбрался из взбудораженной толпы. В ее словах не было суетливого, пылкого восхищения – лишь простая констатация поступка, единственно верного в ее картине мира. – Хочешь, покажу тебе, где у нас продают лучшие травы? У незнакомца оказалась удивительно мягкая улыбка. – Буду благодарен, – ответил он, и в его ровный, приветливый тон не просочилось ни капли прежней жесткости. Казалось, за всё это время он ни на миг не утратил самообладания. – Я здесь всего несколько дней, еще не освоился. Только позволь мне нести твою корзину – она, наверное, тяжелая. – Не очень, – с легкой улыбкой, но без малейшего смущения отозвалась Доротея. Это не было кокетством – корзина с пигментами и впрямь весила немного. – Впрочем, я не возражаю. Когда корзина из ее рук перешла в руки незнакомца, девушка протянула ему раскрытую ладонь, как обыкновенно делали это мужчины, скрепляя важные знакомства или заключая сделки: – Я Доротея. Она смотрела на него, склонив голову набок, не стремясь скрыть интерес. Я узнаю́ тебя. Узнаёшь ли ты меня? Незнакомец на миг растерялся, в янтарных глазах отразилось легкое удивление человека, которого застали врасплох. Но его заминка длилась всего мгновение – даже самый робкий человек не успел бы почувствовать себя неловко. Вот он протянул руку в ответ и бережно, будто боясь сделать больно, пожал ладонь Доротеи. – Гелиодор, – представился он, слегка склонив голову. И они бок о бок зашагали по улице, оставляя за спиной обманщика-торговца и нестройно гудящую толпу. Доротея уводила нового знакомого всё дальше от беспокойного сердца рынка. Вскоре шум толпы остался позади. Впереди же показалась лавка аптекаря, прячущаяся в тихом переулке – старик Лазарь говорил, что лекарственные снадобья не терпят суеты. (Возможно, впрочем, дело было в том, что он начинал чихать, стоило ему случайно вдохнуть дорожную пыль.) Гелиодор не сразу заметил деревянную вывеску с изображением змеи, обвивающей ветвь. Признаться, на свою спутницу он глядел куда внимательнее, чем по сторонам. Доротея разительно отличалась от всех людей, кого Гелиодор встречал прежде – а людей он в силу профессии встречал немало. В ее поведении не было ни заискивания, ни высокомерия, лишь естественная живая уверенность человека, привыкшего быть собой и не ведающего иной жизни. Она выглядела взрослой – ей, должно быть, было около двадцати – и в то же время сохранялось в ее облике что-то незамутненно-детское. Быть может, дело было в ее непринужденной мимике, в том, как свободно она жестикулировала, когда говорила с особенным чувством. Или в веселых искорках, пляшущих в светлых глазах цвета полупрозрачной предрассветной синевы – глаз Доротея, к слову, не опускала, глядела прямо и открыто, не с вызовом, а с интересом. А возможно, всему виной была веточка лаванды, с очаровательной небрежностью вплетенная в кудри цвета спелого каштана, горящие медью на солнце. Ее платье, нежно-лиловое, совсем немного светлее лавандовой веточки в ее волосах, не отражало рассветный цвет ее глаз, но тонко оттеняло его. Хлопковое, украшенное вышивкой по рукавам, оно казалось слишком нарядным для простого похода на рынок, но естественность движений Доротеи, лишенная малейшего волнения о сохранности дорогого платья, не оставляла сомнений, что комфорт и красота для нее – такая же привычная часть повседневной жизни, как пшеничные лепешки на обеденном столе. При этом баснословно богатой и зазнавшейся девушка не выглядела – скорее довольной и счастливой, что с баснословно богатыми и зазнавшимися случается редко. Травы у Лазаря и впрямь были превосходные. Нашлись и правильно высушенные ноготки, и драгоценный багряный шафран, наполнивший прохладный воздух лавки горьковатым медовым ароматом, когда Гелиодор растер между пальцами хрупкую сухую нить. Молодой врач уважительно кивнул старому аптекарю и принял из его рук сверток лекарственных трав, аккуратно завернутых в тонкий, но чистый пергамент. Доротее и Гелиодору не пришло в голову распрощаться там же, возле лавки аптекаря. Не прерывая начатого разговора, Доротея неторопливо зашагала к лавандовой тропе, что должна была привести ее к дому, и Гелиодор пошел за ней, даже не задумавшись, что его комнаты в другой стороне. – Ты, должно быть, художница? – с любопытством спросил он, когда они шли вдоль поросших лавандой склонов. – Как ты понял? – искренне удивилась она. – Лазурит, малахит, охра, – со знанием дела, но без чванства перечислил Гелиодор, указав взглядом на ее корзину, которую по-прежнему нес в руке. – Но явно не из лавки аптекаря. – Не так часто встретишь человека, разбирающегося в пигментах, – улыбнулась Доротея. – Ремесло обязывает, – просто ответил он. – А ты читал записи Диоскорида о минералах? – оживилась она. – Я много слышал о нём, – серьезно отозвался Гелиодор. – Говорят, он очень талантлив и смотрит на мир куда шире прочих. Хотелось бы однажды увидеть его труд. – В нашей книжной лавке есть свиток с его заметками. Мама заказала для меня копию. Это, конечно, только фрагменты, но очень интересные. Например, он пишет про красную землю с Лемноса – она яркая, как киноварь, но не отравляет, а исцеляет от ядов. Доротея говорила увлеченно, взбудораженно, тоном человека, не поучающего другого, но стремящегося поделиться удивительным открытием. Гелиодор задумчиво кивнул. О противоядных свойствах лемнийской земли он, разумеется, знал. Но думал сейчас совсем о другом. Он глядел на Доротею – такую непосредственную, такую жизнерадостную, – и сама мысль о том, что эта девушка, легко шагающая в лавандовом платье средь лавандовых облаков, травит себя, растирая ядовитые пигменты, казалась невыносимой. – А ты… пишешь киноварью? – осторожно спросил Гелиодор, готовый получить отповедь о требующем жертв искусстве. – Никогда, – твердо ответила Доротея, и в ее светлых глазах впервые за время их короткого знакомства сверкнула сталь. – Я не пишу ядом. Гелиодор взглянул на нее с уважением человека, видевшего страдание и знающего его истинную цену. – Это достойное решение, – сказал он искренне и серьезно. – Я тоже так думаю, – кивнула Доротея. – Искусство должно приносить радость, а не боль. Они продолжали свой путь по лавандовой тропе, обсуждая минералы, способные стать и краской в руках художницы, и лекарством в руках врача. На душе у обоих было легко и светло. Казалось, будто они знакомы всю жизнь, и лишь продолжают разговор, прерванный день или два назад. – Мы еще увидимся? – спросил Гелиодор, когда они подошли к калитке, за которой цвели розовые кусты. В его голосе была надежда – прямая и честная, не отравленная ни самоуверенной навязчивостью, ни робким заискиванием. – Конечно, – ответ Доротеи был бесхитростным, без капли томного кокетства. – Хочешь, покажу тебе город? Увидишь, что у нас есть не только недобросовестные торговцы, – она хихикнула, – но и чудесное побережье, живописные улочки – обожала рисовать их в детстве. А еще мамин друг держит книжную лавку – там можно найти свитки со всего света, моя копия Диоскорида как раз оттуда. – Было бы чудесно, – улыбнулся Гелиодор. В его янтарных глазах плескалось солнце. – Тогда приходи завтра, на исходе третьего часа после рассвета. – Приду, – пообещал он. Гелиодор провожал взглядом идущую через сад Доротею – коронованная медью лавандовая дымка средь алого бархата розовых кустов. Иномирная – сказал бы он, если бы его просили описать ее лишь одним словом. Но ее иномирность не была эфемерной, недосягаемо-возвышенной – она была живой, земной и настоящей. Она была в свободе от общественных условностей и канонов живописи. Свободе, за которую Доротея не сражалась, но жила в ней, как в единственно возможной для нее среде обитания. Она пребывала в гармонии с миром, но прикасалась к нему с избирательностью гурманки, выбирающей солнечный гиметтский мёд, что пахнет пряным горько-сладким тимьяном (Гелиодор почему-то не сомневался, что Доротея предпочитает именно его и не соглашается на меньшее). Он глядел ей вслед, пока она не скрылась в доме. Затем развернулся и зашагал обратно, к тихому переулку на другом конце городка, где в день приезда снял две скромные, но чистые комнаты. Широкой пыльной дороге Гелиодор предпочел лавандовую тропу, петлявшую вдоль склонов холмов, – ту, которой вела его Доротея.